Надежда, мой компас земной

– Ну что, как тебе? Сильно все переврали? Мавуика посмеивается негромко и мотает головой. – Слова, может быть, и переврали, но события – нет, – она перелистывает страницу и присвистывает, разглядывая разворот, – ух ты! Тут даже я есть! И даже броню мою правильно нарисовали! Люмин, упираясь свободной рукой в подушку под собой, осторожно перегибается через ее плечо, рассматривает рисунок и фырчит. – Не сочти за укор, но броня у тебя была сомнительная. – Во-первых – это, как Вареса и Муалани говорили, для установления доминирования, – важно воздевает палец к небу женщина, зажав комикс за сгиб, чтобы не закрылся, – представь себе ситуацию: ты выходишь на арену во время Паломничества, а против тебя – полураздетый противник без единого шрама. Ты же сразу поймешь, что перед тобой сильный воин, до которого никто не смог дотянуться! Это отличный способ понизить мораль соперника! А во-вторых – от человека в платье до середины бедра слышу. Путешественница хрюкает, развеселившись, и побежденно жмет плечом: туше. – Моя одежда зачарованная, – предпринимает она попытку оправдаться, – меня невозможно порезать сквозь нее никаким оружием. Защищает лучше фатуйских экзоскелетов. – Зато закрывает только половину тела. – Твоя закрывает треть. – Так по мне тоже попробуй попади! Выиграла бы я Паломничество в тринадцать лет, не будь я верткой, как кристальная бабочка? – Если в тебя плюнуть заклинанием по площади или, еще лучше, по объему, как Госойтот огнем палил, то верткость не спасет. – Тебя тоже. Люмин, исчерпав все аргументы против брони Мавуики и за свое платье, в притворной обиде показывает женщине язык. Та, апогей взрослости, показывает язык в ответ. Оставленная без внимания Гудрун у Путешественницы на ручках недовольно кряхтит, грозясь вот-вот заплакать, и Мавуика тут же склоняется над дочерью и тянется забрать ее, торопливо нашептывая «ч-ч-чш», но Люмин ведет рукой над девочкой, легонько цокая языком, и за ее ладонью тянется полупрозрачный звездный след, отражающийся в ясно-голубых глазках; мгновение назад расстроенная малышка сразу же затихает, уставляясь на переливающуюся сине-перламутровую полосу, и тянет с глухим вяканьем пухлые ручонки к звездному облаку над собой, беззубо улыбаясь. Мавуика, успокоенно выдохнув, улыбается в ответ и прислоняется к Путешественнице плечом. Забытый на коленях комикс все-таки захлопывается с глухим шлепком, а потом что-то невидимое стаскивает его с человеческих ног и оставляет покоиться на подушке прямо у бедра. За закрытыми шторами палатки – конец декабря у подножья Драконьего Хребта, и слышатся подвывания вихрящегося меж фестивальных стендов промозглого ветра, но за ним звенят голоса – и бегунов, и остававшихся в лагере сокомандников, и зрителей; там Вареса что-то громко и воодушевленно втолковывает Минни – может быть, прыгает от счастья от того, что им вот-вот достанутся в подарок первые экземпляры нового издания «Пылающих сердец» (как же полезно иметь в друзьях Путешественницу, у которой в друзьях хозяйка издательского дома, усмехается в воспоминаниях Шилонен), – там Эмбер, такая же огневушка-поскакушка, бежит с Кли и Еимией запускать фейерверки – кто-то ответственный должен контролировать безопасность запуска! – и участники забега горланят песни, уже не глядя, кто из какой команды – а здесь, под плотным расписным навесом, она с Люмин читает комиксы про свою подругу, пока ее дочка пытается поймать полупрозрачные перламутровые туманности, стелющиеся из-под чужой ладони. Скажи Мавуике кто еще год с чем-то назад, что вот так все будет, она бы поверила наполовину – в то, что из Муалани вышел отличный новый Архонт, и в то, что Вареса поехала на другой край континента к друзьям устраивать международный забег, и в то, что во все это в последний момент втянули Путешественницу и Паймон – не поверила бы только в то, что она тоже будет посреди всего этого праздника жизни. Да еще и с дочерью. Два года назад она бы вскинула удивленно брови и рассмеялась беззлобно: и когда я умудрилась найти время на то, чтобы с кем-то начать встречаться и создать семью – или это приемная малышка? Чудеса какие. Как-как я ее, говорите, назвала? Гудрун? А из какого это языка имя? Год назад она бы фыркнула с мягкой горечью и скрестила бы руки на груди, отвернувшись, и ничего бы не сказала, но подумала бы – боги, если бы. Если бы. Как там ей Ситлали твердила – никогда не говори никогда? Права была, значит. Как обычно. Посмотри на меня, Фиетена, улыбается своей памяти Мавуика, посмотри, какое будущее выковала твоя настойчивая храбрость, посмотри на нас – твое дело живет. Прости уж, что без твоего разрешения, но я сказала Варесе и «Легиону», что если бы ты их видела, ты бы гордилась ими безмерно – но я думаю, ты не против. Ты бы вправду ими гордилась. Отринуть победу в соревновании ради спасения попавшего в беду соперника – чем не акт героизма? И не важно, что никто от Минни такого самопожертвования не требовал, потому что рядом были более опытные воины, которые бы все равно подоспели вовремя и спасли от монстров сбившегося с пути бедолагу – важно то, что Минни попыталась. Ты бы гордилась ею и ребятами. Твой дух живет, пусть и без Древнего Имени. Важно именно попытаться помочь... Мавуика бросает взгляд на Люмин. Та ведет рукой над Гудрун и вырисовывает пальцем в воздухе спирали, и звезды искрятся под ее ладонью, свиваясь в невиданные далекие созвездия и галактики, и девушка хмыкает с глухим весельем, наблюдая, как малютка вякает радостно и тянет ручки к блестяшкам, приоткрыв беззубый рот, и Мав сама улыбается тоже – тихое счастье больно сжимает грудную клетку в плотный комок; но вот только – с такого ракурса видно плохо, но Мавуика Люмин знает достаточно хорошо, чтобы разглядеть – улыбка у Путешественницы не достает до глаз. Леди Ар- Мавуика, запинается Вареса, отведя ее к краю лагеря и зябко сцепив прижатые к груди руки, и оглядывается воровато, словно боясь слежки, – пожалуйста, поговорите с ней – вы Путешественницу знаете гораздо лучше меня, вы больше с ней общались – я пыталась вывести ее на разговор, но она ни в какую! – а с ней что-то происходит, понимаете? Она молчаливая и тусклая совсем. Как выцветшая. Совсем не такая, как в апреле была, когда мы только познакомились. Стряслось что-то, но она молчит в тряпочку, а я, ну – я тонко не умею. Я боюсь, что напролом попру и она совсем закроется. Я ж даже не знаю, куда копать, чтобы переть! Неладное что-то творится, ворчит хмуро Ситлали, ловко плетя новый свиток ряд за рядом, спускает затекшую ногу на пол и кладет вторую щиколоткой на бедро, – злое. Люмин зачем-то сайгачить по Царству Ночи повадилась и души воинов на бой вызывать, да помногу раз – не до первой победы, а пока совсем лицом в землю не рухнет и встать не сможет; Вайоб мне во сне уже жаловалась, мол, загоняла себя Тумайни совсем, скажи ей охолонуть, а то надорвется так, и совсем уже нехорошо выйдет. Какая муха ее укусила и где ее с феечкой, дурных, теперь отлавливать, а то пока сами в гости не придут – черта с два чего узнаешь... Муалани, то упирая руки в бока, то принимаясь ими размахивать так, словно собирается взлететь, наворачивает круги по Палате Советников, звонко щелкая подошвой босоножек по каменному полу, и голубые косички исходят полупрозрачным паром, – что-то не то, Мавуика, что-то не то! Пару недель назад, когда вот еще декабрь только-только начался, я сначала вдруг почувствовала какое-то такое странное тянущее то ли одиночество, то ли что, как вот – как когда я с Атеей на празднике прощалась, понимаете? Вот такое! А потом через три дня – я засекала – все резко стало очень хорошо и правильно, так правильно, как никогда не было, а потом снова – р-раз! – и вернулось вот это одиночество, даже усилилось как будто бы, и оно до сих пор тянет, и я не знаю, что это! Я уже и к бабушке Ицтли ходила, спрашивала, но она только нахмурилась и сказала, что с небом что-то стряслось, а яснее она не видит. Это только у меня такое? Не у всего Натлана? Нет? Слава шести Вайоб и Владыкам, хоть не все так мучаются... Мавуика смотрит на Люмин. На встрепанные соломенные волосы. На потухшую красную сердцевину цветов. Различает, как та мурлычет себе под нос незнакомую мелодию. – Люмин, – тихо зовет она девушку, – к какому бою ты готовишься? Путешественница, мелко вздрогнув, замирает на вдохе со все еще занесенной над Гудрун рукой. Потом полу-оборачивается на Мавуику и хмурится, вопросительно мыча. – Ситлали рассказала мне, что ты недавно как вихрем промчалась по окраинам Царства Ночи и победила все души героев, какие нашла, и не по один раз, а помногу, – Люмин на этих словах по-странному виновато поджимает губы, опускает взгляд и кладет руку, неловко ее согнув, себе на ноги вплотную к животу, – и Шилонен с Варесой волновались за тебя и говорили, что ты сама не своя весь праздник. И сейчас ты тише обычного. – Паймон с Варесой улетела, поэтому и тише, – отшучивается тускло девушка, кося на нее взгляд. Мавуика только склоняет голову к плечу. Путешественница отводит глаза. – Муалани рассказывала мне, – продолжает женщина, – что в начале декабря она ни с того ни с сего ощутила сильное тянущее одиночество, а через три дня оно так же внезапно прошло, сменившись чувством правильности и радости – и вернулось в ту же ночь, усилившись в разы. Что произошло, Люмин? К чему ты готовишься? Люмин молчит, не двигаясь. Несколько тягучих секунд спустя она глухо вздыхает, аккуратно берет Гудрун на руки и протягивает малышку матери – Мавуика тут же забирает дочь и, едва та недовольно кряхтит, вновь грозясь заплакать от того, что ее куда-то унесли с коленок любимой тети (моя собственная дочь любит тебя больше меня, фыркнула однажды женщина – а Люмин только гордо усмехнулась: все, отныне это мой ребенок, я заберу ее в космос и улечу в далекие дали, и ищи-свищи меня; от похищения Путешественницу остановил только вопрос кормежки ребенка в условиях отсутствия молока), гладит ее мягко подушечкой пальца вниз от переносицы к кончику носа и нашептывает-мурлычет под нос колыбельную Ситлали, и малютка, закрыв глазки, успокаивается вновь. Девушка, лишившись живой ноши на ногах, зябко обнимает себя, пряча пальцы между боками и предплечьями, и горбится. – Видимо, Муалани почувствовала Коломбину, – полушепчет она, и женщина настороженно вскидывает брови: Коломбину? Третью Предвестницу?.. – точнее, когда она исчезла. Она ведь последней Лунной Богиней была, новой Морозной Луной, и, видимо, какая-то связь между Тейватом и Лунами, хоть и истончившаяся в край, осталась, вот Муалани, как Архонт, и почувствовала, когда ее не стало вовсе. Мы только-только вернули Коломбину в мир, она чуть не растворилась насовсем из-за того, что у нее не было причины существовать, она даже тело потеряла, я ее почуять никак не могла, и мы ее едва сумели вернуть – и Алиса подключилась, и Николь, и Варка, и Арлекино с Сандроне даже, мы вообще всех, кого в Нод-Крае наскребли, припахали Коломбину спасать, и мы спасли ее, она вернулась, и мы ей такую Ночь Лунной Молитвы устроили, весь Нашгород гулял, а потом она должна была лететь домой, на Луну, и мы с Арлекино и Лаумой пошли ее провожать, а потом – а потом пришел Дотторе, спер Коломбину, спер Лунные Светочи, остановил время, чуть не стал богом, и Коломбина, чтобы его остановить, открыла Лунные Врата и прыгнула в них, а у нее нет сил их нормально держать, мы их, когда Рери выкидывали, Дайна держать заставили, и они же на Отражение Луны ведут, а оттуда черта с два выберешься, если тебя вообще на атомы не разорвет, и – и Коломбина прыгнула в них, Дотторе исчез, Лунные Светочи исчезли, и я понятия не имею, как Коломбину спасать, потому что без Лунного Светоча я ее не чувствую – и, то есть, Лаума пообещала поискать через куувяки, и Арлекино с Сандроне что-то мутят, и Альбедо с Дурином тоже, и Странник помогает, и Ордо Фавониус со Светоносцами впрягутся защищать нод-крайцев, когда все начнется, а я – ничего – не могу, вообще ничего, вообще! Я ее не чувствую! Я могу оббежать весь Нод-Край, но я это и так сто раз сделала, и она не здесь, она – она за Луной черт пойми где, в космосе за завесой, и... Она прячет лицо в ладони, дрожаще дыша. – Если мы ее найдем, то идти за ней придется мне одной. Без всех. Только на меня не действуют силы Тейвата, только я выживу в открытом космосе, я туда уж дважды выползала, и я – только Паймон не говори, хорошо? Только ей не говори – я там не выживу. Там Рери. Там... там Рери, и там куувяки в страшных количествах, там же Луны, хоть и мертвые, а он эту куувяки сожрет, станет сильный как Бездна знает кто и одним ударом пнет меня в соседнюю звездную систему! Если Коломбина еще жива, то она тоже должна быть сильнее рядом с Луной, но она была в таком состоянии в Тейвате, что в гроб краше кладут, и я не знаю, сколько ей восстанавливаться надо, чтобы дать Рери отпор- Люмин вдруг втягивает носом воздух. Замирает. Таращится в пол, медленно закрыв ладонями рот. – ...он ее сто лет как убил, – шепчет она бесцветно, – он ее наверняка уже нашел и убил. Не верю, что он там сдох. Не бывает все так хорошо. Он выжил, нашел Коломбину и убил, а теперь ломится в Тейват обратно, раз после исчезновения Дотторе проблемы на границе не прекратились и Алиса с Николь все еще там. А значит, что мне в одиночку придется биться с Рери, и мне же в одиночку придется биться с Дотторе, потому что только я выживу в космосе и только я игнорирую остановку времени, а это значит, что Нод-Краю хана, потому что либо Рери меня сожрет, либо Дотторе, и Тейвату тоже хана, потому что представь жить с Дотторе в качестве бога или с Грешником, бегающим на свободе – вот и я не представляю, как; и все почему случилось? Потому что Люмин не хватило сил, верно! Как я продержалась в бою против Райден Сегун? С помощью Яэ! Как я победила Осиала? Никак, это была Нин Гуан, а Бешт заточила Шень Хэ, а против Одиннадцатого Отряда мы сражались толпой и меня усилило несколько Адептов! Как я победила Секи но Ками? Только на сто шестьдесят девятый раз с помощью Нахиды и знаний всего Сумеру! Нарвала одолел Невиллет, Госойтота – мы вдвоем, причем в основном ты, и единственный, кого я победила сама, это Чайльд! Одиннадцатый! Одиннадцатый, мать вашу, из одиннадцати! А тут Второй! Усиленный, возможно, двумя Лунными Светочами, потому что куда еще они бы делись, если не к нему! Нам всем хана! Люмин вскидывает руки и хихикает дерганно, скалясь от уха до уха, но ни единая искорка улыбки не отражается в тускло-песочных глазах. Люмин роняет руки на колени. Смыкает губы, не переставая скалиться и таращиться куда-то вперед себя. Подрагивает, беззвучно смеясь. – Мавуика, прости меня, умоляю, прости, я не смогу спасти вас, – она мотает головой и беспомощно дергает плечами, отводя от подруги глаза, – Дотторе меня убьет. И Рери меня убьет. К кому первой сунусь, тот и убьет. Все остальные так рвутся в бой, и я стараюсь при них держаться, но они понятия не имеют, с чем мы на самом деле воюем – для них что Рери, что Дотторе – просто очень сильные враги, но никто из ребят не представляет даже, насколько они действительно сильны. Они Дотторе в большинстве своем в деле не видели. А я видела. И он еще сильнее прежнего будет. И Рери тоже. А я против них буду одна, и я их одна не одолею, и – и все, Мав. И все. Конец. Финита ля комедия. И ничего больше не будет. Какая бестолковая концовка... Люмин сцепляет руки. Отрешенно пощелкивает ногтями друг об дружку. – Я не смогу вас защитить, – сипло повторяет Путешественница, сглатывает, облизывает губы, трет нос, снова складывает руки на коленях, горбясь, мнет большим пальцев выемку посередине ладони, – Гудрун, тебя, Качину, Айно, Ягоду, Кли, всех вас, я не смогу вас защитить, и я не знаю, какой мир вам достанется, когда я умру – Мав, прости меня, пожалуйста, я должна была защитить тебя, я же обещала тебе, что что бы ни случилось, у Гудрун будет мирная жизнь, а теперь я не знаю, будет ли она вообще – я готовлюсь, как могу, тренируюсь, вот, собственно, всех твоих местных силачей по несколько раз побила, и в Мондштадте ребята тоже готовятся, им Алиса с Барбелот и Николь силы раздали, и Венти свои силы возвращает, все готовятся защищаться, но – все без толку, Мав, против Рери и Дотторе это не поможет, потому что Рери всех поодиночке перебьет, а Дотторе просто время остановит, и все! Что тебе сила, если ее использовать нельзя?! Все бесполезно! Все совершенно бесполезно... Она втягивает сквозь зубы вдох, жмурится, упирает в подбородок намертво сцепленные кулаки, дышит ртом насильно медленно, почти беззвучно – вдох, сомкнуть губы, раз, два, выдох, – не обращая внимания на шлепнувшуюся ей на колено длинную плетеную косичку с уголка оживленной подушки, и Мавуика – ...не будет врать. Ей тоже делается немного страшно. Женщина перехватывает задремавшую на маминых ручках под чужой торопливый шепот Гудрун поплотнее к себе и жмется плечом к то и дело мелко-мелко вздрагивающей Путешественнице, и девушка льнет к ней в ответ, подставив встопорщенную немытую несколько дней макушку под чужую щеку; в груди, ровно между ребрами, что-то комкуется и жадно стягивает все в себя, и какую-то малую ее часть тоже тянет сжаться и закатиться за какой-нибудь уголок, спрятаться между стеной и ножкой стола, переждать – вдох. Выдох. Мавуика прикрывает на несколько секунд глаза, перекатывая на языке слова за сомкнутыми губами. Под веками вспыхивают солнечно-рыжие пятна маминого и сестричкиного силуэтов в ее последний вечер перед боем, а в ушах звенят обещание Хини найти ее в будущем и далекий шум пиршества на Стадионе. Пощелкивает, перематываясь, пленка, и теперь ей видится полумрак пустой комнаты в Палате Советников, и на плечах тяжелеет, щекоча мягким извечно холодным мехом подбородок, наброшенная на нее форменная шуба. Перемотать еще раз – и теперь на ее висках лежат чужие пропахшие травами и терпко-сладким дымом ладони, и лоб прижимается ко лбу, и ей шепчут – дело житейское, Мав, разгребемся. Как бы ни была темна над нами ночь, солнце взойдет. Мавуика открывает глаза. Сосредотачивается на теплой тяжести в руках, ведет подушечкой большого пальца по мягким расписным пеленкам, втягивает носом воздух неторопливо, прислушиваясь к тому, как от девушки под боком едва-едва, но все-таки пахнет цветами, и горько-свежими, холодными, как горный воздух, и сладкими, как летняя степь, и пряно-приторными, налитыми южным солнцем, лилейно-нежными, дурманящими, терпкими – живыми цветами, – и узелок меж ребер расплетается, переставая тянуть. Мавуика, признаться честно, в жизни Путешественницу не утешала. Но у нее есть одна мысль. – Люмин, – тихонько зовет она девушку, и та глухо мычит в ответ, – ты знаешь, что такое воин? Путешественница поворачивает на подругу голову и с силой моргает болезненно покрасневшими глазами. – Сама им являюсь, но рассказывай, – пытается она так же тихо пошутить. Мавуика едва слышно фырчит. – Воин – это он сам, – женщина, аккуратно держа дочь одной рукой, пальцем второй тычет Люмин в плечо, пока та следит за ним, как кошка за ленточкой, – но еще воин – это кузнец, ковавший его доспехи и оружие, это рудокопы и тепетлизавры, добывшие для его доспехов и оружия руду; это его наставник, учивший его держать меч в руках с малых лет, это его сокомандники, закрывшие его от монстров, чтобы он смог встать с земли и ринуться в бой, это его племя, кормящее его, одевающее его, давшее ему дом. – Но в конечном счете воин выходит на поле боя один, – Люмин тоскливо поджимает губы и отводит глаза. – Один, – не возражает Мавуика, – но у какого воина шансов сразить чудовище больше: у того, что вышел в одном исподнем и с голыми кулаками, или у вооруженного до зубов? – Если говорить про Варесу... Путешественницу легонечко пинают носком в щиколотку, заставив задушенно крякнуть. – Оружие Варесы – это не только ее кулаки, рога и ноги, это еще и изнуряющие тренировки у Иансан, – фырчит беззлобно женщина, скрещивая ноги, пока ее не пнули в отместку, – если поставить против меня юнца, никогда не державшего в руках клинок, и дать ему мою «Тысячу солнц», он от этого воином моей силы не станет. А если станет, то я скажу Муалани короновать его своим соправителем на месте, потому что такие герои рождаются раз в эпоху, если не реже. Она открывает было рот, чтобы продолжить, но тут Гудрун на руках принимается возиться и ворчать, и Мавуика моментально переключается вниманием на дочку – разбудила тебя, маленькую, своим дерганьем и болтовней, нашептывает она ласково, покачивая расстроившегося ребенка, и Люмин, шмыгнув носом и с силой растерев его, тянется, наклоняется через чужие ноги, упершись рукой в подушку, и ведет пальцами над малюткой, рассыпая с ладони туманности и созвездия. Женщина мурлычет себе под нос колыбельную, то напевая слова, то мыча одну мелодию, и потихоньку, куплет за куплетом, Гудрун успокаивается. Вскоре она засыпает обратно. Какое-то небольшое время бывшая богиня и обескрыленная полузвезда сидят в тишине практически неподвижно, наблюдая за мирным детским сном. Мавуика улыбается мягко, осторожно поглаживая подушечкой пальца крохотное плечо через слои пеленок. – Ты говоришь, что клялась защитить ее и всех нас и что теперь не сможешь исполнить клятву, – шепчет она наконец, не отрывая взгляда от дочери, – но мне кажется, что ты неправильно расценила ситуацию, Люмин. Ты рассказываешь о своих предыдущих победах так, будто стыдишься их – стыдишься того, что против богов и древних чудовищ ты не смогла выйти сама, без соратников за твоей спиной; наверно, это разница воспитания – я не решусь гадать, скольких титанов вы с братом победили только вдвоем и сколько армий вы вели вместе в бой, и я знаю, что тысячелетние привычки за какие-то пять лет ни за что не выветрятся, и я возьму на себя наглость сказать, что понимаю, какую ответственность ты чувствуешь за всех нас, за весь Тейват – но послушай непрошеный совет от бывшей богини-правительницы к звезде-героине: то, что для тебя – проявление постыдной слабости, для меня – самый правильный и в целом единственно возможный вариант боя. Люмин щурится на нее вопросительно, вновь выпрямившись. – Ты не выстоишь против Дотторе и Рери сама по себе, здесь я спорить с тобой не буду, – поясняет Мавуика; Путешественница на это горько усмехается и жмет согласно плечами, – но ты и не будешь одна. – Я не уверена, что в космосе или в остановке времени можно... как же объяснить-то... – девушка хмурится, непонятно жестикулируя, сжимает правое запястье и выкручивает с силой, будто пытаясь то ли расслабить заевшую мышцу, то ли вывернуть руку до щелчка, – ...будут действовать чужие благословения? Назовем это так пока что... космос лежит за Тейватом, и я боюсь заделываться на то, что власть Архонтов или еще кого распространяется за завесой тоже. А в остановке времени я понятия не имею, как что работает. У Дотторе власть над правилами мира. Он может просто отрубить мне связь, и все. Секир-башка. – Если мы не сможем протянуть к тебе ниточки своей силы, как драконы – тросы к Тонатиу, мы сможем положить кусочки сил в тебя напрямую, – просто жмет плечом женщина и не сдерживает теплую и почти что умиленную усмешку, когда Люмин щурится на нее с подозрением и недовольным непониманием – вроде бы взрослая, даже древняя иномирянка, а командной работе еще учить и учить, вот что изоляция с людьми делает, – ты сама мне сказала, что тебя уже напитывали силой как минимум два раза – один раз Адепты, второй раз, прямо при мне – Владычица Ночи, и если я правильно услышала, то ведьмы взялись раздавать благословения мондштадтцам; что мешает им точно так же напитать силой тебя? Люмин смотрит на нее. Смотрит. Потом отводит взгляд в пол и неопределенно – как будто даже немного озадаченно – хмыкает, сложив локти на коленях и сцепив руки в замок. – Я думала об этом, – медленно признается она, – я просто... не знаю, хватит ли того, что в меня вложат? Но вообще, в целом так-то я вместительная... вроде бы... пересыщение куувяки выдержала, Лунный Светоч выдержала, знания всего Сумеру выдержала... – Значит, высок шанс, что и сейчас выдержишь достаточно, чтобы хватило сил одолеть Рери и Дотторе – хотя бы поодиночке, – кивает Мавуика с ободряющей улыбкой, и Путешественница тоже дергает уголком губ, – и еще: даже если мы все – Архонты, Адепты, герои, Предвестники, Вайоб, аранары, океаниды и Тысяча Ветров в придачу – окажемся бесполезны в космосе или в остановке времени, ты все равно не останешься одна. Из всего того, что ты мне раньше рассказывала про Шабаш, мне показалось, что его ведьмы по силе способны чуть ли не тягаться с самим Изначальным – разве такие волшебницы не могут сами прогнуть правила Тейвата под себя? – Николь ангел, то есть часть Тейвата, она отпадает, – мотает головой девушка, но в ее тоне за глухим въевшимся отчаянием начинает едва-едва, но проклевываться азарт – прогресс пошел, скалится сама себе Мавуика в мыслях, прогресс пошел! – но она точно согласится напитать меня силой. Барбелот... не знаю, насколько сильна в бою, но, может, нагадает чего хорошего или даст какое-нибудь предвидение, если сможет или захочет? Она тетка взбалмошная и себе на уме, хоть и добрая, Мона не даст соврать... Алиса – боги, Алиса, – Путешественница на имени главы Шабаша кривится, как от лимона, на что женщина глухо посмеивается и сочувственно сопит, – ...ладно, что бы я про нее ни думала, Алиса точно поможет, хотя бы потому, что иначе Кли расстроится. Может, не самолично придет и пнет Дотторе промеж ног, ей там надо границу мира держать, но хотя бы даст какую-нибудь свою заколдованную книжку – а еще она тоже чужачка, как я, хоть и не Сошедшая, но правила Тейвата на нее действуют только по ее желанию, так что – так что против остановки времени она тоже должна выстоять, если совсем все плохо станет. – Плюс один активный союзник, – поддерживает женщина, – и не спеши списывать со счетов Коломбину. В худшем случае – да, ее больше нет. Но худший случай не единственный. Она все-таки богиня Луны, пусть и совсем юная и ослабевшая. Если она пережила попадание за завесу, то сейчас она, исходя из твоих же рассуждений, находится ближе, чем когда-либо, к источнику своих сил – а значит, сейчас она сильнее всего. – Если жива, – вздыхает, посмурнев обратно, Люмин. – Не хорони ее раньше времени. Люди бывают удивительно живучи, когда захотят. Путешественница усмехается тускло – но все же кивает. И угукает тихонько, призрачно улыбаясь самым краем губ. Она, подумав, немного отодвигается, горбится и ложится виском на чужое плечо, закрывая глаза, и Мавуика прижимается щекой к ее макушке. Люмин затихает, дыша размеренно, но порой нет-нет да и втягивая отрывисто носом воздух и точно так же тихими, мелкими подрагивающими толчками его выдыхая; в какой-то момент она чуть двигается, вжимаясь головой в плечо малость посильнее, и тянет руку к шее – и за волосами с такого ракурса не разобрать, но Мавуика догадывается, что девушка принимается с нажимом возить пальцами по загривку, сдавливая кожу до красных борозд, расплывающихся и сливающихся в единое неровное пятно. – Извини, что так расклеилась, Мав, – икнув, сипит Люмин наконец с виноватой улыбкой, не поднимая глаз, – и спасибо тебе. Я вроде бы пыталась себе то же самое все говорить, но от тебя это как-то... не знаю. Правдивее звучит. Не как самовнушение, а как реальный план. Спасибо тебе. Выживем, куда денемся... Мавуика тепло усмехается. – Тумайни, – мягко тянет она, – помнишь, что значит твое имя? – Надежда, – угукает та. – Надежда, – повторяет женщина, – я тебе никогда не говорила, почему мы тебя так назвали – интуитивно и так понятно, но я тебе все равно расскажу, потому что натланцы понимают надежду немного по-особенному. Мы, дети огня, не полагаемся ни на судьбу, ни на богов – хотя и Повелители Ночного Ветра, и Вайоб способны видеть будущее, мы истолковываем пророчества как руководство к действию, а не как повод отчаяться, и даже если сказать нам, что будущее не изменить, мы выберем прийти к предрешенному концу с высоко поднятой головой, зная, что мы сделали все, что от нас зависело, а не сидели сложа руки. Натлан живет и дышит человеческой жаждой сделать все возможное, и за все, что нам дорого, мы боремся сами и до конца, стараясь не оставлять ничего на волю судьбы. Может быть, это гордыня. Но для нас такая самостоятельность перед лицом небес и высших сил всегда была залогом выживания. И поэтому, даже когда мы на что-то надеемся – а надеемся мы много – мы никогда не опускаем оружия и не садимся и ждем у моря погоды. Чуешь, к чему я веду? Путешественница неопределенно сопит, раздумывая, но потом все-таки мычит – с немного вопросительной интонацией под конец. – Я веду к тому, что ни мы, ни все остальные твои друзья – тебя не бросим, – улыбается ей Мавуика, – ты наша надежда на победу там, куда мы сами не дотянемся – в сердце Царства Ночи ли, в Бездне ли или вовсе за самой завесой – но мы пройдем с тобой столько, сколько сможем, а потом отдадим тебе оружий, припасов, амулетов, чтобы никакое зло тебя не тронуло, и только тогда отпустим дальше, а сами останемся сторожить дорогу, чтобы когда ты вернулась, тебе не пришлось пробиваться сквозь монстров назад домой. Лети ввысь смело, Надежда. Верни нашу Луну на небо. Со всем, что полезет из-под земли, мы справимся – нам не впервые. Люмин шмыгает носом и хмыкает бесцветно. Сглатывает. ...а потом – улыбается. Улыбается – светло-светло, и отголоски былой живости проскальзывают в морщинке в уголке потрескавшихся на морозе и обкусанных до подживающих ранок губ, и тычется Мавуике в плечо, возит головой туда-сюда, кое-как кивая, и подкрепляет жест неразборчивым благодарно-согласным мычанием, с хлюпом втягивает носом воздух, медленно-медленно выдыхает ртом, жмурится с силой – и насильно беззвучное дыхание у нее все равно выходит с дрожью, расходящейся от груди в исполосованные царапками от когтей и посыпанные зажившими язвочками плечи, и она прижимает, заламывая, накрывая и сдавливая кулак ладонью, руки к животу, вся сворачиваясь в комок, но все равно – все равно – тянет улыбку, приобнажая белые клыки. В какой-то момент ее дыхание углубляется и выравнивается, и плечи опускаются расслабленно, и Мавуика выдыхает с легкой тоскливой нежностью – вымоталась и уснула. Пускай поспит. Пускай обе поспят – одна на ручках, другая на плече. Пускай поспят. Через небольшое время шторы палатки с шуршанием приоткрываются, и к ним заглядывает Шилонен; окинув взглядом открывшуюся ей картину и дождавшись приглашающего кивка, кузнец ныряет вовнутрь, садится подле девчонок на расстеленный плотный ковер и протягивает руки к Мавуике, взглядом показывая на Гудрун – давай подержу, шепчет одними губами, а ты Люмин на себя положи, а то у нее шея так затечет, – и ребенок перекочевывает к другой своей тете, которая тут же прижимает ее к себе осторожно-осторожно, обвивая пушистым хвостом, и принимается отрывисто стрекочуще мурлыкать, и ей на бедро приветственно шлепается сине-сиреневая кисточка подушки. Потом в палатку юркает Паймон, открывает было рот, чтобы поздороваться, но тут же захлопывает, прижимает палец к губам – молчу-молчу! – и, без единого звука подлетев к уложенной головой Мавуике на колени Путешественнице – девушка на махинации с собой только невнятно поморщилась сквозь сон, даже не открыв глаз, – забирается подруге под руку и обнимает ее, положив ладошку на бок. Последней внутрь заглядывает Вареса – сначала за шторки просовывается ее голова, а затем и вся остальная воительница; она, мягко ступая, проходит к остальным и садится, скрестив ноги, рядышком с Шилонен, достает добытые в городе деликатесы и протягивает всем – тут на всех хватит, угощайтесь, а если кончится, то я сбегаю и еще напеку, меня научили. И они сидят так в шуршащей шепотками полусонной тишине, и страх перед будущим, схвативший было за грудки, отпускает и с беспомощным вздохом отступает в темную безлунную ночь. Когда небо прочистится от туч, звезды на нем, более не засвеченные мертвенно-холодным оком старой Луны, засверкают ярче прежнего, и самая новая из них вспыхнет бело-голубым пламенем над самой головой и укажет всем путь, и все будет хорошо. Мавуике говорили, что Тейват любит лучшие концовки. Она склонна на это надеяться.