п л о х о

      Фрэнку плохо.       Он врач, он знает, почему ему плохо, и что это пройдёт само, что надо потерпеть. Он знает, что пока всё, что с ним происходит, он может сам себе объяснить, он даже не станет звать медсестру.       Фрэнку плохо. Очень плохо. Он знает, что так и должно быть. Знает, что сейчас его организм борется, и что пока он не выблёвывает свои органы в унитаз, у него есть шансы на то, что ему станет лучше.       Фрэнку плохо, но он знает, что это будет его постоянным кошмаром ещё месяц-полтора. Единственное, чего он даже как врач не знает, это как он вообще оказался в этой ситуации.       Он смотрит на Робби, но Робби не смотрит на него. Тут не надо заканчивать медицинский, да даже среднюю школу, всего лишь нужна пара зрячих глаз, чтобы понять, что он наказан. Не в классическом смысле, как посадить ребёнка на стул в пустой комнате и закрыть, тут сложнее.       Фрэнку плохо от одной мысли, что он в этой жизни уже не сможет вернуть всё так, как было хотя бы года три назад.       Робби на него не смотрит и стремится от него избавиться.       Фрэнку скучно. Но больше, чем скучно, ему плохо. Он сидит в кругу других обитателей рехаба и кусает нижнюю губу изнутри.       Бывший спортсмен. Домохозяйка. Бывшая королева красоты «Остин 2011». Грузчик. Наркоман, от ноги которого уже почти ничего не осталось. Бывшая учительница. Блоггер.       Он физически ничего не может сказать, когда его об этом просят, он кусает нижнюю губу изнутри, ему плохо от того, что он здесь лишний.       Он ведь врач, он спасает жизни, у него работа, от которой зависят жизни людей, ему не место среди этих отбросов, которые просто существуют. Фрэнку плохо, он плачет в коридоре после групповой терапии.       Фрэнку плохо. Его немного подташнивает, но это от волнения. Он уже десять месяцев чист, все симптомы отмены и ломки прошли, и вот он, четвёртого, мать его, июля, в один из самых сложных дней в году, снова наденет форму.       Но плохо ему не из-за этого. Все ведь, скорее всего, знают, из-за чего он исчез, и где был. И ему всем придётся смотреть в глаза: Дане, Уитакеру, Сантос, Мэл, своим пациентам — всем им. И Робби.       Чёрт. И Робби.       Это было после смены на первое апреля, дурацкий вышел день, ещё и дождь шёл, так что только он и Робби остались сидеть под деревом и пить пиво. Было не достаточно холодно, чтобы замёрзнуть, поэтому они не спешили по домам. Они пили. И он машинально закинул в рот таблетку. Тогда у него ещё был рецепт.       Робби на него не посмотрел. — Ты штуки три уже за день скушал, малыш. Не зависим ли ты часом? — это было спрошено в шутку, они оба смеялись.                  Просмеявшись, он утёр капли дождя и проступившие слёзы, и ответил: — Это не зависимость, если я не сосал за это член.       Тогда он верил, что хуже сосания члена за объект зависимости ничего быть не могло.       Уголовное дело куда хуже.       Да, его прикрыли, сгладили все углы, заступились, Фрэнку плохо от того, что последствия его дерьмовых действий на ломке и угрозах срыва не кончились.       Сыграло в его пользу и то, что он вернулся после того, как Робби его выставил, что он помогал в тот день. И остался бы помогать, если потребовалось.       Но это всё не спасает его от унизительных ритуалов: раз в неделю сдача анализов без предварительного предупреждения, три раза в неделю предлагают уверовать в Спасителя, другие три раза в неделю лезут в душу, когда ему и без этого хуже всего на свете.       Фрэнку плохо. Примерно также плохо ему было, когда он потянул спину. — Фрэнк, я понимаю, как сложно вам признать, что у вас есть проблема… — Да нет у меня никаких проблем! — почти кричит он, потому что именно это ты делаешь, когда всё хорошо, да ведь? — я нормально работал, я работал даже лучше некоторых других! Я никому не причинял вред, я…       Ему плохо, от обиды в горле ком, но слова просачиваются сквозь него, и он не может остановиться: — Да там у всех есть проблемы, там все нервные, там все сраные лицемеры. У Сантос какие-то детские травмы, у Мэл аутизм, Эббот по пять раз в неделю выпилиться хочет, а Робби…       Ему ещё хуже, и ком в горле побеждает.       Фрэнк смотрит на Мэл и ему самую малость лучше, она ждала его, она по нему скучала, хотя они были знакомы всего лишь день. Ему кажется, так не должно быть, но чертовски приятно было видеть хотя бы одного человека, который скучал. Но он делает вид, что так и должно быть. Хотя рад, очень рад. Наверное, об этом говорили в рехабе, когда имели ввиду помощь близких. Мэл кажется ему ближе, чем жена. Эбби не врач, она никогда не поймёт, через что он проходит, как ему плохо.       А ему очень плохо.       Фрэнку плохо от бессонницы, от еды, и от того, что он не ест, от воды, от людей, от соседа по комнате, от терапии, от библии, от разговоров, от молчания, он смотрит в потолок и плачет, сам точно не зная, от чего.       От того, что через три часа он должен быть на смене, а не на завтраке.       Вся его еда за день — бутерброды и кофе из автомата, а не безвкусные каши на воде.       Это он должен задавать вопросы, а не ему.       Это он должен спасать жизни, а не ему.       Он дома, засыпает на диване, как только возвращается из рехаба. Его вырубает, как после суточного дежурства, прямо в одежде, даже если голоден или от него несёт потом, лекарствами и безысходностью.       Во сне он в Питт, но. Его никто не видит. Никто не просит его помощи. Никто не хочет его видеть. И он никому не нужен. Будто даже если он окажется на своём месте, он всё равно не будет на своём месте. Он — пустота, с которой никто не станет считаться. Ему больше нельзя доверять. Все знают, что бывших зависимых не бывает.       Фрэнк просыпается, ему плохо, ему кажется, зря он вообще был в рехабе, но под рукой нет ни таблеток, ни ампул, да и тело уже привыкло обходиться без них. Хотя голове ещё понадобится время.       Пока он ехал, было не так уж и плохо. Голова ещё гудела, это был день, солнечный, как позавчера, седьмое сентября. На коленях сумка с одеждой, чтобы не ходить в убогой казёной пижаме, треники, футболки, которые он обычно носил под униформой, и кроксы. Две книжки в мягкой обложке, одна из них с рисунками сына, вторая — учебное пособие для студентов медицинского университета, четвёртый курс.       Само собой, он не завтракал. Само собой, потел, как скотина. Само собой, если бы не пик ломки, он бы даже не подумал идти на такое унижение. Ну, как, унижение. — Здравствуйте, Фрэнк. Мы рады, что вы не передумали приехать к нам в реабилитационный центр.       Отсек со шкафчиками. До рехаба Робби разделил здесь его карьеру на до и после. Здесь он пережил самую сильную ярость, самую горькую обиду, здесь в свой первый день он ударил стену, здесь он сидел, закрыв голову руками, спрятавшись от чужой смерти и страха, что так будет каждый раз. Но смысл приходить сюда был в том, чтобы такое случалось реже.       Он хотел возвращаться сюда, это было его домом, он чувствовал себя полноценным человеком.       Здесь же всё и закончилось. Робби его отсюда выгнал. Дал вернуться, да, но выгнал ведь. Выгнал. Заставил пройти лечение. Заставил…       Фрэнк сделал глубокий вдох. Нет, всё не так. Не заставлял его никто. В рехабе научили думать, что всё, что они делают, они делают для себя. Он прошёл через это не для Робби.       Фрэнку впервые действительно стыдно за то, что он воровал ампулы. Фрэнку впервые кажется, что это был дурацкий поступок, без которого можно было обойтись. Фрэнку плохо от того, что когда-то он думал, что хуже, чем кому-то отсосать за объект зависимости, ничего быть не может. Так вот, блоуджоб это хотя бы не преступление. — Борьба с зависимостью, — спокойно говорит ему психиатр, — путь нелинейный. — А это противоречит его работе.       На его работе путь только один — или в лучшую сторону, на поправку, или на тот свет.       За два месяца в рехабе он научился молчать, когда говорили, что у него есть проблема или зависимость. Раз он блевал, раз его трясло, раз он не мог спать и терял нить происходящего, то, наверное, проблема была. — Срывы, — говорит нарколог, — это нормально. Поэтому мы все работаем с тобой, Фрэнк, чтобы тебе стало лучше. И чтобы, если вдруг это случится, ты не сдался.       Ему, справедливости ради, не так плохо, как было. — Ты сильнее этого, — говорит терапевт, — у тебя есть цель, достойная цель. Назови её.       Вернуться в Питт.       Робби на него не смотрит, а если и смотрит, то не говорит с ним, а если и говорит, то явно не то, что хочет сказать на самом деле, но мысли у него настолько громкие, что Фрэнку плохеет, не физически, но где-то в душе:       Больше не подпускать его к рецептурным препаратам. Смотреть за ним. Не доверять ему. Не говорить. Наказывать, потому что у всех действий должны быть соразмерные последствия. Унизить. Поставить на место. Показать, что уже ничего не вернуть, как было. И что даже если и не вернуть, то и заново не отстроить тоже. — Поговорим завтра. — Робби не смотрит на него.       Робби, его наставник. Мастер своего дела, на которого он равнялся и равняется. Его коллега. Человек, который в него верил. Который видел в нём потенциал.       Фрэнку плохо от того, что ему уже сообщили, что завтра Робби тут не будет.