Confiteor, Pater

В зале, со стенами из скрепленного раствором камня и переплетенных костей жертв, воздух представлял собой удушливые миазмы смерти: медно-сладкая кровь, кислая вонь желчи, приторное гниение органов, оставленных раздуваться и лопаться. Резня царила здесь в нарочитой постановке собора ужасов мясника. Пол был мозаику из разбросанных внутренностей, и кровь безраздельно господствовала здесь — собравшись в вязкие, зеркально-черные озера, в которых не отражалось ничего; разбрызганная безумными артериальными дугами по потолку, капающая медленными, размеренными шлепками; запекшаяся толстыми, шелушащимися корками, которые трескались и источали свежий багрянец при малейшем беспокойстве, наполняя воздух железным привкусом вечной бойни. Но ни один смертный никогда не узрел бы это святилище зверств, ибо зал был погружен в чернейшую из тьмы — Стигийскую пустоту, в которой не сияли люмен-сферы, что пожирала свет и надежду с одинаковым голодом, оставляя лишь влажные звуки распада и тяжелый хрип дыхания. Среди этого таилась тень тени, силуэт, вытравленный в еще более глубоком небытии. Некогда гордый и царственный, ужас, облаченный в полуночное величие, теперь Конрад Кёрз обитал в этой тьме, словно иссохшая оболочка падшего полубога. Изможденный до крайности, его генетически созданный каркас был решеткой из выпирающих ребер и пергаментно-бледной кожи. Он был грязен за гранью искупления: спутанные волосы склеились от спекшейся крови, каждый дюйм был вымазан кровью, что давно высохла в потрескавшуюся вторую кожу — осыпающуюся алыми чешуйками при каждом содрогании. Он сидел, или, скорее, сгорбился в эмбриональной преданности у основания жуткой статуи из трупов, которую он изваял в честь своего отсутствующего отца: возвышающаяся, искаженная мерзость, собранная из частей десятков — возможно, сотен — мертвецов, конечности и торсы, сплавленные алхимическими смолами и железными скобами в гротескную пародию на облик Императора. Лица были содраны и наслоены, словно папье-маше, чтобы имитировать благородные черты, руки заменены несочетающимися когтями и перчатками из кости. Кровавые глазницы, бывшие выдолбленными сферами, все еще источающими сгустившиеся слезы, служили глазами, незряче уставившимися во тьму. Кёрз прижимался щекой вплотную к окровавленному и освежеванному животу, скользкое, холодное мясо слегка подавалось под давлением, словно гнилой фрукт. Он был безумным убийцей, теперь свернувшимся в одержимых объятиях вокруг чучела отца, которого он ненавидел с вулканической яростью и по которому тосковал с ноющим отчаянием осиротевшего бедолаги. Одна бледная рука, удлиненные пальцы, скрюченные в подобие когтей с почерневшими и расколотыми ногтями, сжимала книгу его кровавых свидетельств — фолиант, переплетенный человеческой кожей. — Отец, отец, — прошептал он, слова с хрипом вырывались из горла, саднившего от невысказанных криков. — Я хотел бы, чтобы Ты никогда не ступал на Нострамо. Ты взял Ночного Призрака, существо чистое и простое в своей чудовищности и справедливости, и превратил его в меня, Конрада Кёрза. Слабого, сведенного с ума Твоими ожиданиями и замыслами. Примарх прижался лбом к чучелу, словно желая закрыть некую непреодолимую пропасть, его дыхание затуманивало скользкую, холодную плоть. — Ты спустил Своего созданного монстра на Своих врагов; Ты скрепил мою судьбу печатью! Можешь ли Ты представить это? Как сводит с ума становление подобным тем грешникам, которых я карал? Я взял на себя их грехи — я и мои ненавистные сыновья — все зверства, совершенные в бесчисленных мирах. Оболочка захихикала, словно помешанная ворона, звук эхом отразился от стен из костей дробными всплесками. Затем он вздохнул, его тело обмякло, еще сильнее наваливаясь на статую из трупов, пока его конечности не повисли безвольно на ее поясе. Он закрыл свои темные глаза, веки затрепетали, как раненые летучие мыши. — И вот наступает конец, Отец. Встречу ли я Тебя там? Какого рода особый ад уготован для злодеев вроде нас? Мое оправдание грядет, и я умру от той справедливости, которую вершил сам. Кёрз улыбнулся, но улыбка была ломкой, трещиной, готовой разрастись. Он не чувствовал удовлетворения от своей правоты в этой извращенной философии; никогда не чувствовал и никогда не почувствует. Эта мысль сводила его истерзанный разум с ума еще сильнее. Он полу-заскулил и завыл, звук перерос в пронзительный вопль, от которого задрожали разбросанные органы. Черные и грязные ногти оставляли глубокие борозды в статуе из трупов, прорывая содранную кожу и железные штыри, посылая влажные ошметки с шлепками падать в кровь внизу. Давление начало нарастать на череп Кёрза, поначалу медленно, словно затягивание удавки невидимыми руками. Оно давило внутрь, безжалостные тиски психической мощи, пока он не почувствовал, как кости его черепа скрипят и грозят лопнуть, словно переспелый фрукт, трескающийся под собственной гнилью. Сама камера, казалось, сделала вдох; воздух сгустился, заряженный озоновым привкусом приближающейся бури, хотя гром не гремел и молнии не сверкали. Изваяние начало нагреваться. Слишком тепло. Неестественно горячо. Его поверхность сменила цвет с бледной смерти на лихорадочный багрянец, а затем вспыхнула внутренним светом, пронзившим вечный мрак темницы. Повелитель Ночи отпрянул от нее, как испуганная тень, бегущая от рассвета; его трупный остов извернулся в прыжке, глаза залило внезапным ослепительным сиянием. Они заслезились от интенсивности, но слезы не упали. + В твоем состоянии ты никогда не найдешь ни покоя, ни удовлетворения, сын мой. + Голос, тот самый голос, который он жаждал услышать через галактику предательства и тишины, но никогда не ожидал, что он эхом отзовется здесь, в этой гробнице собственного творения. Он исходил из жуткой скульптуры. Он был резонирующим, золотым, пронизанным усталой властностью тысячи покоренных миров. Потрескавшиеся губы Кёрза растянулись в улыбке, рожденной чистым абсурдом момента, в оскале, обнажившем почерневшие десны и острые как иглы зубы. — Мой кровавый дар тебе заслужил твое внимание наконец, Отец, — прохрипел он, и голос его сочился ядом. — Всё, что тебе когда-либо было нужно от меня — это мои кровавые завоевания для тебя. Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась; его настроение сменилось, словно грозовой фронт, исказившись в рык, от которого зазвенели цепи, свисающие со стен. + Я создал тебя и твоих братьев, чтобы проложить путь в будущее для нашего вида. Некоторые из вас взяли из этого лишь право разрушать. Наше будущее должно было стать чем-то большим, чем ваши личные стремления и склонности. После выживания наступает процветание. Увы, ты понял лишь смерть и страх. + Кёрз отрывисто рассмеялся смехом, лишенным веселья, пустым, эхом отдающимся лаем, который разбрызгал капли сгустившейся крови с его губ. Он сделал намеренный шаг вперед, сапоги хлюпали в вязкой луже, покрывавшей пол, пуская рябь по багровому зеркалу. Давление теперь переместилось, соскользнув с его пульсирующего черепа вниз, в конечности, проявляясь как невидимая стена силы, давившая на его жилы, превращая каждое движение в борьбу с самой гравитацией. — Я делал так, как ты создал меня и велел мне, — прорычал он, голос поднимался в вызывающем крещендо. — Я вселял страх в сердца тиранов и глупцов без разбора. Я преподнес их миры тебе на серебряном блюде — покорные, запуганные, со сломанными хребтами. И когда они оступались, я был там, чтобы напомнить им цену вероломства. Снова. Снова. Снова. Неважно, сколько раз урок должен быть преподан, он будет преподан. + Вот почему ты потерпел крах и жалко воешь теперь. Страх не может править вечно. Ты стал тираном, которого так презирал. Наследие тирана — пепел; оно длится лишь до тех пор, пока он нависает над плечом каждого гражданина, призрак во тьме. Твое правление ужаса обречено на тот же неизменный конец — распад, забвение. Ты знаешь это своим нутром. Упорствовать в заблуждении — это признак безумия. + Ночной Призрак обнажил свои черные, пилообразные зубы в звериной гримасе, звук скрежета его эмали был подобен кремню о сталь. — Ты смеешь говорить мне о рассудке? — прошипел он, каждое слово — ядовитый дротик. — Ты направил меня на этот путь своей золотой ложью и громогласными обещаниями. Твое генное ремесло выковало меня таким — чудовищем по образу необходимости. Животное не может изменить свои инстинкты; оно может лишь охотиться. Мои методы — это твоя воля, воплощенная в плоти и кошмаре. Только я, жалкий, скверный Конрад, взял вину за все это на себя. Свет вспыхнул ярче в немом укоре, импульс обжигающего золота, который заставил Кёрза вскинуть руку в латной перчатке, закрывая лицо; жар спекал грязь и кровь, въевшиеся в его кожу. + Не извращай мои цели и замыслы. Моим даром тебе было стремление к справедливости, чтобы положить конец беззаконию, где бы оно ни гноилось. Но ты позволил низменным желаниям управлять собой, словно спущенный с цепи зверь. Твоя жажда крови и мелочность построили тебе трон из черепов, памятник излишеству, а не порядку. + Кёрз прорычал, гортанный звук эхом отразился от сводчатых потолков, и зарыл когтистые руки в свои грязные, чернильно-черные волосы, дергая их, пока пряди не вырвались с влажным треском. — Ты должен понимать меня! — взревел он, голос срывался от неприкрытого отчаяния. — Ты разделяешь проклятие предвидения, видения, что впиваются когтями в разум, будущее, что кровоточит в настоящее! Иного пути не было. Всё вело к этому, к этому моменту, этой камере, этой смерти. Я не видел другого пути, никакого другого, никакого другого… Тирада Примарха сошла на нет, превратившись почти в скулеж, звук, неподобающий полубогу, обнаженный и детский в своей уязвимости. Сияние смягчилось, притушившись до терпимого свечения, и голос продолжил с терпением, граничащим с отцовской скорбью. + Это ты не понимаешь, сын. Я тоже созерцал нити будущего, бесчисленные пряди вероятностей, и я выбрал то, что считал лучшим для нашего вида. Как я был наделен выбором, так был наделен им и ты, и твой брат Гор, который обрек нас всех своими амбициями. Мы — деятели в наших жизнях, а не простые марионетки судьбы. В глубине души ты признаешь эту истину. Это истинный источник твоих мук. И ты ненавидишь себя за все, что совершил; твое негодование по отношению к Легиону — лишь зеркало этой ненависти к себе, отраженное тысячекратно. + Кёрз хлопнул ладонями по ушам, прижимая их к голове, словно желая раздавить слова, вторгающиеся в его мысли. Но голос жил теперь внутри его черепа, неумолимый, минующий плоть и кость. Он жаждал рвануться вперед, разорвать преследующую статую голыми руками, чтобы заставить обвинение замолкнуть навсегда. Однако психическое давление пригвоздило его к месту, несгибаемая клетка воли. + Вина, которую ты несешь, заперла тебя в лихорадочном бреду, в цикле безумия, из которого ты карабкаешься к поверхности лишь для того, чтобы снова быть утянутым вниз отвращением к себе. Чтобы двигаться вперед, чтобы найти хоть какое-то подобие мира, ты должен встретиться с судом над самим собой. + — Нет! — взвыл Кёрз, звук был первобытным извержением, стряхнувшим пыль со стропил. Сила хлынула через него, отчаянный поток адреналина и генетически созданной мощи. Он прыгнул, когтистые руки замерли, словно кинжалы, в отчаянии полета, целясь в горло изваяния. Но давление удвоилось в одно мгновение, словно тиски чистой силы, подвесив его над окровавленной землей, с раскинутыми конечностями, беспомощного, как муха в янтаре. Свет вспыхнул еще ярче, сверхновая в миниатюре, заставляя его отвести взгляд, дабы не выжечь сетчатку. + Посмотри на меня. + Повелитель Ночи отказался, сжав челюсти, крепко зажмурив глаза. + Посмотри на меня, Конрад. + Он не хотел. Он знал, что то, что он увидит, разрушит его и оставит лишь саднящее ничто. + Посмотри на меня, сын. + Что-то маленькое внутри него, какой-то погребенный осколок, который всегда хотел смотреть и встречать обжигающую правду лицом к лицу, проявил свою волю. Медленно, неохотно, Восьмой сын обратил свой взор к свету. Яркость поглотила его, обжигающий прилив, проглотивший зрение и мысли заодно. Кёрз приготовился к вечной слепоте, свет ввинчивался в его сетчатку, словно расплавленный адамантий. Затем, милосердно, он отступил. Он моргнул — раз, другой — и мрак обрел очертания чего-то мучительно знакомого. Нострамо Квинтус. Он узнал бы эти вечные сумерки где угодно в галактике, смог, душивший небеса, фильтрующий звездный свет в синячную дымку. Но мир не был уничтожен. Города-ульи стояли нетронутыми, шпили тянулись к пустоте, как и всегда. Это не было воспоминанием из прошлого; он знал это своими генетически выкованными костями, уверенность, гудевшая подобно предзнаменованию. + Вероятность. + Голос его отца эхом отозвался в его разуме, резонирующий и непреклонный. Город пылал. Кёрз парил над ним, словно несомый невидимыми крыльями, глядя с перспективы хищной птицы в полете. Пламя лизало всё: от высочайших шпилей, где элита некогда копила свои пороки, до зловонного подбрюшья, где обездоленные цеплялись за выживание. Фигуры, облаченные в полуночную синеву, рыскали посреди хаоса — его сыновья, или их отголоски — убивая с безжалостной эффективностью. Граждане падали в соответствии с расчетливыми схемами, виновные вырезались, словно опухоли. Избрал ли он здесь прямую чистку, отбраковывая гниль вместо уничтожения всего организма? Он напрягся, пытаясь нырнуть ближе, изучить улицы, лица, оправдания — но когда он моргнул, видение сменилось. + Другая нить. + Пламя исчезло. Шпили выстояли, вечные монолиты из адамантия и пластали, но воздух казался... более спокойным. Легче. Кёрза пронесло через ландшафт в порыве движения, улицы смазывались под ним. Люди шли по путям целеустремленно — как по поверхностным бульварам, так и по лабиринтам подулья. Никакого прятанья в тенях, никаких диких стай. Они двигались цивилизованно, не согнутые ужасом и без страха. Он резко остановился на высочайшем шпиле, в открытом тронном зале, с видом на раскинувшийся город. Там, на сиденье из затененного обсидиана, сидел он сам. Чистый. Даже царственный. Облаченный в обузданную тьму, его форма была силуэтом, вылепленным в человеческие очертания. Его лицо было спокойной маской раздумья, темные глаза были устремлены на смертных, выстроившихся перед ним — советников, офицеров, чьи позы были почтительными, но не испуганными. Они говорили как равные по положению, голоса размеренные, доклады четкие. + Ты никогда не уходил и не поддался тирании страха. + Кёрз впитывал это, тихий покой, пропитывающий город подобно бальзаму. Эти люди не скреблись, как животные; они жили, уверенные в знании о темном, но справедливом короле, который правил с беспристрастными весами. Он уставился на свое другое «я». Их взгляды встретились: одна пара глаз спокойная, как ночь над тихими морями, другая — лихорадочная и опасная, как сумрачный лес, полный хищников. Он моргнул, и сцена растворилась. Теперь Нострамо Квинтус изменился структурно, глубоко. Улей был переделан: нижние уровни, некогда погруженные в мрачные глубины скрытого разврата, были вытащены на свет, словно титаническая рука перевернула слои. Освещение заливало подулье — резкое, искусственное, но очищающее. Вечный смог загрязнения рассеялся, сменившись более плотной дымкой упорядоченного трафика: шаттлы, грузовозы, пустотные корабли, прокладывающие точные векторы. Космопорты кольцом окружали город в симметричных массивах, маяки пульсировали в дисциплинированном ритме. Всё гудело от организованности, обслуживания и прогресса. Кёрз летел сквозь добротно сделанные переулки, широкие проспекты, уставленные люменами и патрулями силовиков. Люди процветали, а не просто терпели — их шаги стали иными, наполненными целью. Он вознесся туда, где нависал его прежний шпиль. На его месте возвышалось громадное здание цвета глубокого индиго, его фасад — монолит суровой функциональности. Имперская аквила гордо сверкала на его вершине. Под ней, вытравленный в рельефе из электрума: серебряный глаз на фоне индиго, радужка пронзительно-циановая, зрачок — бездна пустотной черноты. Тонкие линии серебра исходили от его края, расходясь лучами, словно неумолимая длань правосудия. Он устремился к огромному балкону, выходящему на улей, и его темные глаза расширились. Его другое «я» стояло там, закованное в латы цвета индиго, символ глаза красовался на обоих наплечниках. Плавная нострамская вязь вилась рядом с буквами Высокого Готика: Ночные Стражи. Лицо его двойника было открытым, без шлема. Если видение на троне было царственным, то это было сияющим. Мраморные черты были отмечены эмоцией, которую Кёрз едва узнавал: довольство. Удовлетворение. + Такова была моя мечта для тебя. + Сказал его отец, слова отозвались мягким громом в его душе. Здесь он был не один. Рогал Дорн и Робаут Жиллиман стояли по бокам от него, троица была погружена в разговор — братья, не скованные подозрениями или ненавистью. Что они обсуждали? Управление городом? Новые архитектурные реформы? Совместные кампании Легионов против врагов галактики? Желание услышать ударило Кёрза, словно молот в грудину. Позади возвышающихся Примархов стояли Астартес в гармоничном строю. Взгляд Кёрза зацепился за одного: Севатар, шлем под мышкой, оживленно беседующий с одетым в синее Ультрамарином и Имперским Кулаком в желтой броне. Голова Имперского Кулака была непокрыта, зеленый лавровый венок покоился на его бритом черепе. Севатар сжал обмотанное цепями предплечье воина хваткой старых боевых товарищей, их смех звенел чисто. + Ты видишь? + Кёрз видел. Зависть и скорбь душили его, тиски, что сжимали крепче любого психического давления. Ему нужно было больше, коснуться этого мира, быть в нем. Но свет вспыхнул, снова ослепляя, и сцена исчезла. Он снова узнал эту картину: Тсагуальса, воздух едкий от пепла. Но это было не настоящее. Крепость-дворец была лишь остовом, фундаментом — черные базальтовые колонны устремлялись в небо, словно ребра какого-то колоссального, незаконченного зверя. Это был Трамасский Крестовый поход, война, что обескровила Первый и Восьмой Легионы. Уверенность Кёрза обрела твердость, когда он оплыл вокруг возвышающейся колонны и узрел своего брата. Лев Эль'Джонсон стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась под треснувшим керамитом, его меч был скользким и источал влагу. Его лицо застыло в выражении мрачного долга, никакого удовлетворения, только горький вкус братоубийства. Он нависал над свежеубитым врагом — им самим. Клинок вошел глубоко, диагональная рана от ключицы до бедра, которая почти развалила тело надвое. Генетически созданные органы парили в холодном воздухе; осколки керамита сверкали, как иней на земле. Кёрз наблюдал, отстраненно, как Севатар ворвался в эту сцену, выкрикивая чистую нострамскую ярость. Всегда верный сын, линзы его шлема пылали красным, цепная алебарда ревела. Сев был воплощенной молнией, вихрем точности и ненависти. Но Повелитель Первого был штормом. Дуэль длилась удары сердца. Труп Севатара присоединился к его генному отцу мгновения спустя, шлем был расколот до челюсти, мозги остывали в серо-розовом пятне. Кёрз почти ничего не почувствовал. Укол скорби по его любимому сыну, но он был заглушен штормом чувств, назревающим с первого видения. Привела бы его смерть здесь к лучшему сотрудничеству и успеху триумвирата на Макрагге? + Да, привела бы. Но в конце гибель Терры все равно ждала. + Повелитель Ночи почувствовал приближение сдвига — зуд за глазами, давление — и моргнул. Теперь он стоял в сводчатом зале аудиенций Макрагга, среди мрамора с прожилками золота и лазурита, теперь скользком от ангельской крови. Сангвиний лежал изломанный у его ног, алебастровая кожа мертвенно-бледна, белые крылья пропитаны багрянцем там, где они были распластаны по полу. Лицо Ангела обмякло в скорби, глаза полуприкрыты, след последней слезы прорезал кровь на его щеке. Собственные руки Кёрза в латных перчатках — его руки — все еще источали кровь после содеянного. Что случилось бы на Терре тогда? + Смерть. Конец. + Кёрз подошел ближе, изучая лицо брата. Сангвиний тоже видел будущее — более яркие нити, за которые он цеплялся с отчаянной, упрямой верой. Лихорадочные и злобные предупреждения Повелителя Ночи остались не услышаны. + Как ни странно, если бы ты не противостоял ему здесь, Сангвиний не принес бы свою жизнь в жертву. За этим последовал бы Рок. Каким-то образом твое безумие дало ему смелость, и его милосердие к тебе, возможно, ещё принесет нечто лучшее. + Лоб Кёрза нахмурился. Ангел был соткан из звездного света и надежды, обреченный парить близко к солнцу. Сам же он был сплетен из тени и неизбежности, созданный, чтобы таиться во тьме. Усталый выдох призраком прошел через его разум, может быть, усталый вздох. Он закрыл глаза. Когда он открыл их, зал исчез, и впервые он не узнал места. Он парил в чем-то, похожем на грандиозный апотекарион — обширнее любого на борту корабля Повелителей Ночи, стерильный до степени благоговения. Полированные хромированные поверхности отражали мягкий золотистый свет; воздух пах озоном и амниотической сладостью. Двадцать инкубационных капсул доминировали в центре, каждая — кристаллический саркофаг выше Дредноута, наполненный светящейся жидкостью. Внутри плавали маленькие силуэты. Смертные в безупречно белых рясах двигались между ними с тихой эффективностью, следя за вита-сканерами и генными счетчиками. Предчувствие свернулось в нутре Кёрза, словно змея, переплетаясь с любопытством. Вошел человек: его отец, облаченный в простой белый лабораторный халат, волосы распущены, глаза древние за гранью понимания. Он узнал Вальдора, следовавшего за ним как золотая тень; присутствие Генерал-Капитана было безмолвным громом. По мановению одной руки смертные удалились без протестов, стук их сапог затих в тишине. Император остановился среди капсул и посмотрел прямо на то место, которое занимал Кёрз в видении. + Каждый из вас несет мою сущность. Вы созданы из моего света. Сущности Хаоса лишь исказили это. + Он поднял обе руки. Капсулы вспыхнули изнутри — двадцать младенцев чистого свечения, каждое — звездное семя, подвешенное в золоте. Видение разбилось вдребезги. Он оказался в ветхой круглой комнате на Терре, она выглядела древней, времен до Объединения. Стены были из грубого камня, единственный очаг потрескивал, разгоняя мрак. Мебели не было, только потертый ковер, сотканный как звездная карта, созвездия вышиты выцветшей нитью. Его отец сидел на нем, скрестив ноги, одеяния простые, поза расслабленная, но царственная. Вокруг него двадцать мальчиков — каждый уникальный, каждый совершенный — вращались, словно планеты вокруг солнца. Они слушали в завороженном молчании, пока Император произносил слова, которых Кёрз не мог слышать. + Если бы они не забрали вас у меня. + Кёрз увидел себя ребенком — волосы аккуратны и расчесаны, кожа не тронута нищетой и лишениями, глаза широко раскрыты в незамутненном изумлении. Он никогда не знал этого мальчика; порочность Нострамо пожрала невинность прежде, чем та успела пустить корни. Кёрз-ребенок сидел колено к колену с другим черноволосым, темноглазым мальчиком, и они шептали секреты, делясь легким смехом. Они были бледными существами-близнецами, свитыми из тени, но отражающими свет отца, как луна отражает солнечный. Связь казалась глубокой, незамысловатой — братья в самом истинном, чистом смысле. Каждое видение, каждая мимолетная сцена сдирала с него очередную часть, словно свежевальный нож, проводимый медленно и размеренно по шкуре еще живой туши, отделяя плоть от кости с хирургической жестокостью. Слой за слоем лезвие делало свое дело: притворства содраны рваными, скользкими от крови лоскутами; оправдания отслоены, обнажая сырую, пульсирующую ложь под ними; старая ненависть и железная уверенность вырваны с корнем и стеблем, оставляя зияющие пустоты там, где некогда гноилась убежденность. Боль была изысканной, раскаленная добела агония, что выжигала глубже любой военной раны. Но что ранило его сильнее всего, что врезалось прямо в костный мозг его существа, так это возможность лучших жизней. Более светлые сценарии, миры тихой справедливости и братских уз, теперь недостижимые, навеки запечатанные вне его досягаемости, словно звезды за непроницаемой завесой. Даже более темные повороты его судьбы не предлагали никакого злобного довольства, никакого мрачного удовлетворения в их исполнении. Они оставляли лишь пустой отголосок разрушения, пещерную тишину, что многократно усиливала его грехи. + Я мог бы показать тебе еще десятки вариаций — сотни для каждого сказанного слова, каждого предпринятого действия, каждого измененного удара сердца. Мы все — амальгамы этого выбора. Теперь ты видишь? + — Да, — прошептал Примарх, голос треснул, как тонкий лед, и закрыл глаза, прощаясь со сном, который так и не сбылся, в последний раз. Кёрз вернулся в свой темный зал на Тсагуальсе, распластанный на опаленных плитах, словно марионетка с перерезанными нитями. Кровь, что некогда собиралась густыми и липкими лужами, была выжжена дочиста остаточным сиянием истукана, оставив лишь почерневшие шрамы на железе. Сама статуя все еще пылала, безмолвное солнце во мраке, её содранные лица влажно блестели. Слезы — незнакомые, обжигающие — прокладывали дорожки по его щекам; там, где они проходили, столетия грязи и крови растворялись, открывая холодное мраморное совершенство его генетически созданной кожи. Он был неправ. Ошибался. Чудовище по собственному выбору, развращенный убийца с самого начала. Когда это началось? Когда гниль укоренилась, превратив его в эту солипсическую праведность? Он помнил свое правление как Ночного Призрака, первые видения темных убийств, мерцающие как догорающие свечи… но это должно было случиться раньше, когда… + Сын. + Голос Императора прорезал лихорадку, мягкий, но неумолимый. + На этом пути ты забыл то, что делает истинную законность полной. Справедливость — это добродетель, воздающая каждому должное, но милосердие есть её полнота. Оно не разрушает закон; оно делает его более великим. Справедливость не может быть жестокой, а милосердие не может ничего не стоить. + Милосердие. Слово на вкус было как пепел на нострамском языке. Ничто там никогда не выказывало милосердия к Кёрзу — ни уличные банды, ни дворяне-каннибалы, ни даже тени, в которых он скрывался голодным ребенком. Милосердие приглашало нож в темноте. + Оно никогда не было явлено тебе? Тогда ты мог бы стать первым. Как мой сын, ты наделен силой возвыситься далеко над низменными желаниями и мелочностью смертных людей — а не упиваться ими. + Кёрз шевельнулся, сворачиваясь в позу эмбриона на полу, обхватив руками колени. Правда на вкус была хуже пепла. Быть Ночным Призраком было легко, слишком легко. Он лгал Севатару все эти годы назад, утверждая, что пробовал другие пути. Зачем пробовать, когда ужас и резня были проще, почти не требовали усилий? Ужас в глазах его жертв наполнял его, опьянял. Затем пришел Великий Крестовый поход, облекший его методы в имперскую санкцию: он был монстром во тьме, что запугивал тиранов и злодеев во имя человечества. + Ещё одна ложь. Твои братья упрекали тебя. Как и я. + Да. Но к тому времени он был слишком погружен в безумие, слишком закован в самооправдание. Слабый, надтреснутый смешок вырвался у него. — После того, как Нострамо был уничтожен, и ты приказал мне вернуться, чтобы ответить за мои деяния, я был в ярости. Я счел тебя лицемером, наказывающим меня за то, для чего я был создан. Это было неправильно. Я не должен был этого делать. Но в тот момент я ненавидел этот мир слишком сильно. Его возвращение к преступности было воплощенным наследием моих неудач. Я больше не мог выносить вида этого места. Он вздохнул, глаза затрепетали и закрылись, но яркость истукана давила на веки, как клеймо. Когда Император заговорил снова, Его голос был самым мягким из всех, почти человеческим. + Конрад, я тоже не лишен сожалений и неудач. Даже с силой видеть нити будущего, иные злобные силы могут исказить и разорвать их — или своевольные действия существ, подобных тебе. Моя реакция на эти разрывы была ошибочной, очевидно. И мне искренне жаль за это. + Кёрз открыл глаза и уставился на статую. Как долго он жаждал слов извинения от своего отца? Он всегда представлял, что ответит презрением, злобой. Теперь он лишь кивнул, медленным, сломленным движением. Кто он такой, чтобы судить человека за его ошибки? Энергия вытекала из него, как свет из умирающей звезды. На дрожащих ногах он опустился на колени, взгляд упал на основание статуи — лоскутное одеяло из трупов, которые он привил и сшил вместе, пока они были еще живы. Он помнил их глаза: умоляющие, обвиняющие, осознающие. Дрожь сотрясла его тело. Он был искренне, по-настоящему рад, что ассасин идет за его головой. Такому монстру, как он, больше нельзя позволять рыскать по галактике. Свет вспыхнул в предостережении, яростная корона обжигающего золота, выжигающая тени из каждой трещины и щели в сводчатых стенах камеры. Пылинки вспыхнули, как угли в кузнице, и сам воздух загудел от психического резонанса, густой, как озон перед ударом молнии. + Нет, Конрад. + Голос прогремел, психическая ударная волна, от которой зазвенели цепи, прикрученные к потолку, и хлопья ржавчины посыпались вниз, как кровавый снег. + Существам вроде тебя и меня нельзя позволить отчаяние. Галактика сломлена, отчасти из-за твоих действий, твоих потворств, твоих неудач. Ты жаждал оправдания, истинной справедливости? Тогда ты вытерпишь процесс своего покаяния. Он будет долгим, кровавым, бесконечным. Помни, когда отправишься вершить правосудие, что милосердие требует жертвы — твоей, в первую очередь и всегда. + Кёрз нетвердо поднялся на ноги, его тело теперь было устойчивее, суставы замкнулись с мрачной решимостью приговоренного, стоящего перед виселицей. Он уставился в ослепительный свет, щурясь от сияния, пронзающего его сетчатку иглами чистой истины. След крови, который он оставил за собой, был не просто тропой, это была река, багровый потоп, охватывающий столетия. С чего начать? Масштаб был под стать полубогу — неисчислимые обиды, которые нужно исправить, зверства, которые нужно искупить, одна разбитая жизнь за раз. И все же эта мысль зажгла что-то глубоко в его ядре, искру, которая, как он полагал, потускнела, пока он взрослел, и исчезла полностью, когда Нострамо был стерт. + Я расстанусь со своим последним даром тебе. Надеюсь, ты используешь его лучше, чем я когда-либо смог. Смотри, сын. Смотри. + Пелена спала с разума Кёрза с беззвучным разрывом — та лихорадочная мембрана, что обволакивала каждую мысль, воспламеняла каждое видение параноидальным огнем. Она отслоилась психическими лоскутами, рассеиваясь, словно варп-туман под воздействием поля нуль-парии, оставляя его психику обнаженной, саднящей, но кристально чистой. Когда вина и грехи оказались на виду, он вздохнул без бремени. Своим мысленным взором, незамутненным впервые с самого детства — Восьмой Сын узрел. Видения обрушились на него водоворотом: призрачные фантомы, задерживающиеся остаточные образы, поток вариантов будущего и эхо событий, проносящиеся через его внутреннее око подобно шрапнели. Он стиснул зубы так, что треснула эмаль, напряг свою железную волю, и каскад замедлился до размеренного марша. Отдельные сцены кристаллизовались, острые, как мономолекулярные лезвия, вспыхивающие моменты, охватывающие всю широту галактики, от окраин вроде Тсагуальсы до разрушенных шпилей Терры. Он видел Империум, раздираемый войной, расколотый колосс, истекающий кровью из тысячи ран Ереси. Его братья умирали в тщетных последних битвах или — что еще хуже — были искажены злобными сущностями в жуткие пародии на самих себя. Он видел свой Легион, спущенный с цепи, словно дикие стаи, творящий зверства над невинными: миры, с населения которых живьем сдирали кожу, люди, согнанные на арены ужаса, и всё это — его наследие. Его путь искупления развернулся перед ним как тяжкое испытание справедливостью и милосердием в равной, мучительной мере. Галактика крови, которую нужно уравновесить, одно деяние за раз. Он усилием воли захлопнул свой дар предвидения; от напряжения он начал задыхаться. Вернувшись в реальность камеры, он дышал тяжело, рваными рывками, что эхом отзывались от стен, словно предсмертный хрип умирающего. Пот бисером выступил на его бледном лбу, смешиваясь с высыхающими дорожками слез. Свет истукана потускнел до мерцающего свечения огарка свечи, и тени начали вползать обратно, словно старые сообщники. + Я прощаю тебя, сын. + Слова повисли в воздухе, тихие на фоне величия произошедшего, но огромные, как охват Астрономикана. — Увижу ли я тебя снова, Отец? — голос Кёрза сорвался, саднящий от глубоко погребенной скорби. + Ты не узнаешь меня таким, каков я сейчас. + С этими словами свет погас окончательно. Камера погрузилась в абсолютную, бархатную тьму, и чучело осело мягкой лавиной пепла. Серый холм там, где стояло искаженное подобие бога, рассыпался в прах, будто никогда не был ничем иным, кроме иллюзии. Лишь тогда, в пепельной тишине, Конрад пробормотал в пустоту: — Но я бы узнал, Отец. Слова эхом отозвались в тишине, пока кающийся обдумывал, что он должен сделать.

***

Примарх шел по лабиринтам базальтовых коридоров своей крепости, каждый шаг звенел с нарочитой целью о выжженные железные гребни, что испещряли пол, словно старые шрамы. Он был почти у гигантских дверей Галереи Криков. На этот раз будущее отклонится от того видения, которое он созерцал в лихорадочных снах своей юности, задолго до того, как впервые увидел свой легион или Императора, создавшего его. Кёрз решил не надевать доспехи; полуночно-синий керамит лежал грудой в его личной оружейной. Он модифицирует их или уничтожит полностью. Он еще не был уверен. Это было новое начало, и старым символам ужаса не было в нем места. Он переоделся лишь в самые чистые одежды, которые сервиторы смогли отыскать в его личных залах. Некрашеная синт-ткань, бледная, как отбеленная кость, не запятнанная кровью, инсигниями или грязью веков. Ткань висела мешком на его трупном каркасе. Он отдал приказы с тихой властностью: рабов освободить; пытки в недрах лабиринта — дыбы, ямы для свежевания, нейронные копья — прекратить немедленно. Прелюдия к пути, что охватит весь Империум и продлится жизни. Его сыновья, собравшиеся в затененных альковах и вдоль процессионного тракта, были ошеломлены. Они взирали раскосыми красными глазами, в которых отражался мерцающий свет факелов, завороженные видом их безумного, сгорбленного отца, который теперь шагал не сутулясь, с прямой, как струна, спиной, с глазами ясными и незамутненными решимостью человека, который всмотрелся в бездну и решил отвернуться. Многие были настороже: это заговор, уловка перед ещё большей, более изысканной жестокостью? Частные переговоры велись посредством приглушенных вокс-щелчков. Он сказал им лишь то, что Легион будет служить новой цели, идя путем покаяния под неумолимым взором справедливости, смягченной милосердием. Он чувствовал гнев, исходящий от некоторых, подобно жару от плазменной катушки; они настолько погрязли в своем убийственном ремесле, что сама концепция милосердия была на вкус как яд на их языках. Примарх дарует им шанс, как был дарован он ему, но если они не отступятся, он будет действовать без колебаний и жалости. В его Легионе больше не могло быть места зверям, — не теперь. Восьмой должен был подняться над бессмысленной бойней. Однако некоторые из его сыновей смотрели на него с осторожной надеждой. Они давно жаждали цели за пределами бездумного ужаса, руководства, не запятнанного безумием, поглотившим их прародителя. Талос Валкоран подошел к нему, когда тот покидал высочайшую башню; шлем был зажат под мышкой, на изуродованном шрамами лике Ловца Душ читалась редкая неуверенность. Астартес разделял дар своего отца и мог сказать, что произошло нечто, связанное с их способностями. Его голос был тихим, почти благоговейным: — Милорд, вы что-то видели. Что случилось? Кёрз встретил его взгляд — твердый, немигающий — и ответил лишь: — Я был прощен. Талос больше не задавал вопросов. Ловец Душ пристроился в шаге позади него, исполнительный, как всегда, следя за тем, чтобы новые приказы соблюдались с той же холодной, хирургической точностью, что некогда предназначалась для террора. Его прозвище больше не сослужит ему службу. Кёрз уже мог воспринимать призраков будущего, сдвигающихся и сплетающихся вокруг его сыновей, нити вероятностей отдавались эхом, словно варп-образы в психическом остаточном фоне крепости. Сам Талос больше не умрет здесь, в столь далеком будущем, от рук чемпиона ксеносов. Впереди все еще были жестокие смерти — таков был неумолимый удел Астартес в жестокой галактике, — но узоры теперь ветвились, фрактальные и живые. Некоторые нити показывали сыновей, бросающих ему вызов, пытающихся бежать в Око Ужаса на украденных «Громовых Ястребах», волоча за собой цепи зверств, чтобы продолжить свои нечестивые пути в объятиях демонических покровителей и предателей. Он почувствовал темное побуждение покончить с ними здесь, пока они были в пределах досягаемости — превентивный удар, чтобы прижечь гниль, прежде чем она даст метастазы. Его руки дернулись по швам. Но он сдержал себя. Через агонию и откровение он усвоил, что будущее не высечено в камне; пока альтернативные нити прялись и сплетались в его разуме, он предоставит им выбор. Кающийся стоял перед высокими дверями Галереи Криков. Горстка легионеров выстроилась позади него в неровном строю, нервничая из-за внезапного тектонического сдвига в их мире. Он приказал контингентам обыскать каждый дюйм крепости в поисках живых душ, все еще пойманных в ловушку мучений. Теперь он поднял одну бледную руку в жесте приказа. Они подчинились неохотно; он решил встретить ассасина в одиночку, снова. Двери нависали, словно врата личного ада, адамантий, обшитый содранной кожей, вытравленный рунами боли. Звуки, просачивающиеся сквозь них, заставили его поморщиться; там, где раньше он наслаждался ими, как лучшим вином, теперь они царапали его душу адамантиевыми когтями. Галерея за ними представляла собой нечестивое слияние: кричащие смертные, всё ещё живые спустя десятилетия или столетия, сшитые и смешанные жестокой наукой и колдовством в живые гобелены агонии. Конечности, сросшиеся под невозможными углами, лица, вживленные в торсы, глаза — сотни, возможно, тысячи — выпученные в невыразимых муках, следящие за его приближением с последними остатками сознания. Он смотрел в ответ в каждый из них, встречая их обвинение, их мольбу, их ненависть. Это было меньшее, что он мог сделать. Он дарует милосердный конец каждой душе, страдающей по его замыслу — здесь и во всей крепости. Одному за другим он заглянет в глаза, прошепчет свое извинение и быстро избавит их от мук. Неважно, займет ли это часы, дни или недели; это было его бремя. Он открыл двери в свой тронный зал, преддверие за Галереей. Он перешагнул порог и запечатал их за собой с шипением пневматики и звоном запирающих болтов, заглушая крики до далекого, несчастного воя, который все еще эхом отдавался в его черепе. Его грандиозный трон ожидал в центре, окруженный личными реликвиями, разложенными в точном порядке, как он и велел. Он не взял ни одной из них. Это были реликвии другого человека. Он ждал перед троном, нарочито повернувшись к нему спиной; одеяния стекали, словно пролитое молоко, на обсидиановый пол, руки были сцеплены за спиной. Мгновения спустя двери снова со вздохом отворились с шелестом вытесненного воздуха. Она вошла. Воплощенная смерть в гибкой, смертоносной форме. Облаченная в облегающий костюм из синт-кожи своего ордена, ассасин несла образы будущих призраков, что шли рябью вокруг нее, словно марево от жара, удивив Примарха на мимолетное мгновение — но, по правде говоря, не должны были. Император мало что оставил бы на волю случая в подобный момент. Она приближалась с текучей грацией распрямляющегося хищника. — Твоя смерть предписана, предатель. — Я отвергаю тебя. Ты не примешь звание Богоубийцы сегодня. Она замерла на полушаге, склонив голову с кошачьим любопытством, переоценивая ситуацию. — Что заставляет тебя думать, что приговор Императора не настигнет тебя? Уголки синюшных губ Примарха приподнялись в усталой улыбке — искренней, лишенной безумия, отмеченной тяжестью грядущего. — Уже настиг. Я добровольно ступаю на путь покаяния, который Он даровал мне. Она рассматривала его долгие, безмолвные мгновения. Он знал, что она спросит — что она была проинструктирована услышать, чтобы подтвердить, что сын Императора действительно, бесповоротно сменил курс. — А если ты вернешься к своим грехам? Конрад Кёрз склонил голову в торжественном смирении, подставляя бледную, уязвимую колонну своей шеи. — Если я оступлюсь, ты можешь возобновить свою охоту и забрать мою голову. М'Шен кивнула один раз — резко, бесповоротно, движением клинка, находящего ножны. Обещание было выковано в это мгновение, нить судьбы, укреплённая против воющего хаоса Имматериума. Убийство бога было предотвращено, и вместе с ним мириады вариантов будущего устремились прочь, ветвясь в сломленной галактике, словно свет, преломленный через разбитый кристалл — новые возможности, расцветающие в пустоте, где проклятие некогда нависало абсолютом.