Фартук с единорогами

Утро было тихим и осторожным, будто в доме стояло хрупкое стекло, которое боялись разбить неловким движением. Ирука наблюдал из-за чашки кофе, как Какаши стоит перед открытым шкафом. Он изучал фартук с рыбками-единорогами, висящий на крючке, как сапёр изучает мину. Его пальцы на мгновение коснулись ткани, потом отдёрнулись. Вздохнув, он всё же накинул его на себя. Он взял в руки пачку гречки, сверяясь с запиской Ируки, прилепленной на холодильник. «1 стакан крупы. 2 стакана воды. Соль — щепотка.» Он мог с завязанными глазами обезвредить ловушку, но здесь не было инструкции по разминированию. Он поставил кастрюлю на огонь и отступил на шаг, как от неразорвавшейся пехоты. В дверях замер Наруто. Он стоял и наблюдал, заложив руки за голову , пытаясь прочитать по их спинам — война или мир? — Привет. Какаши не обернулся, но левое плечо чуть опустилось. — Утро. Как самочувствие? — Чешется, как сумасшедшее, — Наруто почесал здоровое плечо. — Но жить можно. Диалог повис в воздухе, хрупкий и ненадёжный. Никто не знал, что сказать дальше. Ирука подошел и молча забрал из рук пачку гречки и аккуратно высыпал её в кастрюлю. — Её нужно сначала промыть, — сказал он тихо, без упрёка. — Холодной водой. Какаши лишь кивнул, чувствуя себя идиотом. Воздух разорвал чёткий, но негромкий стук в дверь. Обычный звук, который сейчас прозвучал как выстрел. Ирука пошёл открывать, но Какаши, стоявший у плиты, замер намертво. Его пальцы, только что перебирающие гречку, сомкнулись в кулак. За долю секунды его осанка изменилась — спина выпрямилась, плечи отведены назад. Он не сделал ни шага, но казалось, будто он отступил в тень, став частью интерьера. Маска без маски. В дверях стоял Ямато. Его взгляд, как обычно, был спокоен и немного устал. — Извини за вторжение, Ирука-сенсей. Забыл в прошлый раз забрать отчёт по технике безопасности, — он говорил ровно, но его глаза, профессионально сканирующие пространство за спиной Ируки, на секунду задержались на фигуре Какаши на кухне. Ирука почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он отступил, пропуская гостя. — Конечно, Тэнзо. Проходи. Ямато переступил порог. Он шёл к столу, где лежала папка, но его периферийное зрение фиксировало каждую деталь: фартук на Какаши, пачку гречки в его зажатой руке, непривычную мягкость в линии его плеч, которую тут же сменила привычная стальная пружина. — Какаши-сенпай, — кивнул Ямато в его сторону, голосом, не выражающим ничего, кроме нейтрального уважения. Какаши ответил беззвучным кивком. Он не смотрел на Ямато. Он смотрел сквозь него, как на задании, оценивая угрозу. Угрозу его хрупкому, только что обретённому миру. Ямато взял папку. Его пальцы сжали картон чуть туже, чем было нужно. Он перевёл взгляд на Ируку, и его веки на мгновение сомкнулись, будто от вспышки света. — Рад видеть, что у тебя... всё хорошо, Ирука, — его голос, всегда железный, дал крошечную трещину. — Всё в порядке, — чуть слишком быстро ответил Ирука, чувствуя, как горит лицо. Ямато ещё раз, коротким, аналитическим взглядом, окинул кухню, словно фиксируя доказательства, и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Какаши неподвижно стоял у плиты, глядя в стену. Гречка в кастрюле начала подгорать, издавая лёгкий треск. Ирука молча подошёл, выключил огонь и убрал кастрюлю. Он не стал ничего говорить. Любое слово сейчас было бы гранатой. — Мне нужно на миссию, — наконец выдавил Какаши, глядя в стену. — На день. Ирука кивнул, видя как Какаши снимает фартук и направляется к двери. Он распахнул окно, впуская в квартиру свежий ветер, смывающий запах страха и подгоревшей крупы. День прошёл спокойно. Вечером Какаши вернулся. От него пахло пылью и лесом. Он молча поставил на стол коробку с моти. Три штуки. Ровно. Наруто, сидевший на диване, уставился в телевизор, но его поза была неестественно напряжённой. Он ждал, когда его снова сделают невидимым. Когда двое взрослых снова уйдут в свой мир, оставив его за порогом. Тишина за ужином была густой и некомфортной. Она висела на них тяжёлым покрывалом. Ирука сел рядом с ним, отодвинув тарелку с моти. — Нам нужно поговорить. Всем троим. Какаши, стоявший у окна, медленно обернулся. Он понял. Пришло время. Они сидели в гостиной, словно на дебрифинге после проваленной миссии, где каждый был и виноватым, и пострадавшим. — Я знаю, что всё сейчас... странно, — начал Ирука, с трудом подбирая слова. — И я знаю, что вы оба боитесь сделать что-то не так. Наруто сглотнул, глядя в пол. — Я просто... не хочу, чтобы из-за меня опять всё пошло наперекосяк. — Всё не так, — перебил его Ирука. — Ты ни в чём не виноват. Мы просто... Просто сейчас нам всем нужно привыкнуть. И это нормально — чувствовать себя не в своей тарелке. Какаши молчал. Потом он тихо сказал, глядя в окно: — Я не знаю, как это делать. Быть... частью этого. Его признание, тихое и простое, повисло в воздухе. В нём не было пафоса, лишь усталая правда. — Никто не знает, — ответил Ирука. Уголки губ дрогнули в попытке улыбнуться, но получилось лишь усталое движение мышц.— Просто... попробуем. Ладно? Просто попробуем. Без... — он не нашёл слова, махнул рукой. Он посмотрел на Наруто. — Договорились? Наруто медленно кивнул, сглотнув ком в горле. Это был не кивок согласия, а белый флаг, который он устал держать. — А теперь, — Ирука хлопнул себя по коленям, вставая и бросая взгляд на кухню, — кто поможет мне соскрести ту злополучную гречку? Они стояли втроём на тесной кухне. Ирука помешивал кашу. Наруто накрывал на стол, стараясь не греметь тарелками. Какаши молча накинул на себя фартук с рыбками-единорогами и принялся резать моти на части. Ирука поймал взгляд Какаши через стол. В нём не было прежней паники или пустоты. Была усталость. И решимость. Он посмотрел на их молчаливые фигуры в тесной кухне — на ссутулившегося Наруто, на Какаши, режущего моти с концентрацией сапёра. Сердце у него не ёкало от счастья. Оно было тяжёлым, как камень. Но это был вес чего-то настоящего, а не призрачного. И этот вес он был готов нести. Он протянул ногу под столом и коснулся носком Какаши. Тот не отодвинулся. Через секунду его носок мягко надавил в ответ. Молчание за столом было уже не неловким, а мирным. Гречка всё так же отдавала гарью, но это больше не имело значения.