хвост

он дернулся. и еще раз. затем еще пару раз, совершенно хаотично дернулся второй, не совладая с движениями первого. они перекрестились, перепутались, задергались в разные стороны, никак не желая затихать. создавая беспорядок. а она ужасно не любила беспорядок. если бы лисий взгляд можно было описать словом «скепсис» — то мэй смотрела бы на это представление собственного тела именно так. белоснежная шерсть смялась, скаталась в небольшие колтуны, когда два белых хвоста наконец договорились о чем-то своем и расправились, почти послушно ложась снежными призраками к стройным лапам, обвивая их теплым мехом. чудно, чудно, ничего не скажешь. «и зачем только…» с какой-то стороны, лисье тело все еще оставалось для нее загадкой. конечно, превращения уже ни капли не смущали юную императрицу, однако сам факт того, что в этом маленьком мохнатом тельце есть еще столько неизведанного — до странной грусти напрягал. и без того сильно. а теперь еще и это… и хорошо, что их пока только два. но и головной боли с ними теперь вдвойне. даже представить страшно, что будет, если (когда) у нее появятся и третий, и четвертый, и дальше… если она, конечно, доживет до того момента. наверное, она просто сойдет с ума и в порыве злости на глупое тело отгрызет себе один или парочку точно прежде, чем научится ими управлять. — развлекаешься, неведьма? негромкий, шуршащий голос кадзу прозвучал далеко и близко одновременно — кицунэ навострила уши, всем тельцем разворачиваясь в сторону, откуда шел звук, — из коридора, синоби еще не вошел в покои, — затем припала на грудку и отползла под зеркальную стойку, чуть сдергивая на себя брошенную на нее ткань. затаилась. настроение, что ли, такое? какое-то… игривое. и уж совсем неподобающее императрице. совершенно. но позвольте мэй эту маленькую вольность, в конце концов. даже при своем нынешнем положении она может позволить себе хотя бы иногда поребячиться. тем более с кадзу. особенно с кадзу. тихие, едва различимые шаги, приглушенные ковром, раздались прямо в комнате. кадзу ненадолго остановился — мэй видела в тонкую щелку между краями ткани — и хмыкнул. один из хвостов дернулся. следом за ним второй, сметая с пола мелкий сор и еле слышно шурша мехом. «да тише!» но судя по тому, что синоби и не думал двигаться с места — он и не заметил такого предательства. жаль только не было видно, куда он смотрит и с каким выражением лица, но, кажется, явно даже примерно не в ту сторону, куда она спряталась. не догадался?.. — и куда же она подевалась? — с тихим смешком поинтересовался в пустоту кадзу, судя по звуку, скрещивая руки на груди. кончик одного из хвостов зачесался и снова дернулся. — слышал же, что была здесь… — может, госпожа императрица соизволили прогуляться на балконе? — предположила с той стороны двери йоко наён с очень очевидно сквозящей в голосе улыбкой. — а может и так, — почти покладисто согласился синоби, аккуратно, самым мысом стопы поддевая прислоненный к кровати посох. шаг. еще шаг в сторону. медленно и неторопливо, прогуливаясь по их покоям. лисий нос тихо потянул воздух, словно пытаясь определить, в какую сторону ушел ее муж, скрываясь из виду. пошевелиться значило бы выдать себя, а ей страсть как хотелось «поиграть» так чуть подольше. шаги перестали слышаться совсем, перешедшие с паркета на мягкий ковер, сердечко заколотилось почти отчаянно. правда не нашел? она смогла от него спрятаться? ура! — а ну иди сюда, — прошелестел смеющийся голос, и череда событий произошла следом слишком быстро. вот ловкая рука стаскивает легкую занавесь, прикрывающую пространство между стойкой и полом, а вот эта же и еще вторая рука не менее ловко и проворно сгребают ее под живот и задние лапы, вытаскивая из-под мебели как провинившегося кота, тут же закидывая на плечо и окутывая мэй смесью запахов прелых листьев, дыма и чая. встрепенувшиеся хвосты тут же заколотили синоби по животу и бокам, впрочем, вовсе не доставляя болевых ощущений. — тяв-у-ук! — и во всем виде белоснежной лисицы сквозит лишь одно — бесконечное недовольство. — фр! «ну как же так?! не увидел же сначала, как…» — не злись, не злись, пушистая, не хотел пугать. кадзу улыбается. тепло и открыто. так, как улыбается только с ней и только ей. а потом обветренные до сухих корочек губы мягко целуют ее в самый кончик носа, и кицунэ высовывает кончик языка, как бы говоря «да где мне это твое «не злись». не смея, впрочем, злиться на любимого слишком долго, мэй тут же следом примирительно лижет его в щеку и косится на пол, безмолвно требуя опустить. — у тебя детство в мягком месте заиграло, любимая? — мэй показывает ему язык уже полноценно, поправляя чуть встрепавшиеся волосы. честное слово, деревенская девчонка — никак не великая императрица и кровь от крови ириса. — с чего такие прятки? — я думала, ты меня не найдешь, — с той же легкой улыбкой, зеркальной улыбке кадзу, императрица опускается на постель. — признавайся, что выдало? — надо будет попросить такао поискать книгу по физиологии кицунэ, — синоби присаживается рядом, мягко беря в жесткую ладонь тонкие девичьи пальцы. — и стойку побольше заказать. хвосты не помещаются. по лицу бывшей гейши скользит неприкрытое недовольство и она косится себе за спину, где минутой ранее еще были хвосты. — предатели. столько шума из-за них. — в партизаны с ними точно не возьмут. однако в голосе ни злости, ни даже суровости не слышно. синоби ловит на себе взгляд императрицы, проскальзывая костяшками пальцев по нежной щеке и убирая выбившиеся из прически пряди за ухо. пуская по всему телу табуны мурашек. а после и касаясь губами губ в трогательно-мягком поцелуе, легком, что прикосновении крыльев бабочки. с хвостами, ушами или без них, все одно — родная. императрица ли, гейша, вольная кицунэ — нужная. любимая. но… ладно, хотя бы себе синоби в этом точно признается — хвосты у нее забавные. пусть и мешаются иногда. — а может… отрубить один? — ну тебя.