Право первой ноты

Мир за пределами старого фургона перестал существовать. Остался только ритмичный, убаюкивающий стук дождя по металлической крыше, превративший салон в отдельную вселенную — маленький, уютный кокон, пахнущий дешевым табаком, старой кожей и дождевой свежестью. Окна запотели, отрезая их от леса, от Хоукинса, от реальности. Вы сидели рядом, передавая друг другу банку теплого пива, словно трубку мира. Разговор тек лениво, перескакивая с музыки на школьные курьезы. — ...Ну, а та девчонка, Сьюзи, она посмотрела на меня так, будто я только что вылез из летающей тарелки, — усмехнулся Эдди, откидывая кудри с лица. — В общем, романтика умерла, не успев родиться. Он сделал глоток, и его смех мягко затих. Внезапно повисшая тишина стала густой, почти осязаемой. Эдди начал крутить банку в руках, его пальцы, унизанные серебряными кольцами, нервно постукивали по алюминию. Он смотрел не на тебя, а куда-то в темноту приборной панели. — Слушай, Т/И... — начал он. Голос звучал нарочито небрежно, но ты видела, как напряглась линия его плеч под джинсовкой. — Раз уж мы заговорили про... свидания. У тебя был кто-то... ну, до меня? Кто-то серьезный? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неизбежный. Ты опустила взгляд на свои руки, перебирая край свитера. — Нет, — твой голос прозвучал тише шума дождя. Эдди медленно повернулся к тебе. — «Нет» — в смысле «ничего серьезного», или «нет» — в смысле... Ты набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в холодную воду. — В смысле — никого, Эдди. Вообще. Ты у меня первый. Во всем. Тишина стала оглушительной. Ты боялась поднять глаза, ожидая увидеть насмешку или испуг. — Вау... — выдохнул он наконец. Ты рискнула посмотреть. Эдди смотрел на тебя с выражением абсолютного, почти священного трепета. Его темные глаза расширились, в них читалась смесь удивления и неверия. — Никого? — переспросил он шепотом. — Я буду... черт возьми, я буду первым, кто коснется тебя? Ты кивнула, чувствуя, как горят щеки. — А у тебя? — поспешно спросила ты. — Я знаю, что ты не монах, Мансон. Эдди криво ухмыльнулся, на секунду возвращая маску крутого парня, и откинулся на спинку сиденья. — Нет, не монах. Но и не Казанова. Было... пару раз. Три, если быть точным. Но, честно говоря, это было... никак. — Никак? — Механика, — он пренебрежительно махнул рукой. — Просто спорт. Быстро, неловко, в какой-то подсобке. Мы даже не разговаривали толком. Подростковые гормоны, попытка казаться взрослыми. Пустое. Он развернулся к тебе всем корпусом, и его лицо стало серьезным. — Т/И, послушай. То, что у меня есть этот «опыт»... это ничего не значит. По сравнению с тобой — это просто белый шум. Статическая помеха. — Я боюсь, — призналась ты. — Я ничего не умею. Я буду неловкой. А ты уже знаешь, как всё работает. Эдди рассмеялся — теплым, бархатным смехом, который обволакивал уютнее любого одеяла. Он взял твои ладони в свои, согревая их. — Эй. Посмотри на меня. Ты думаешь, я профессор секса? Я половину времени понятия не имел, что делаю. Он поднес твою руку к губам и нежно поцеловал костяшки пальцев. — И знаешь что? Меня это пугает гораздо больше, чем тебя. Потому что ты — чистый лист, Т/И. Ты доверила мне это право. Я не хочу быть просто «еще одним». Я хочу сделать всё идеально. Я хочу, чтобы твой первый раз был не как у меня — скомканным и пошлым, — а красивым. Чтобы ты запомнила это как магию. Он осторожно провел большим пальцем по твоей щеке. — Мне плевать, что ты «ничего не умеешь». Мы научимся. Вместе. Это не экзамен, детка. Это джем-сейшн. Импровизация. — Значит, ты не расстроен? Что тебе придется возиться с неопытной девчонкой? — Расстроен? — в его взгляде вспыхнула такая нежность, от которой перехватило дыхание. — Я горжусь. Я чувствую себя... избранным. То, что никто до меня не целовал тебя так... это сводит меня с ума. В самом лучшем смысле. Он наклонился, касаясь своим лбом твоего. — Ты только моя. И я обещаю, я не облажаюсь. Мы будем идти так медленно, как ты захочешь. Хоть со скоростью улитки. Главное — это ты. — Хорошо. Но если ты начнешь смеяться... — Если я начну смеяться, ты имеешь полное право врезать мне гитарой, — серьезно пообещал он. — Но я скорее буду плакать от счастья. Он поцеловал тебя — целомудренно, но с обещанием бури. И в этом поцелуе ты поняла, что его прошлый «опыт» действительно не имеет значения. Вы оба начинали писать новую историю. Дождь за окном усилился, превращая мир в размытое акварельное пятно. Эдди нехотя отстранился от твоих губ, но его ладони остались на твоем лице, удерживая этот момент. — Не здесь, — прошептал он, едва заметно кивнув на тесное пространство кабины, где рычаг передач уже начинал больно впиваться в колено. — Идем назад. В мои «королевские покои». Там мягче. Вы перебрались в заднюю часть фургона. Там, на старом матрасе, застеленном разномастными пледами, Эдди создал свое убежище. Он щелкнул тумблером, и под потолком ожила маленькая гирлянда, запитанная от аккумулятора. Пространство залило теплым, густым янтарным светом, в котором пылинки танцевали, как маленькие звезды. Эдди усадил тебя на матрас, а сам опустился напротив, скрестив ноги. Его глаза, обычно бегающие и полные озорных искр, теперь смотрели на тебя с концентрацией хирурга перед сложнейшей операцией — или музыканта перед первой нотой великой симфонии. — Я начну, — его голос упал до шепота. — Ты просто... следуй за мной. Если захочешь остановиться — просто скажи «стоп», и я замру как статуя. Клянусь. Он потянулся к краю твоей футболки. Его пальцы, унизанные холодным серебром, заметно дрожали. Эта дрожь сказала тебе больше любых слов: для него, Эдди «Фрика» Мансона, это тоже было впервые. Впервые — с настоящими чувствами. Впервые — с кем-то, кого он до ужаса боялся потерять. Одежда мягко упала на пол, но Эдди не спешил касаться тебя. Он замер, благоговейно скользя взглядом по твоей коже, запоминая каждый изгиб, каждую родинку, словно изучая карту новой, неизведанной земли, на которую еще не ступала нога человека. — Ты совершенство, — выдохнул он, и в его голосе слышалась молитва. — Черт, Т/И, я даже дышать боюсь рядом с тобой. Он наклонился и поцеловал твое плечо, затем ключицу. Его губы были горячими, создавая невероятный контраст с прохладой его колец. Эдди держал слово. Он не спешил. Он целовал тебя так долго, так тщательно и самозабвенно, что страх и неловкость растворились без остатка, уступая место тяжелому, сладкому теплу, разливающемуся внизу живота. Когда он бережно уложил тебя на спину, нависая сверху, его длинные кудри упали темной завесой, окончательно отрезая вас от остального мира. Теперь существовали только его глаза, темные и бездонные. — Я буду осторожен, — прошептал он, устраиваясь удобнее. — Буду самым аккуратным парнем в истории рок-н-ролла. Он готовил тебя медленно, чутко прислушиваясь к каждому твоему вздоху, каждому движению ресниц. Твое дыхание стало его метрономом. — Можно? — спросил он, глядя прямо в душу. Он ждал не просто согласия, а благословения. — Да, Эдди. Пожалуйста. Вхождение было медленным. Ты почувствовала давление, затем резкую вспышку боли и инстинктивно вцепилась ногтями в его плечи. Эдди замер мгновенно. Ни одного лишнего движения. Каждая мышца его тела превратилась в камень, сдерживая порыв. — Тшшш... — он уткнулся горячим лбом в твой лоб, его дыхание было рваным, тяжелым. — Я здесь. Я держу тебя. Дыши со мной, принцесса. Вдох... выдох. Он ждал столько, сколько было нужно. Гладил тебя по волосам, шептал какие-то бессвязные, ласковые глупости, целовал влажные от выступивших слез ресницы. И только когда ты выдохнула, расслабилась и сама чуть подалась навстречу, он позволил себе начать движение. Это совсем не было похоже на «механику», о которой он рассказывал с таким презрением. Это был танец. Джем-сейшн двух душ. Эдди двигался плавно, глубоко, удерживая свой вес на руках, чтобы не давить на тебя, и не отрывал взгляда от твоего лица, ловя малейшую тень эмоций. — Тебе хорошо? — хрипло спрашивал он, когда с твоих губ срывался стон. — Не больно? — Хорошо... Эдди, это... вау. Услышав свое имя, произнесенное таким тоном, он издал низкий, довольный рык и позволил ритму ускориться. Ощущение наполненности было ошеломляющим. В этом тесном, пропахшем дождем и металлом мирке, ты чувствовала его всего — его жар, его сдерживаемую силу, его безграничную любовь. — Ты такая тесная... такая моя, — шептал он в исступлении, и его самоконтроль начинал трещать по швам. — Я первый... боже, я первый... Я никогда тебя никому не отдам. Когда ритм достиг пика, Эдди переплел свои пальцы с твоими, прижимая твои руки к матрасу — жест абсолютного доверия и единения. Финал накрыл вас почти одновременно, как волна цунами. Ты выгнулась дугой, вскрикнув, а Эдди, чувствуя, как твое тело пульсирует вокруг него, издал сдавленный стон и излился в тебя, содрогаясь и пряча лицо в изгибе твоей шеи. Он обмяк, тяжело дыша. Его сердце колотилось о твою грудь так сильно, словно хотело пробить ребра. Несколько минут вы лежали в тишине, которую нарушал только стук дождя по крыше. Эдди не отстранялся, продолжая обнимать тебя так крепко, словно пытался физически впитать тебя в себя. Наконец он с трудом приподнялся на локтях, убирая прилипшую прядь волос с твоего лба. Его лицо блестело от пота, губы припухли, но в глазах плескалась такая океанская нежность, что у тебя защипало в носу. — Ты как? — тихо, с неподдельной тревогой спросил он. — Жива? Я не был... слишком тяжелым? Ты улыбнулась, чувствуя сладкую, пьянящую усталость в каждой клеточке тела. — Ты был идеальным, Эдди. Он с шумным выдохе облегчения рухнул рядом, притягивая тебя под бок и накрывая пледом. — Значит, первый блин не комом? — усмехнулся он, целуя тебя в макушку. — Определенно нет. Эдди погладил тебя по плечу, и его голос снова стал серьезным, почти торжественным. — Спасибо, Т/И. За то, что доверила мне это. Я... я запомню это навсегда. Каждую секунду. Он прижал тебя крепче к своей груди. — И теперь ты официально испорчена влиянием Эдди Мансона. Пути назад нет, детка. — Я и не хочу назад, — пробормотала ты, закрывая глаза. Стук его сердца смешивался с шумом дождя, и, засыпая в его объятиях, ты знала точно: этот «первый раз» стал началом чего-то бесконечного.