Душа леса Лио

По сказочному лесу Лио, задолго до рассвета, прошёлся первый лучик света, робкий и острый. Он скользнул по замшелым корягам, коснулся спящих под листьями ёжиков, заиграл на крыльях ночных бабочек и наконец упал на лицо мальчика, который в этот момент нёсся вниз с горы на самоходном деревянном корыте с колёсами. — Грёбаное корыто! — кричал он, вцепившись в трясущийся руль, который его не слушался. — Я тебя на запчасти разложу и соберу в обратном порядке! Его голос, сдавленный ветром и яростью, терялся в свисте воздуха, разрезаемого неуклюжей конструкцией. Корыто действительно напоминало древнюю колесницу — если бы ту поставили на кривые оси, лишили лошадей, тормозов и всякого намёка на устойчивость. Люпин, шестнадцатилетний изобретатель из деревни Дубово, уже седьмой раз пытался испытать своё творение. И шесть раз до этого заканчивал тем, что чинил забор соседей, высаживал новые деревья взамен старых или залечивал собственные синяки. Но этот раз был особенным. Он начался с уверенности, с мысли «а вдруг получится». Мысль, что всегда крутилась у него в голове и которая каждый раз улетучивалась после очередного громкого треска и горького привкуса пыли. Всё закончилось быстро и внезапным появлением дерева, которое Люпин не учёл в чертежах. — Уберите отсюда это дерево! — рявкнул Люпин в пустоту, как будто лес его услышит и поспешит исполнить приказ. Лес не услышал. Или проигнорировал, или махнул на парня рукой — уж слишком он много просил. Корыто, подпрыгнув на корне древнего дуба, резко развернулось и понеслось прямо к массивному валуну, притаившемуся под склоном. Люпин успел подумать, что камень похож на спящего кабана, а потом — что сейчас будет больно. — Да я вас… Нет! Столкновение оглушило. Дерево треснуло, железо звякнуло, колёса отлетели в разные стороны, как испуганные жуки. Сам Люпин вылетел из сиденья, перевернулся в воздухе и шлёпнулся в густые кусты голубики, или брусники, или волчьей ягоды. В общем, тогда уже было наплевать. Тишина. Только ветер шумел в вершинах, да где-то далеко дятел выстукивал свою бесконечную дробь, ища себе подкормку. Люпин пришёл в себя не сразу. Сначала он почувствовал вкус — сладкий, терпкий, с горчинкой. Ягоды. Потом — боль. Голову будто распирало изнутри, в висках стучало, по лицу что-то текло. Он попытался пошевелиться и понял, что застрял в кустах, как шестерёнка в слишком натянутой схеме. «Сотрясение, — равнодушно констатировал внутренний голос, тот самый, что всегда звучал в голове, когда всё шло наперекосяк. — Или смерть. Смерть тоже вариант. Не очень-то и плохой. После смерти многие изобретатели и задолжники прославлялись, может, моя мешалка для яиц получит свою славу». Он застонал и попытался перевернуться на бок. В этот момент что-то твёрдое и настойчивое ткнуло его в щёку. — Да отстань, — буркнул Люпин, отмахиваясь. Тычка повторилась. — Отвали! Он дёрнулся, куст захрустел, но палка — а это определённо была палка — не отставала. Она переместилась к его рёбрам и принялась методично тыкать в самое чувствительное место, вызывая боль и щекотку. — Задрала! Ярость, тупая и знакомая, придала сил. Люпин резко развернулся, схватил в воздухе тонкую ветку и… встретился взглядом с парнем, который держал её другой конец. Тот сидел на корточках, склонившись над ним, и смотрел с любопытством. Его золотистые волосы, заплетённые в небрежный хвост, переливались в пробивающемся сквозь листву свете. Чёлка падала на лоб, но не скрывала янтарных глаз — тёплых, как липовый мёд, и таких же прозрачных. — Ты… — начал Люпин, и голос у него скрипел, как несмазанная дверь. Пришлось прокашляться. — Кто? Парень моргнул, как будто вопрос его удивил. — Я? — переспросил он, и в голосе звучала лёгкая мелодичность, нездешняя, странствующего незнакомца. — Я эльф. И только тогда Люпин, протирая заляпанные грязью и ягодным соком очки, разглядел его силуэт. Тот же возраст, лет пятнадцать, может, чуть меньше. Но уши… Да, уши были заострёнными, изящно изогнутыми. Настоящий лесной эльф. Таких в Дубово не видели десятилетиями. — Тебе помочь? — спросил эльф, и на его лице появилось искреннее, почти детское сочувствие. Люпин фыркнул. Помощь. Последнее, что ему сейчас было нужно. — Обойдусь, — отрезал он и попытался подняться на локтях. Куст не отпускал, ветви цеплялись за одежду, будто живые. Голова закружилась, в глазах поплыли тёмные пятна, нос болел — видимо, влепился в камень он знатно. Переносица была сломана давно, результат прошлых, неидеальных экспериментов. — Ты задавил куст, — грустно констатировал эльф, наблюдая за его борьбой. Хоть он и хотел помочь, но ждал разрешения. — Я заметил, спасибо, — процедил Люпин, чувствуя, как ярость сменяется беспомощностью. Это было хуже всего. Он ненавидел быть беспомощным. Ужасающее чувство. После третьей неудачной попытки эльф, кажется, принял решение, за которое, возможно, получит нагоняй. Он аккуратно, без лишних слов, обхватил Люпина под спину и потянул на себя. Тот закряхтел, выругался сквозь зубы, но позволил помочь. Ноги подкосились, когда он встал, но эльф вовремя подставил плечо. — Вот… чёрт, — выдохнул Люпин, опираясь на него. Мир качнулся, потом встал на место. Эльф что-то покопался в траве и протянул ему огромные защитные очки в металлической оправе — верного спутника Люпина во всех его опасных начинаниях. Компаньон, который никогда не откажет. Тот нахмурился, но взял. Очки были целы. Единственное, что уцелело. — Спасибо не жди, я не просил помогать, — буркнул он, надевая их. Стекло скрыло изумрудную злость его глаз. После Люпин нацепил их выше лба. — Мне и не нужно, — улыбнулся эльф, и улыбка у него была лёгкой, беззлобной. Люпина это почему-то разозлило ещё больше, эта его лёгкость, беспечность. — Тебя как звать-то? — спросил он, отряхивая с куртки листья и раздавленные ягоды. Парень уже прикидывал список дел, и первым пунктом было — постирать одежду. Эльф замялся. Он покосился куда-то в сторону, потом достал из кармана потрёпанный, смятый клочок бумаги и протянул Люпину. — Лемон? — прочёл тот вслух и поднял взгляд. — В смысле? Ты не знаешь, как тебя зовут? — Так написано на бумажке, — просто сказал эльф. Люпин посмотрел на записку. Буквы были выведены неровным, но старательным почерком. «Лемон. 15 лет. Эльф». Больше ничего. Ни фамилии, ни откуда, ни зачем. — Эй, убери, — отстранился он, когда Лемон сунул бумажку ему прямо под нос. — Ладно, — погрустнел мальчик. — А ты где живёшь? — Мал ещё, чтобы вопросы мне задавать, — отрезал Люпин, уже присев на корточки рядом с остатками своего корыта. Он поднял кусок дерева с прикрученной шестерёнкой — сердце механизма было разбито вдребезги. Горечь подступила к горлу. Месяц работы. Впустую. Опять. — Мне уже пятнадцать! — надулся Лемон, словно это был весомый аргумент, заставляющий передумать. — Ага, — безразлично бросил Люпин, даже не удостоив эльфа взглядом. Он ударил ногой по деревянному ящику, прикреплённому к корыту — отсек для инструментов. Тот открылся с сухим щелчком. Внутри лежали гаечные ключи, пучок проволоки и поломанный компас. — А имя своё не знаешь. Удобно и практично. — Меня зовут Лемон, и я эльф! — парень гордо поднял голову, показав на себя большим пальцем, будто произнёс королевский титул. Люпин посмотрел на него, на его наивные, широко открытые глаза, на листок лопуха, прикрывающий худые коленки, на грязные, но изящные руки. «Заблудился. Потерялся. Ищет кого-нибудь, кто возьмёт за руку и выведет. Глупо. Какая же нелепость». Эта мысль пронеслась в голове, холодная и чёткая. У самого Люпина такого человека не было. И не будет больше. Клятва, которую он дал себе давным-давно. — Вот иди гуляй, мальчик, у тебя есть всё, что нужно, — сказал он устало, плюнув в ящик с инструментами. Встал и, не оглядываясь, пошёл по едва заметной тропинке, ведущей в сторону Дубово. Он шёл уверенно, спина прямая, шаг твёрдый. Вид был такой, будто он знал этот лес как свои пять пальцев. А может, просто очень хотел, чтобы тот, кто остался позади, в это поверил. В голове Люпина, как всегда, пролетали сотни мыслей. Мозг парня работал всегда, кроме времени сна, которое он старался максимально ограничить. Разные мысли сменяли друг друга. Сначала горечь неудачи, потом быстрое смирение и принятие ситуации, проектировка нового плана. — А можно с тобой? Голос раздался прямо за спиной. Люпин вздрогнул — он не услышал шагов, слишком задумался. Эльфы, чёрт возьми. — Нет, — бросил он через плечо и засвистел какую-то бессмысленную, бодрую мелодию, чтобы показать, насколько ему всё равно. — Пожалуйста! Что-то обхватило его ноги ниже колен. Люпин оглянулся и увидел, что Лемон упал на землю и вцепился в его поношенные сапоги мёртвой хваткой. — Ты совсем!? — зашипел Люпин, чувствуя, как кровь бросается в лицо. — Отпусти! Иди домой! — Но… — в голосе Лемона задрожали слёзы. Люпин зажмурился. Детские слёзы. Самое неприятное, что есть на свете. Они не давали ударить, накричать по-настоящему, выставить дураком. Они просто были. И винили. «Нет у него дома, — зло подумал Люпин. — Идиот. Совсем идиот». Он порылся в кармане куртки, нащупал твёрдый, гладкий бок. Яблоко. Утреннее, ещё с росой. Он вытащил его, блеснул на солнце и со всей силы швырнул в густые заросли папоротника слева от тропы. — На! Лемон вздрогнул, его хватка ослабла. Он поднял голову, янтарные глаза расширились, следя за полётом яблока. Инстинкт — простой, животный, голодный — на мгновение победил всё остальное. Он отпустил Люпина и, поднявшись на ноги, неуклюже рванул в кусты. Люпин не стал ждать. Он развернулся и почти побежал, ловко лавируя между корнями и низко свисающими ветвями. Сердце глухо стучало — не от бега, от чего-то другого. От стыда, может. Или от злости на себя. Он не оглядывался, пока не выбрался на окраину Дубово, где лес редел, уступая место аккуратным огородам и покосившимся заборам. Его дом стоял в стороне от других, у самого края деревни, будто стесняясь соседства. Или просто жители выселили его туда из-за сильного шума. Небольшая, крепкая хижина с крышей, на которой чернело окно — глаз на небо. К дому вплотную примыкала пристройка с массивной печью и наковальней — наследие отца. Вокруг, на когда-то ухоженных грядках, буйствовали сорняки, лишь кое-где пробивалась жухлая зелень мяты и базилика. Яблони в аллее сгибались под тяжестью неубранных плодов, виноградная лоза оплела стену сарая диким, неукротимым ковром. Всё в саду и огороде ясно говорило о том, что здесь давно не было женской руки. Когда-то это было жизнью, шумом, теплом. Теперь было тишиной и напоминанием о работе. Люпин толкнул дверь сарая. Она с грохотом отлетела, ударившись о стену, чуть не слетая с петель. Внутри пахло деревом, маслом и металлом. На большом верстаке в творческом, но отчаянном беспорядке лежали чертежи — листы, испещрённые угловатыми схемами, расчётами, каракулями. Посредине, обведённый в рамочку, красовался проект самоходного корыта. Рядом мелом было выведено: «ВАРИАНТ 7. ДОЛЖНО ПОЛУЧИТЬСЯ». Люпин подошёл к столу, долго смотрел на бумаги. Потом резко сгрёб их все в охапку и швырнул на пол. — Чёртовы чертежи! — его голос, сорванный, громкий, эхом отозвался под низким потолком. — Хоть бы раз сработали! Он схватил первую попавшуюся под руку вещь — ржавый болт — и запустил в стену. Потом пошла стопка бумаг, карандаши, деревянная модель моста, пустая банка. Всё, что не было прибито, полетело в яростном танце разрушения. Стул, прибитый, но расшатанный, отправился следом, с грохотом развалившись о каменный пол. Когда нечего стало кидать, Люпин остановился, тяжело дыша. Грудь вздымалась, в ушах звенело. Он медленно опустился на корточки посреди этого хаоса, закрыл лицо руками. Пахло пылью и собственным потом. И снова — одиночеством, которое преследовало его уже столько, сколько парень и не помнил. За окном сарая, в щель между досками, он увидел, как небо темнеет. Тучи, тяжёлые, свинцовые, выползали с запада, медленно затягивая голубизну. Предвестники ливня. И грома. Люпин сглотнул. Не сейчас. Только не сейчас. Не в момент его слабости, но, видимо, миру было всё равно. Он не боялся грома. Нет. Он просто не переносил резких, громких звуков. Они вскрывали что-то внутри, вытаскивали наружу старый, детский ужас — тот, что жил где-то под рёбрами, холодный и липкий. И вспышки молний — они выхватывали из темноты знакомые очертания, превращая их в чужие, враждебные. И этот тяжёлый, давящий воздух перед бурей. «У каждого есть свои страхи, — пытался он убедить себя, глядя на приближающуюся тьму за окном. — Сестра Розелла боялась смерти. И так её испугалась, что ушла искать бессмертие в тёмных уголках мира, откуда уже не вернуться. Мама боялась леса. Этого сырого, густого, полного шорохов Лио. Она никогда не видела, как он просыпается, не нюхала утренний мох, впитавший росу. Она видела только тень и влагу. И однажды тень её забрала». Бояться — не глупо. Бояться — значит чувствовать. Но почему его страх должен быть таким… физическим? Таким унизительным? Почему он должен был что-то вспоминать? Первый удар грома, далёкий, раскатистый, заставил его вздрогнуть всем телом. Сердце ёкнуло, замерло, потом забилось чаще. Он вжался в стену, зажмурился, стараясь дышать ровно. И в этот момент в дверь постучали. Тихий, неуверенный стук. Не как у соседа, не как у сборщика податей. Робкий. Люпин замер. Молния озарила щели в стенах на мгновение, ослепительно. Гром грохнул ближе. Стук повторился. — Кто там ещё? — рявкнул он, и голос прозвучал хрипло, неестественно громко, сам испугавшись своего внезапного звука. Он подошёл к двери, дёрнул её на себя. — Мать твою… На пороге, под начинающим накрапывать дождём, стоял Лемон. Вернее, то, что от него осталось. Вся его одежда куда-то пропала. В руках он сжимал огромный, поникший лист лопуха, которым отчаянно, но тщетно пытался прикрыться. По худому, грязному телу струились капли дождя, золотые волосы слиплись, а на лице застыло выражение полнейшего недоумения и печали. — Ты… — Люпин аж отшатнулся. — Тебя кто раздел?! Лемон всхлипнул. В его янтарных глазах стояли слёзы, смешиваясь с дождём. — Маме-белке нужны были мои вещи для её дупла, — выдавил он. — Бельчата мёрзли, я не мог пройти мимо… Люпин несколько секунд просто смотрел на него, пытаясь осмыслить эту фразу. Потом лицо его исказила гримаса предельного, абсолютного непонимания. — Зачем белке твои штаны? — прошипел он. — Дурак! И захлопнул дверь прямо перед носом эльфа. Щёлкнул засовом. На улице грянул гром, прямо над крышей. Люпин вздрогнул, прислонился лбом к прохладной древесине двери. Снаружи послышался тонкий, жалобный голос, едва пробивающийся через шум ливня: — Ну пусти! Пожалуйста! Люпин зажмурился. Капли дождя забарабанили по крыше, зашумели в листве яблонь. В сарае стало темно, сыро. — Ещё чего, — тихо, в пустоту, сказал он сам себе. Но рука уже потянулась к засову.