Роман, в котором всё всегда плохо.

Эна медленно, уставше семенит из своей комнаты на кухню, почесывая взъерошенный после сна затылок. Может быть, ночные смены в школе — неплохо, но ей кажется, что скоро режим “совы” будет плохо влиять на нее. Хотя, вроде как это хорошо зимой, когда утром еще темно, и мелатонин не успевает смениться гормоном бодрствования, поэтому просыпаться в час или два дня, когда светло, гораздо полезнее. Впрочем, неважно, зато на ночных занятиях в школе спокойнее. Девушка приходит на кухню, видя маму, которая, прижав ладонь к губам, смотрит в одну точку. Та стала совсем на себя не похожа: светлые, радостные глаза теперь очерчивают глубокие, рыжевато-фиолетовые синяки усталости, улыбка сменилась вечно задумчивым и ужасно обеспокоенным лицом. Сама женщина стала очень вспыльчивой, а еще Эна стала замечать, как охрип ее голос. Потому что та начала курить. Потому что часто кричит. Девушке больно смотреть на нее, но как только у Эны появляется мысль или идея, что с мамой надо поговорить, поддержать ее, помочь и обнять, на глаза наворачиваются слезы, непонятно, почему. Ей просто хочется плакать от мысли, что нужно ей помочь. Это все слишком сложно. Мама игнорирует дочь, лишь слегка повела белками глаз, когда та полезла за чашкой, чтобы сделать кофе. — Два с половиной часа дня, — пробубнила почти обреченно и саркастически легко она. Эна понимает, что это не претензия к тому, что дочь слишком много спит. — Его не было три дня. Где его черти носят... сил моих нет больше. Просто вот сил нет! — ее тяжелый голос срывается на надломленный рык, женщина накрывает голову руками, выдыхая. — Он писал что-то тебе, звонил? — Нет... точнее, да, но... — раздался почти пищащий голос. — Что? — Мам... ну, не надо так сильно... — Что он тебе написал? Говори, — Эна поджимает губы, стараясь перетерпеть ком в горле и не дать слезам накатиться на веки. — Что... он к Аояги пойдет... — Ага, черта с два я в это поверю! Знаю я Аояги старшего, нихрена бы этот старый козел не разрешил такое! Опять небось у этого... — мама вскакивает из-за стола, всхлипывая и утирая нос, когда замок входной двери боязливо скрипит. — Мама, пожалуйста... не злись сильно... ну мам... — дрожащим голосом говорит Эна, протягивая руку вслед, пока та тяжелыми шагами идет ко входу и встает, скрестив руки на груди, ожидая, пока дверь полностью откроется. — Где. Ты. Был. Акито стоит, безмолвно закрывая дверь ключами, и спокойно кладет их на тумбочку, только потом оборачиваясь. Смотрит как-то странно в пол, оглядывается на замеревшую Эну, и та мотает головой. Значит, не сработало. — У Ан, — сухо, хрипло. — У Ан, — вторит мать, и ее голос звучит словно приговор. — У Ан-то, конечно, ты был, только не с ней, а с кем постарше, да?! Еле стоишь, скотина! — Эна вскрикивает, зажимает рот рукой, когда мама замахивается, но брат сразу же сгибается пополам, подставляя под удар ладони. — Ты понимаешь, что я уже не могу так больше?! Ты понимаешь или нет?! Мне что, тебя на привязи держать, а?! — совсем срывается на ор, и он несётся мимо нее, в комнату. Не успевает она даже опомниться, как раздается оглушительный грохот двери. Мама закрывает руками лицо, рыдая и сползая по стене на пол. — Да за что же мне это, Господи, прости... за что... Эна дрожа выдыхает, всхлипывая, и заглядывает в окно. Видит знакомую машину, которая отъезжает от парковки рядом с домом. И так каждый раз. — Что происходит? — вдруг слышится где-то вдалеке голос отца, который впоследствии усиливается. — Саю, что случилось? — Что случилось?! Что, мать твою, случилось, Шиней?! Сын вернулся, непонятно до конца откуда, в каком состоянии и что с ним делали, а ты спрашиваешь, что случилось?! — кричит она, вставая с пола. Ее лицо застыло в истерическом выражении, пока женщина обессиленно била по плечу отца. — Тебе с самого начала на него было насрать, только и делал, что доёбывался до Эны, нет бы хоть раз увидеть, чем занимается твой младший ребенок, козлина! Ты игнорируешь все, кроме своих ёбаных картин, какое тебе вообще дело, что произошло?! Отец разворачивается и сразу же открывает дверь в комнату Акито, смотря на него непонятным, страшным взглядом. Тот смотрит в сторону, сжимая челюсти, сжимая ткань штанов на собственных коленях, сидя на кровати и пытаясь как можно незаметнее пихнуть ногой сумку под кровать. — Акито. — Это звучит крайне нелепо, пап, — всё так же сухо отвечает он, переводя взгляд на Шинея. — Уйди. — Я твой отец, в конце концов, какое “уйди”? — он хмурится, заходя внутрь и прикрывая дверь, заглушая тем самым рыдания и маты матери. — Уйди. Я не собираюсь тебе ничего говорить. Эна аккуратно домывает посуду. В доме тишина, мама ушла на работу, снова на сутки, но ей всё равно страшно издать хоть малейший громкий звук, будто спугнет кого-то. По коридору, из комнаты Акито, доносится запах сигарет. Она не знает, как к этому относиться. Не знает, кого понимать и поддерживать. Соглашается с ним на всякие отмазки, оправдывает его в собственных мыслях. Потому что иначе никак. Потому что если не помочь скрыть самое важное, то он сделает это сам, и тогда она вовсе потеряет с ним связь. Девушке жалко маму, ужасно жалко, жалко себя, но больше всего ей жаль его. Эна в полном замешательстве. В конце концов, ему уже девятнадцать, нет ничего плохого в том, что это в принципе происходит. Только вот не начнись это все, дай Бог, с шестнадцати, только вот не приходи Акито еле живой, и не вызывай смесь из страха и отвращения просто от мысли, почему он в таком состоянии. Пил бы он, курил, неважно что, только не это. Но именно она сказала ему уйти в музыку, именно из-за нее он узнал это чертово RADder, и она, никто другой, отвела его на “RAD WEEKEND”, где он впервые и увидел Шираиши Кена. Но она и подумать не могла..! Девушка медленно семенит к нему, неловко скрипя дверью. Акито стоит перед открытым настежь окном, наклонившись, опираясь локтем на подоконник. Эта одежда ему очень велика. Она не его. Видимо, мама увидела это самым первым. На подоконнике рядом лежит сумка, а на кровати вывалены вещи. Черная футболка заляпана чем-то белым внизу. Эна зажмуривает глаза, сглатывая огромный ком, лишь бы не продолжать мысль, что это. — Воняет на всю квартиру. — Отцу похуй. А пока мама вернется, уже все выветрится. — Акито, побудь дома хотя бы неделю, иначе она с ума сойдет, — каким-то не своим голосом проговаривает она, присаживаясь на кресло напротив окна. — Серьезно. — Я и собирался. Кен уезжает в Америку через четыре дня, я три недели дома, — он скучающе расслабляет пальцы, и бычок выскальзывает вниз, падая в замерзшую слякоть. — То есть, ты еще в эти четыре дня уйдешь? — следует слабый кивок. — А ради мамы остался бы? После достаточно долгой паузы он слабо прохрипел: — Не знаю. Отстань. — Акито... — Ну что еще? Что я, маленький ребенок? — всё еще не оборачиваясь, пробубнил он сквозь ладонь. — А ты не был ребенком, когда это всё началось? Она как на иголках уже три с лишним года. Она тебя не видит, — уже повышая тон, Эна выпрямилась в кресле. — Она могла хоть раз спросить, что происходит. — Ты бы рассказал? — Да какая нахуй разница, рассказал бы я или нет? А бить меня лучше, что ли? Ей в принципе так же поперёк это, как и отцу, только отец не скрывает того, что ему похуй. Она пытается контролировать, а не решать. Можете думать что угодно, что это не мои слова, что он промыл мне мозги, что я изменился, я уже не Акито и еще какую-то хуйню, которую вы придумали там у себя в башке, — он разворачивается, закрывая окно, пустыми глазами сверля Эну. — Но и ты не лучше. Он мне заменяет всю семью, которой у меня практически и не было. А мать только и делала, что уходила на работу, потому что отец рисует и нихера не зарабатывает, а потом приходит еле живая и пытается восстановить семью, которой нет, блять. И то, что он вдобавок меня трахает — просто последствия. И ты знаешь, что он не трогал меня до девятнадцати. — Знаю я это всё, и понимаю... — вздыхает равнодушно Эна, наклоняясь и подпирая ладонью подбородок. — Просто сам факт, что у нас никто ничего не делает. Папе да, похуй, мама орет, просто потому что у нее сил нет на то, чтобы строить из себя психолога, я вообще не знаю, что делать, и ты отказываешься. И причем, не беря в счет папу, наше бездействие объяснимо, но не оправдано. Просто я не знаю, что еще делать. Я не могу находиться в таком доме, серьезно. — Аналогично. Акито, едва наклоняясь, закидывает вещи в стиральную машину и, наскоро включив какую-то стирку, уходит в комнату. Ложится на кровать, доставая телефон. “Можно к тебе завтра?” “Или вечером сегодня” Кровать кажется слишком неудобной, холодной и чужой, как и вся эта комната. Он читал мир как роман. А он оказался повестью почти на уровне Достоевского. Осознать, что то, что происходит сейчас — классическое клише, ему далось несложно. Да и он сам понимает, насколько всё шаблонно. Понимает, что Кен — мудак, а он для него — мясо для ебли. Но это не отменяет того факта, что в его руках ему роднее, удобнее, теплее, чем в любом месте дома. ”Нет, прости, я сегодня слишком занят. Побудь дома.” Дома. Акито ничего не отвечает и переворачивается лицом к стене, вытягивая из-под головы подушку и обнимая её. Он любит его. По правде говоря, он даже не знает, за что, но любит, однако в последнее время Акито не чувствует того же от Кена. Ему очень хочется уйти, убежать, хоть к кому-то, кто обнимет, кто не будет ничего говорить, его задрали эти голоса, одинаково-расстроенные. Он снова поднимает перед лицом телефон и нажимает на другой чат. ”Тойя. Можно к тебе?” Он знает, что ответ будет в любом случае “да”. Неважно, чего Тойе будет стоить впустить Акито к себе, но он это сделает. Шинономе хочет плакать от того, что ему правда жалко Тойю. ”Да. Только ты вроде у Ан был только что. Дома что-то случилось?” ”Ничего не случилось. В этом и дело.” ”Я могу прийти, забрать тебя.” ”Вперёд.” — Капец, у тебя светло... — Акито жмурится, отводя взгляд от огромного окна, которое освещало всю гостиную. Но светло было скорее не от этого, а от чистоты и просторности. Стол, кухонная установка в углу, а всё остальное место занимал огромный рояль, а кроме этого — ничего. Будто здесь и не живет никто, будто единственный, кто действительно имеет ценность в этом доме — этот самый черный, блестящий рояль, сейчас закрытый. Хотя Акито частенько видел, как лакированная крышка открывала белые клавиши. Только издалека не видно, настолько они затерты и даже поцарапаны. А еще — огромная крышка, которая держится за счет палки. Сколько бы Тойя ни объяснял, как работают струны рояля, ему вообще невдомек, нафига нужно открывать эту крышку. Да и вообще, струны — на гитаре, скрипке в конце концов. И скрипка тоже есть, только не здесь. — А где этот хрыщ... ну, то есть, твой отец? — На гастроли уехал. Поэтому я так быстро, — холодным голосом отвечает Аояги, игнорируя гостиную и проходя сразу мимо, к двери своей комнаты, пока Акито плетется за ним. — Иначе бы ничего не получилось. Он очень странный в последнее время. — “В последнее время”, — усмехнулся Шинономе, оглядываясь в последний раз назад. — Мягко сказано. Комната же казалась ещё более пустой, безжизненной. Идеально заправленная постель, накрытое тканью фортепиано, висящий на стене футляр скрипки и... всё. Акито сразу же разрушает эту идиллию тем, что плюхается на кровать, зная, что ему не возразят, и Тойя присоединяется, мягко подталкивая Шинономе в плечо, чтобы тот лёг к стене, и ложится рядом, позволяя Акито залезть к себе на грудь и обнять шею. — Шираиши-сан, кстати, в Америку уезжает, — проговорил Тойя, поглаживая рыжие волосы и укладывая руки на спину, прижимая его крепче. — Ага, знаю.