25-й час

— Ещё у меня внутри головы бродят призраки, — жаловалась пациентка. — Но говорят они не всегда. Иногда у них слов нет. У каждого из нас есть призраки, которых мы носим внутри, но если они говорят — это ещё полбеды, куда страшнее, когда они молчат. Валерия боялась ослепнуть от яркого света и поэтому всю жизнь щурилась или вообще не открывала глаз. У неё локальное поражение мозга в височной доли в следствии черепно-мозговой травмы. Падение с мотоцикла, как сказала сама девушка. Иногда Валерия чувствует: стоит ей сейчас хотя бы чуть ослабить хватку — и галлюцинации снова вернутся. Узоры поползут по лестницам, и лица в орнаменте снова заговорят. Валерия — рыжая и высокая, ростом за сто восемьдесят. Волосы коротко подстрижены, лицо — детское, с румяными щеками и гладкой кожей, аккуратный маленький рот, большие выразительные глаза. Валерии почти девятнадцать, и четыре года назад ей поставили диагноз. Всё это время она отчаянно хватается за реальность и делает успехи. Впервые они встретились в августе двадцатого. На консультацию пришла и тогдашняя девушка Валерии, представляющаяся как Сэм. Она на пару лет старше. Лицо сердечком, модное чёрное каре. Платье в цветок, кулон с маленьким, бирюзового цвета, камнем на шее. Говорит редко, тихим, мягким девичьим голосом, вставляя в рассказ Валерии комментарии — кто о чём сплетничал из их общих друзей, как они и в чьей компании познакомились, кто знает чьего бывшего. «У меня со здоровыми людьми таких отношений не было, как с ней», — говорила Сэм. Внешне Валерия и Сэм мало чем отличались от любых других девушек восемнадцати-двадцати лет, которых встретишь на вечеринках, в ТЦ, на улице. Однако чтобы оказаться именно в этой точке — точке «нормальности», Валерии пришлось пройти немалый путь. Она отлежала в психиатрической больнице, оформила сама себе инвалидность, нашла работу — аскером, человеком, собирающим деньги для музыкантов в метро, — и теперь поддерживает мать в те моменты, когда не приходится тратить всё на лечение от побочных эффектов холдола: вываливающиеся зубы, слетевший гормональный фон. Ольга внимательно её слушала и делала кое-какие заметки. Она посмотрела на время — оставалось десять минут до следующей пары в её расписании. Крайней пары на сегодня. — Валерия, я вам выписала рецепт на Флуфеназин. Это укол. Ставить будете 1 раз в месяц у нас в больнице. Спуститесь на первый этаж и повернете направо, там будет процедурный кабинет. Отдадите медсестре направление и она поставит вам укол. Сразу скажу, раствор масляный, если на улице холодно, подержите его в ладони пару минут, чтобы нагреть и он легче будет входить — Это нейролептик? — озадаченно спросила девушка. — Да, но он современнее галоперидола, который вы принимали ранее. Флуфеназин из нового поколения, побочных эффектов будет меньше, к тому же его вам нужно будет ставить только раз в месяц, за это время он медленно будет всасываться в кровь. — Спасибо, Ольга Сергеевна, а то меня уже замучили этими психотропными, от которых язык вываливается и сидеть спокойно даже невозможно. — Не за что. Я вам выписала льготные рецепты, пройдёте на кассу — это на третьем этаже. — Хорошо, до свидания. Девушка встала, забрала свою сумку с соседнего стула и вышла из кабинета. Ольга посмотрела на время и отметила, что осталось пять минут. Она вышла из кабинета и заперла его. Спустившись на первый этаж, она прошла через многолюдный коридор консультативно-диагностического отделения, потом через приемный покой, тоже далеко не пустынный. Когда она прошла к аудитории, там было шумно. У дверей стояла компания студентов что-то бурно обсуждая с Ждановым, хотя пара уже началась. Они судя по реакции не отпускали парня на занятия. — Провожающие, освободите вагон, — обратилась к ним Ольга. Ребята медленно расступились и Жданов первый проскользнул в аудиторию. Ольга бросила взгляд на место, где сидела Макеева и увидела её, даже не встретившуюся с ней взглядом. Девушка что-то бурно обсуждала со своим товарищем Марченко. Женщина прошла нарочито мимо и направилась к трибуне. Она встала и чуть громче обратилась к студентке: — Макеева, не явиться на занятия вы могли только в двух случаях: в день вашей смерти и в день вашей свадьбы. Я так понимаю, ни одно из торжественных событий с вами не произошло, — только сейчас, когда девушка подняла на нее взгляд, Ольга почувствовала это жар недовольства. Она даже специально обратилась по фамилии, была груба с ней и властна, но девушка лишь нахмурила брови, продолжая пристально смотреть на неё. Это начало выводить Ольгу из себя. Макеева молчала, так ничего и не сказав. Не последовало ни извинений, ни оправданий. Женщина разозлилась: — Будете отрабатывать. Сегодня к пяти часам подойдите на кафедру, — ответа не последовало и Ольга начала пару: — Органические психические расстройства. Ольга начала с запалом объяснять новую тему. Макеева избегала её взгляда и женщину это злило еще больше. Она переключала внимание на кого угодно, лишь бы не испытывать этой необъяснимой досады. — Дьявол не так глуп, чтобы вселяться в сумасшедших, — вступался Марченко. — Ну, если под Дьяволом вы понимаете злой умысел, то да. Рудина тоже вступила в разговор: — Батюшка Артемий говорит, что голоса в голове это бесы. Лукавому только и надо, чтобы человек замкнулся в себе, был уверен, что никто его не поймет, почувствовал себя в тупике, а там они и подкидывают мысль о самоубийстве. — Анастасия, мне будет очень тяжело убедить руководство в том, чтобы в психиатрических учреждениях в питание добавили святую воду с молитвой и с просфорой. Через полчаса Ольга закончила лекцию. Она попрощалась и вышла первая из аудитории. Женщина нашла себе дело в психоневрологическом отделении, надеясь, что смена обстановки положительно скажется на настроении. Придумывать пришлось не так уж много. Должностные обязанности предписывают доценту участвовать в научных исследованиях кафедры с перспективой планирования и выполнения кандидатской диссертации, поэтому Ольга и собралась провентилировать почву — обсудить с заведующим отделением Буяновым возможности. Темы диссертационных работ даются на кафедрах научными руководителями, но, прежде чем брать тему, Ольга хотела узнать, по каким направлениям оптимально вести научную работу на базе больницы. Психиатры не работают одни, а в связке с психологами и неврологами, поэтому большинство научных работ по психиатрии определяются развитием и направленностью неврологии в данной клинике. С психологией то же самое положение. Профиль отделений больницы влияет на соотношение пациентов с теми или иными болезнями в отделениях больницы. Тему можно брать, но лучше и удобнее не разбрасываться по разным стационарам, бегая туда-сюда, собирая материал, а ограничиться одной больницей, в которой сам и работаешь. Ольга прошла в кабинет заведующего и начала прямо с порога: — Павел Владимирович, я по поводу научных диссертаций... — она не успела договорить, как Буянов её прервал. — Ольга Сергеевна, Тимонова уже взяла на себя ответственность. Она буквально позавчера подходила ко мне, — Буянов привстал и подошел к подоконнику, на котором стоял чайник и умирала засохшая бегония. — Давайте, лучше чаю попьём, я не успел на обед сходить. Он присел обратно за рабочий стол, отодвинув папки в сторону. — Гоняли сегодня наши на Красноармейский, на больной живот. Оказалось — наркоши. Он действительно болел, только снаружи. Весь в язвах, как ему не беспокоиться? — Какая подстанция? — спросила Ольга. — Шестнадцатая краснознаменная, — ответил мужчина. Если на подстанции нет свободных бригад, то на вызов едут соседи, близкие и не очень. — Двадцать семь вызовов за смену, — с оттенком гордости сказал Буянов, радуясь за своё отделение. — Четырнадцать госпитализаций. — На подстанцию хоть раз заезжали? — А как же! — улыбнулся заведующий. — Один раз — непременно. Ящик же надо пополнить… А так машина для них — дом родной. Вы же работали на Скорой, Ольга Сергеевна? — В молодости, — коротко ответила она. Чайник вскипел и на столе образовались две кружки с горячим зелёным чаем. — Лёжа плохо сплю, привык сидя, — жаловался Буянов, разминая спину. Ольга хорошо знала это «недурственно». Спишь урывками — пятнадцать минут там, десять здесь, да и не столько спишь, сколько дремлешь, в итоге — никакой пользы, утром все равно не человек, а размазня. Пока дома как следует подушку не придавишь, ходишь как дурной. Сутки — разные. Они обсудили ход работы больницы, планы на месяц работы и учёбы. Ольга имела доверительные отношения с заведующим, так же она вызывала у него ярко заметную симпатию. Женщина была умна, поэтому обращала ситуацию в свою пользу. Предлагала какие-то изменения, улучшения, смены привычного устоя и Буянов всё-таки спустя время не отказывала ей, только вечно повторял: «К чему всё это?». В половине пятого Ольга направилась на кафедру, чтобы распечатать документы и медицинскую карту Новомузова. Все сотрудники, когда включали принтер — громадное идолоподобное серое сооружение, молились, чтобы распечатать документы, тесты к паре или экзамену. Системный администратор был только один на всё отделение и достучаться до него было невозможно. То он технику выписывает/получает, то с сервером проблемы и тогда сайт больницы не открывался. Ольга не разбиралась в этом. На кафедре сидели Тимонова и Горин. Евгений Игоревич сидел за компьютер и что-то печатал, не очень заинтересованно беседуя и с Тимоновой. — Согласно правилам клинические ординаторы несут лечебную нагрузку в объеме половинной нагрузки врача… — начала Мария Павловна. — Но не двойной! — протестовал Горин. — Где вы видели двойную нагрузку, Евгений Игоревич? — Давайте посчитаем… — Не будем. Зачем зря воду в ступе толочь? — возмутилась Тимонова. — Почему? Например, в прошлом месяце я отдежурил шесть суток, хотя по правилам, которые вы, Мария Павловна, поминаете через слово, ординаторы в течение месяца должны отдежурить одно суточное или два полусуточных дежурства. Одно, а не шесть! — не прекращал сетовать Горин. — Интересно, как вы собираетесь научиться специальности без дежурств? Специфика работы психиатра… — Тимонова оборвала фразу на половине, вздохнула, показывая, сколь горько ей общаться с такими несознательными людьми, как Горин. — С вами все ясно, Евгений Игоревич, вы намерены просто отбыть на кафедре два года. Но учтите, что статус «целевика» еще не гарантия успешного завершения ординатуры. У нас были случаи, когда ординаторы заваливали итоговый экзамен… Клинические ординаторы так же, как и студенты, сдают зачеты или экзамены по своей основной специальности и по некоторым смежным предметам. Кроме того, они дважды в год отчитываются на кафедре о своих достижениях, а на втором году обучения пишут две обзорные работы по специальности. В конце второго года обучения клинических ординаторов ждет главный и последний экзамен — итоговый квалификационный. При желании на нем можно завалить любого, не мытьем, так катаньем. Да и на промежуточных экзаменах тоже нетрудно. Заваленный экзамен можно пересдать в течение месяца, дается одна попытка. В противном случае отчисляешься из ординатуры. — Кстати, прошу всех запомнить, что дежурство — не повод для пропуска еженедельных кафедральных семинаров! — продолжила Тимонова. — Даже если вы не спали всю ночь, то извольте уходить домой после семинара, а не до него. Большинство врачей, к вашему сведению, после дежурства отрабатывают рабочий день в обычном режиме, без поблажек… — А некоторые по трое суток подряд дежурят, переходя с одного дежурства на другое, — вставила слово Ольга. — Давайте не будем, Ольга Сергеевна, приводить в пример такую порочную практику, — поморщилась Тимонова. — Беготня с одного суточного дежурства на другое есть не что иное, как злостное нарушение трудового законодательства. Я понимаю мотивы, которые руководят врачами, работающими на трех работах, но это не означает, —Тимонова возвысила голос, — что я их оправдываю. Подобный график быстро изматывает, снижается работоспособность, и так далее… В этот момент Макеева зашла на кафедру. Ольга заполняла бумаги и подняла на неё взгляд, услышав знакомое: «Здравствуйте». Девушка медленно подошла. — Хорошо, что вы пришли пораньше, — Ольга снова опустила взгляд к бумагам. — Можете присесть. Александра прошла к столу и присела с боку. Пару минут студентка не сводила взгляда с преподавательницы. Ольга это чувствовала. Потом женщина отложила бумаги и задумчиво оглядела девушку. На столе, вне беспорядка бумаг, лежит одна-единственная папка и тонкая тёмно-синяя тетрадь. Ольга берет их и передаёт девушке. — Пока изучите. Это анамнез больного и его небольшой личный дневник. Девушка забирает документы и с задумчивым взглядом погружается в изучение. Пока она читает, то и дело хмурит брови и в глубоких размышлениях закусывает нижнюю губу. Через пятнадцать минут она убирает документы обратно на стол и поднимает вопросительный взгляд на женщину. Тимонова с Гориным уже ушли и они остались наедине. — Ну, что можете сказать? — спрашивает Ольга. Макеева молчит, словно подбирает слова и через пару секунд отвечает: — Назвать диагноз? Ольга вздыхает. — Ну, для начала. — Параноидная шизофрения, — чётко, без сомнений, отвечает студентка. Женщина молчит. Она лишь пристально вглядывается в тёмно-карие глаза в ожидании продолжения. — В анамнезе… — уже не так уверенно начинает Макеева, — критерии налицо. Бред отношения, воздействия, вербальные псевдогаллюцинации «голоса в голове», эмоциональное обеднение… Всё сходится. Это же классический, почти учебный случай. Так? Макеева смотрит на Ольгу с вызовом, с почти торжествующей ясностью. Она расшифровала диагноз. Женщина медленно, очень медленно поворачивает голову. Её взгляд, задумчивый и мутный, наконец останавливается на студентке. Но не на ее лице — на её руках. — Случай… Да. Классический. Как анатомический атлас. Там тоже всё «сходится»: печень, селезёнка, нервы. И ни капли жизни, — Ольга делает паузу, и в этой паузе слышится яростный шум ветра за окном. — Вы видете только диагноз и больше ничего? — Пациента? Я прочитала анамнез. Описание… — Описание — это список того, что сломалось. Он был… музыкантом. Не виртуозом. Учителем в детской школе. Играл на скрипке. И за год до первого психоза у него умерла жена. Тихо, от неясной болезни. Он не кричал. Он не плакал. Он… замолчал. А мир вокруг него не замолчал. Он стал говорить за него. Шёпот соседей за стеной стал обсуждать его вину. Шум водопровода — отдавать приказы. Мелодии, которые он пытался извлечь из скрипки, превращались в насмешливые, искажённые голоса. Его бред — не вторжение. Это была попытка объяснения. Попытка найти смысл в том мире, который внезапно лишился всякого смысла. Преподавательница говорит сейчас не о симптомах. Она рисует пейзаж души. Её слова ложатся в тишину кабинета, и тонкая папка на столе приковывает внимание Макеевой. Она вновь раскрывает её и так же хмурит брови. — Но… галлюцинации… «голоса»… Это же продукт болезни. Распад мышления… — протестует девушка. Ольга кивает. — Да. Распад. Как ржавчина. Но представьте: сначала была цельность. Была любовь. Была музыка. Потом — пустота. А психика не терпит пустоты. Сама природа — не терпит пустоты. И тогда она начинает заполнять её. Чем попало. Обрывками внешних звуков, проекциями собственного ужаса, вины, тоски. Так рождается «хор». Его «голоса» — это не вторжение инопланетян. Это эхо его собственного, невыплаканного горя, вернувшееся к нему в чудовищно искажённом, пародийном виде. Диагноз — F20.0. Это верно. Но это всё равно что назвать «Титаник» куском железа, потонувшим в воде. Технически верно. И безнадёжно недостаточно. Ольга наклоняется к тетради и ее палец, сухой и прожилковатый, не тычет в строчки, а мягко обводит одно из примечаний на полях, написанное рукой больного. — Вы изучили его дневник? — спрашивает женщина и получает в ответ кивок. — Вот здесь есть одна интересная фраза, написанная им в момент относительной ясности. Он написал: «Моя голова — это тёмный зал, где танцуют чужие тени. А я — просто пол. Меня вытоптали». — Ольга наклоняет голову назад. — Видите? Он сам дал нам более точный диагноз, чем МКБ-10. Он описал не синдром, а экзистенциальное состояние. Наша с вами задача — не просто констатировать, что «тени танцуют». Наша задача — понять, почему погас свет в этом зале. И можно ли его, хотя бы отчасти, зажечь снова. — И… что же может зажечь свет? — голос у девушки прерывистый, но уже без вызова, с проблеском чего-то нового — возможно, смирения. — Иногда — лекарства. Они могут приглушить музыку, разогнать самых навязчивых «танцоров». Иногда — ничего. Но очень часто, Александра … очень часто свет зажигает одно: когда кто-то признаёт в нём не «случай F20.0», а того самого человека, у которого была жена и скрипка. Который боится темноты в своей голове. Даже когда он говорит, что его мысли крадут лазеры с Марса. Вы можете сказать: «Я не верю в лазеры. Но я верю, что тебе от этого очень страшно». Вот в этой щели между его бредом и вашей эмпатией… там иногда и проскакивает искра. Маленькая. Человеческая. Надежда, в конце концов… Ольга замолкает. Разговор окончен. На стене мирно тикают часы, но их ритм словно уже не отмеряет время, а стучит в виски, настойчиво и приглушённо. Воздух не просто наполнен тишиной — он ею насыщен до предела, как паром перед кипением. Александра сидит так же ровно, но её глаза горят изнутри ровным, тревожным пламенем. Взгляд её мутный, со сгустками отчаяния, не просто опускается, он мучительно касается — скользит по линии скул женщины, по морщинкам у глаз, по изгибу губ, останавливаясь на мгновение дольше, чем позволяет вежливость. И в этой тишине Ольга неожиданно начинает осознавать, что это разговор начался отнюдь не сегодня. Он начался недели назад — взглядами, задержавшимися на секунду и случайными репликами между ними, которые не были случайны.