Время для души

      Выпускники класса «А» академии Юэй собирались раз в месяц полным составом, несмотря на загруженный график. Кацуки Бакуго никогда бы не подумал, что будет настолько привязан к бывшим одноклассникам, но они перенесли вместе так много бед, что стали друг другу ближе родственников. Насколько он знал, ни у кого из них не водилось друзей вне школьного коллектива. Исключение составляли коллеги — в основном профессиональные герои или, как в случае Деку, преподаватели — но узы, связывающие класс «А», были настолько тесными, что напоминали семейные.       Недаром и пары, если и складывались, то только внутри бывшего класса «А». Киришима встречался с Ашидо; Джиро и Каминари совсем недавно признались в том, что живут вместе, а на сегодняшней встрече Деку объявил новость, которой все ждали ещё с первого курса обучения. Он обвёл бывших одноклассников сияющим взглядом и объявил:       — Мы с Очако Ураракой теперь встречаемся.       Все наперебой принялись их поздравлять, многие удивлялись тому, что они медлили столько времени. Было очевидно, что эти двое подходят друг другу. Даже Кацуки с его равнодушием к чужой личной жизни был уверен, что после победы над Шигараки и Все За Одного Деку и Урарака начнут встречаться. Однако они предпочли полностью посвятить себя сначала учёбе, потом профессии и только теперь, в двадцать четыре года, нашли время и друг для друга.       Деку поблагодарил друзей за поздравления и, сжимая в своей руке ладонь смущённой, но довольно улыбающейся Урараки, проговорил:       — Да, прошло действительно много времени, мы могли бы обсудить это гораздо раньше. Нам всё время что-то мешало: то злодеи, то учёба, то работа в разных местах. А после нашей с вами последней встречи я вдруг осознал, что всё это отговорки. Просто нам обоим было страшно сделать первый шаг.       — И кто его сделал? — поинтересовался Каминари.       — Я. Мне вдруг стало стыдно из-за того, что я — преподаватель на геройском отделении Юэй, профессиональный герой, и при этом боюсь признаться в своих чувствах. Получается, я — трус. Мысленно отвесил сам себе оплеуху и догнал Очако.       Все снова загомонили и пустились в рассуждения о храбрости героев. Кацуки не принимал участия в этом разговоре. Он вообще не произнёс ни слова с тех пор, как всплыла тема романтических отношений. Ни у кого из одноклассников его хмурое лицо и сгорбившаяся над стаканом фигура не вызывали вопросов: все давно привыкли к тому, что слова «Бакуго» и «отношения» нельзя поставить в одном предложении. Слишком уж он суровый, слишком ершистый, слишком зацикленный на том, чтобы стать Героем номер один, словом, слишком Бакуго.       Вот только хмуриться сейчас его заставляло вовсе не обсуждение отношений бывших одноклассников. Он был рад за Деку, было приятно видеть его таким счастливым, но в голове назойливым комаром звенели слова: «Я — герой, и при этом боюсь признаться в своих чувствах. Получается, я — трус».       То, что Кацуки ни с кем не встречался, не означало того, что он не был влюблён. Был, очень давно и совершенно безнадёжно. Ещё учась в Юэй, он прошёл все стадии принятия неизбежного: отрицание, гнев, торг и даже небольшой период депрессии, а после осталось лишь принятие: да, чёрт возьми, этот парень не просто так не выходит у него из головы. Себе Кацуки признался, но сказать кое-кому «Ты мне нравишься» было выше его сил. После сегодняшних слов Деку выходило, что он трус. Дерьмо.       Кое-кто, кстати, тоже молчал. Он коротко поздравил Деку и Урараку, а после откинулся на спинку дивана и вот уже несколько минут смотрел вдаль отсутствующим взглядом. Лёд в стакане, который он держал, заметно подтаял. А это, учитывая его причуду, было особенно странно. Кое-кто сидел совсем рядом; при желании, а точнее, при отсутствии противного страха, Кацуки легко мог бы задеть его колено своим, невзначай напоминая о своём присутствии, но он, разумеется, этого не делал.       — Тодороки, как твои успехи в изготовлении посуды? — спросил Деку, когда тема отношений себя исчерпала, и все разбились на небольшие группки по интересам. — Ты говорил, что собираешься в Исикаву на мастер-класс.       Кацуки немедленно посмотрел на Тодороки, который, не подозревая об этом, и являлся тем самым «кое-кем». Тот вздрогнул, словно приходя в себя, растерянно взглянул на стакан с наполовину растаявшим льдом и, поставив его на стол, ответил:       — Вадзима-нури — это технология, которая требует кропотливого труда в течение многих месяцев. К сожалению, пока у меня не получится надолго уехать в другую префектуру ради этого. Поэтому я решил начать с глиняной посуды. Пока я был на одном мастер-классе, мы делали неглубокие тарелки. В следующее воскресенье как раз будет мастер-класс по изготовлению чаши. Я уже предвкушаю, как буду есть из неё собу.       — Звучит отлично! — просиял Деку. — Значит, ты нашёл занятие по душе?       — Думаю, да.       Тодороки неловко улыбнулся, и от этой улыбки сердце Кацуки забилось чаще. Пока шёл рассказ о том, как мастер красиво расписал тарелку, и какое огромное удовольствие Тодороки испытывает каждый раз, когда достаёт её из кухонного шкафчика, Кацуки испытывал иррациональное желание прижать его к груди и зарыться носом в двухцветную макушку. С возрастом Тодороки вытянулся и возмужал, его черты обрели нордическую строгость и чёткость. Во время боя он выглядел сурово, но когда рассуждал о своих чашках, казался милым котёнком. Хотелось пригладить его волосы, провести пальцами по скулам и подбородку, поцеловать тонкие губы. На этом моменте Кацуки обычно заставлял себя прекращать фантазировать, потому что это, очевидно, ни к чему, кроме неловких ситуаций, не приведёт.       Деку продолжал расспрашивать о мастер-классе, и Кацуки старался не пропустить ни одного слова, что в общем гомоне являлось непростой задачей. Так и подмывало по старинке гаркнуть, чтобы все заткнулись и не мешали слушать, но он уже давно перерос образ «взрывного пацана», да и обещал себе быть с друзьями повежливее.        Увлечённый рассказом, Тодороки говорил громче и эмоциональнее, чем обычно, его разноцветные глаза горели ярким пламенем. Кацуки про себя поражался, что такие сильные эмоции в мужчине его мечты вызывает глина, но кто он такой, чтобы осуждать чужие странности? Один раз Тодороки в эмоциональном порыве дёрнул рукой и задел бедро сидящего рядом Кацуки. Это было мимолётное движение; Тодороки, похоже, даже сам этого не заметил, зато Кацуки поспешил поднести к порозовевшему лицу свой стакан.       Деку выяснил даже адрес студии и время проведения мастер-класса. Оказалось, что студия находилась не так-то далеко от квартиры, которую снимал Кацуки, буквально полчаса на машине. Кацуки никак не мог понять, почему Деку так всё это интересует. Неужели он сам решил полепить посуду в свободное от преподавания время? Он задал этот вопрос другу, когда подвозил его обратно в общежитие Юэй. Деку улыбнулся, покачал головой и сказал:       — Нет. Но я думаю, что тебе бы стоило туда сходить.       — Что… в смысле? На хрена мне это сдалось?       Кацуки так удивился, что даже не обругал подрезавший его BMW. Его взгляд был прикован к безмятежно улыбающемуся на пассажирском сидении Деку.       — Совместные занятия объединяют людей, Каччан, — объяснил тот. — К тому же, если ты придёшь на мастер-класс, это будет мило.       — Что ты имеешь в виду, чёрт возьми?       Кацуки ничего не понимал, и это раздражало. Ещё немного, и капли пота на его ладонях, сжимающих руль, начнут взрываться. Деку тихо вздохнул и негромко сказал:       — Да ладно тебе. Я столько лет смотрел на Очако, не решаясь признаться, что сразу вижу, когда это делает кто-то ещё. Мастер-класс мог бы стать отличным первым шагом.       — Деку, что за бред ты несёшь?       — Можешь отрицать очевидное сколько угодно, Каччан, но на мастер-класс сходи. Я уверен, что Тодороки будет очень рад тебя видеть.       Несколько минут прошли в молчании. Деку, неловко поёрзав на сидении, уставился в окно; Кацуки хмуро смотрел на дорогу. То, что лучший друг догадался о его чувствах, с одной стороны, раздражало, а с другой — с этим знанием будто бы стало немного легче дышать.       — Это же всего-навсего лепка из глины, — наконец, выдавил Кацуки. — Самое дурацкое хобби, которое только можно представить.       — Для него это важно, — откликнулся Деку и развернулся к Кацуки. — А ещё глина — это очень романтично. Ты же помнишь, что в следующее воскресенье День святого Валентина?       Кацуки фыркнул. Что романтичного может быть в том, чтобы лепить тарелки и чашки? Что же касается Дня всех влюблённых, то он вспомнил о нём только сейчас, после подсказки Деку. Для Кацуки четырнадцатое февраля всегда было просто ещё одним днём в календаре. Отмечать его всё равно было не с кем.        — Вспомни фильм «Привидение», — продолжал гнуть своё Деку. — Там была сцена с гончарным кругом, выглядело красиво.       — Я такое не смотрю.       — Так посмотри, — назидательным тоном произнёс Деку. Кацуки только рукой махнул.       Оказавшись дома, он принял душ, переоделся, упал на диван и по привычке пролистал новостную ленту. Убедившись, что помощь героев никому не требуется, Кацуки сердито цыкнул и бросил телефон на низкий столик. Ему необходимо было восстановить рейтинг: после того как он сорвался на журналистку, попытавшуюся взять у него интервью ещё до того, как он спас всех пострадавших в автокатастрофе, его имя опустилось на пятнадцатую строчку. Позорище. Безукоризненно вежливый Тодороки занимал второе.       Что ж, раз спасать некого, придётся скоротать время за просмотром фильма. Обычно Кацуки предпочитал боевики, фантастику или триллеры, но сейчас, едва он поставил на колени ноутбук, в памяти всплыло рекомендованное Деку «Привидение». Кацуки скривился, но нашёл описание фильма. Основной жанр — мелодрама — заставил его глаза закатиться так далеко, что он, казалось, смог увидеть собственный затылок. Призраки, медиумы — всё это тоже не внушало доверия. Кацуки открыл раздел с кадрами из фильма и, долистав до самого конца, увидел то, о чём говорил ему Деку: обнажённый до пояса и, нельзя не признать, чертовски сексуальный Патрик Суэйзи обнимал Деми Мур, которая лепила из глины нечто вроде кувшина. Кацуки пялился на этот снимок несколько секунд, потом обречённо выругался и включил фильм.       Что ж, пришлось согласиться: это действительно было красиво. Он пересматривал сцену с гончарным кругом снова и снова, пока она сама и музыка, сопровождавшая её, не въелись в мозг намертво. На месте Деми Мур воображение рисовало Шото Тодороки в одной рубашке, полуобнажённого и притягательного, а сам Кацуки играл в этой сцене роль Патрика Суэйзи. Он не мог перестать представлять себе, как прижимается к Тодороки сзади, как ласкает его ладони, переплетает их пальцы, скользящие по мокрой глине, и вовлекает в страстный поцелуй. От этой фантазии его бросало в жар, внизу живота тяжелело. Щёки пылали огнём, как будто Кацуки всё ещё был шестнадцатилетним подростком, а не взрослым мужчиной.       Остатки разума твердили, что Тодороки не ответит на поцелуй. Скорее всего, он остолбенеет, а потом, придя в себя, оттолкнёт. А ещё Кацуки ни разу не Патрик Суэйзи. С фигурой у него всё было в порядке: ежедневные тренировки и строгий режим никто не отменял. Однако ни один журнал, ведущий список самых сексуальных героев, никогда не включал его в свой рейтинг. Кацуки не приглашали сниматься для обложек и рекламы одежды. В отличие от Тодороки, огромный баннер с изображением которого находился прямо напротив офиса Кацуки и каждый день мозолил глаза.       Фантазия затыкала голос разума и твердила своё: подойди, обними, поцелуй. Приятная музыка, томный полумрак, увлечённый любимым делом, а потому расслабленный и уязвимый Тодороки…       Промучившись так всю ночь, наутро Кацуки, во-первых, проклял Деку и его дебильные советы, а во-вторых, всё же решился пойти на этот грёбаный мастер-класс, признаться Тодороки, а там будь, что будет. По крайней мере, он закроет гештальт, как любит выражаться увлекающаяся психологией Яойорозу, и не будет считаться трусом в собственных глазах.       Оставшиеся до ключевого воскресенья дни Кацуки усиленно работал, чтобы не давать волю фантазии. Он занимал себя любыми делами, даже самыми мелкими, например, помогал пожилым людям донести сумки или разнимал детские драки. Когда для Бога смертоносных взрывов: Динамита не находилось даже такой мелочи, он ехал в соседнюю префектуру и искал возможность погеройствовать там.       — Где нормальные злодеи, когда они так нужны? — вопрошал он в воздух и, конечно, не получал вразумительного ответа.       После уничтожения Лиги Злодеев и реорганизации системы героев, которую провела Комиссия по безопасности, возглавляемая Ястребом, преступления совершались всё реже и реже. Случались, конечно, кражи и убийства на бытовой почве или по неосторожности, но с этим разбиралась полиция. Оставались ещё стихийные бедствия, но они всегда были редким явлением. Героям с каждым годом оставалось всё меньше и меньше работы. Хоть выпускай злодеев из тюрем, чтобы не так скучно было! Поэтому Кацуки и занимался немощными старушками, агрессивными детьми и даже иногда разыскивал сбежавших от хозяев домашних питомцев.       В новостной ленте всё чаще мелькали анонсы мероприятий в честь Дня святого Валентина; Кацуки морщился и поскорее проматывал эту романтическую чушь. Лента словно издевалась над ним и подкидывала рекламные ролики, предлагающие заказать доставку шоколада на дом или приготовить торт с клубникой и взбитыми сливками. Чёртов День святого Валентина! Неужели признания мало, надо ещё и сладости дарить?       Вообще-то Кацуки неплохо готовил и справился бы даже с выпечкой, но казалось глупостью заявляться с тортом на мастер-класс по лепке из глины. А если Тодороки ему откажет? Всучить торт насильно и сбежать? Опять выходит не по-геройски. Рыча в голос, Кацуки скрывал навязчивую рекламу, закидывал телефон подальше и старался отвлечься на боевики и разговоры с Киришимой.       В ночь с тринадцатое на четырнадцатое февраля Кацуки почти не сомкнул глаз. До трёх часов ночи он бесцельно колесил по самым неблагонадёжным районам города, высматривая хоть малейшую возможность погеройствовать, но, как назло, ровным счётом ничего не происходило. Кацуки нервно постукивал пальцами по рулю. Его раздражало всё и вся: слишком долго переключается сигнал светофора, слишком медленно перестраивается автомобиль впереди, слишком долго тянутся часы до утра.       Стоя в очередной пробке — откуда они, спрашивается, посреди ночи — Кацуки зашёл проверить обновлённый рейтинг героев. Криво ухмыльнулся, увидев, что поднялся с пятнадцатого места на четырнадцатое. Ну хоть какой-то успех. Тодороки всё так же занимал вторую строчку. Задержав взгляд на его фотографии на несколько секунд дольше необходимого, Кацуки цыкнул и убрал телефон в карман. Завтра ещё успеет насмотреться вживую.       Не проспав и четырёх часов, Кацуки подскочил с кровати, принял душ и придирчиво рассмотрел своё в отражение в зеркале. Тени под глазами выдавали то, что он провёл бессонную ночь. Шрам отчётливо выделялся на бледной коже правой щеки, но Кацуки давно привык к нему, как и к шрамам на руке. Ему тогда повезло, что вообще жив остался. Шрамы — это ерунда. Он был уверен, что и в глазах Тодороки — тоже. Если ему откажут, то явно не из-за этого.       Влажные светлые волосы торчали в разные стороны острыми иглами. Кацуки попытался пригладить их сначала рукой, а потом расчёской. Тщетно. Вспомнился Джинсист со своими модными экспериментами. Одноклассники тогда смеялись над прилизанными волосами, да Кацуки и самому себе казался идиотом с этой причёской, но теперь понимал, что всё было не так уж и плохо, просто непривычно. Джинсист и сейчас мог бы дать совет о том, как лучше выглядеть, когда собираешься на потенциальное свидание, но Кацуки скорее откусил бы себе руку, чем попросил бы о помощи в таком деле.       Оставив несчастные волосы в ещё более взъерошенном состоянии, чем они были изначально, Кацуки отправился в спальню и принялся придирчиво изучать свой гардероб. Майки, футболки разной степени застиранности и спортивные штаны составляли его повседневный гардероб, но сегодня требовалось выглядеть поприличнее. Перебрав несколько рубашек, которые Кацуки обычно надевал только на официальные мероприятия, он остановился на красной. Джинсы выбрал прямые, чёрные, без разрезов. Кроссовки тоже чёрные. Одежду погладил, кроссовки протёр до блеска. Одевшись, Кацуки подошёл к зеркалу в прихожей. Всё ещё не Патрик Суэйзи, но выглядит вроде бы нормально.       Поесть в это утро ему так и не удалось — кусок не лез в горло. Лента искрилась розовыми сердечками. Реклама шоколада стала настолько навязчивой, что спрятаться от неё не было никакой возможности. Кацуки прикинул, стоит ли купить конфеты, но отмёл эту мысль. В конце концов, ему нужно закрыть гештальт, а не обязывать Тодороки к какому-то ответному жесту. Всё равно никакого настоящего свидания и, тем более, отношений у них не будет, что бы там ни воображала фантазия. В шестнадцать он справлялся с тем, что его чувства не взаимны, а значит, выдержит прямой отказ и сейчас.       Несмотря на все усилия Кацуки прогнать из головы образ пары из «Привидения», подсознательно он всё равно ожидал от студии лепки из глины той самой томно-романтической атмосферы из фильма. Реальность оказалась куда прозаичнее. По центру ярко освещённой комнаты стоял прямоугольный деревянный стол, окружённый восемью стульями — по четыре стула с каждой длинной стороны. Отдельный стул стоял с торца; по-видимому, он предназначался для мастера. Вдоль стен располагались открытые стеллажи с глиняными чашками, мисками, кувшинами и прочей посудой, вылепленной участниками предыдущих мастер-классов. Кацуки повертел головой, ища гончарный круг, и нашёл его в углу. Рядом с ним стояли две табуретки — одна напротив другой.       До начала оставалось десять минут, поэтому участники мастер-класса слонялись по комнате, рассматривали готовые изделия и разговаривали друг с другом. Было слишком светло, слишком шумно, слишком много лишних людей. Ничего общего с «Привидением».       Тодороки стоял у окна рядом с двумя женщинами лет тридцати, которые громко восторгались тем, что Герой номер два почтил их своим присутствием. Тодороки смущённо улыбался и вежливо отвечал, что он здесь не по работе, а для души. Женщины ахали ещё громче, приводя Кацуки в состояние тихого бешенства.        — Ой, это же Динамит! — воскликнул кто-то. Все разом замолчали и уставились на Кацуки. В том числе и Тодороки.       — Бог смертоносных взрывов: Динамит, — машинально поправил Кацуки. Он уже давно жалел, что при получении лицензии выбрал такое длинное геройское имя: всё равно его редко называли полным вариантом, и это раздражало. — Но сейчас я здесь как частное лицо.       — Ты пришёл на мастер-класс, Бакуго? — спросил Тодороки, подойдя к нему. Кацуки внимательно посмотрел на него, пытаясь понять, рад он тому, что бывший одноклассник тоже здесь, или нет. К сожалению, Тодороки сохранял нейтральное выражение лица, и понять, что он думает, не получалось.       — Я подумал, что моей душе тоже нужно свободное время.       Эта заранее заготовленная фраза почти дословно цитировала самого Тодороки, когда тот впервые упомянул о новом хобби. Он это заметил, улыбнулся, но мгновение спустя нахмурился и задумчиво протянул:       — Только твоя одежда…       Тодороки прикоснулся к рукаву красной рубашки. Кончики его пальцев мазнули по запястью, и от этого мимолётного прикосновения Кацуки словно прошил разряд тока. Он поспешно отдёрнул руку и тут же мысленно обругал себя, увидев замешательство на лице Тодороки. Отличное начало для того, кто собрался признаваться в любви. Браво, Кацуки. Просто браво.       — Что не так с моей одеждой? — хмуро спросил он, обращаясь к точке чуть выше левого уха Тодороки. Неужели после всех стараний он всё-таки выглядит плохо?       Тодороки будто бы на секунду смутился, но быстро взял себя в руки и ровным голосом проговорил:       — Всё так, просто она слишком нарядная. Жаль, если испачкается.       Об этом Кацуки не подумал. С другой стороны, а в чём ещё ему приходить на это почти-но-всё-же-не-свидание? Не в затёртой же майке и спортивных штанах. Это только Тодороки обладает суперспособностью даже в простом сером джемпере и обычных джинсах выглядеть так, как будто сошёл с обложки журнала.       Кацуки пришлось закатать рукава рубашки, а ещё надеть длинный голубой фартук, из тех, что выдавали всем участникам перед началом занятий. Выглядел он сейчас довольно нелепо, но зато Тодороки пригласил его сидеть рядом с собой, и это приободряло.       Мастером была женщина; и вообще Кацуки и Тодороки были единственными мужчинами на мастер-классе, к тому же героями, поэтому на них всё время бросали заинтересованные взгляды, а то и откровенно пялились. Тодороки вроде бы этого не замечал или умело игнорировал, а вот Кацуки раздражался и почти не слушал мастера, которая рассказывала о свойствах материала, из которого им предстояло вылепить по чаше для собы. Её причудой было создание глины. Она по очереди подходила к каждому из восьми участников мастер-класса и выдавливала из пальцев на доску аккуратный кусок светло-серой глины, по консистенции напоминающей густое тесто.       По примеру Тодороки Кацуки запустил в глину пальцы. Она была мягкой, тёплой и неожиданно приятной на ощупь. Руки, конечно, сразу испачкались, но героям к работе в грязи не привыкать. Кацуки снова посмотрел на Тодороки. Тот мял свой кусок глины, прикрыв от удовольствия глаза, и выглядел таким расслабленным, что напоминал кота, мнущего лапки об одеяло. Таким милым быть вообще законно? Кацуки полюбовался ещё немного его сгибающимися и разгибающимися пальцами и отвёл глаза, пока не начал представлять эти пальцы в других местах.       Мастер объявила, что теперь все по очереди будут делать чашу с помощью гончарного круга.       — Кто хочет быть первым? — с улыбкой спросила она.       — Пусть Шото! — воскликнула одна из тех женщин, что беседовали с Тодороки перед началом занятия.       Кацуки вскинул на неё испепеляющий взгляд и хотел было рыкнуть, чтобы она не смела фамильярничать, но вовремя вспомнил, что Шото — это не только имя, но и геройское прозвище нынешнего Героя номер два. Кацуки всегда казалось слишком интимным использовать его, поэтому он называл Тодороки по фамилии, как, впрочем, и все их одноклассники.       Сам Тодороки всё ещё находился в своём глиняном трансе, от которого очнулся только после того, как мастер дважды громко позвала его. Он послушно встал, прошёл к гончарному кругу и опустился на предложенный табурет. Мастер поставила рядом с ним миску с водой и уселась напротив.       — Выпрямите спину и расставьте ноги пошире для устойчивости. Правую ногу поставьте на педаль, — сказала она Тодороки и одобрительно кивнула, когда он последовал её совету. Гончарный круг заработал, процесс создания чаши для собы начался.       Кацуки хмуро наблюдал за тем, как мастер помогала Тодороки удерживать форму глины. Она не только давала советы по нажатию на педаль и положению тела, но и прикладывала свои ладони к его, чтобы будущая чаша не разболталась и получилась ровной. Кацуки не нравилась эта их близость и лукавая улыбка, с которой мастер смотрела в лицо Тодороки.       «На её месте должен быть я!» Эту мысль Кацуки старательно запихивал подальше, но она то и дело всплывала в сознании. В какой-то момент мастер наклонилась ближе к Тодороки и что-то негромко сказала ему, тот кивнул, не поднимая глаз. Кусок глины в руках Кацуки задымился.       Наконец гончарный круг остановился. Мастер аккуратно срезала полученную чашу, опустила её в сложенные лодочкой ладони Тодороки и пригласила следующего участника мастер-класса. Кацуки решил не тянуть и вызвался сам.       Он сел на табурет, положил свой кусок глины в центр гончарного круга и придавил его с такой силой, что вся конструкция заскрипела. Мастер, не моргнув и глазом, спокойно попросила его выпрямить спину. Кацуки прожёг её суровым взглядом, но расправил плечи и положил руки на глину.       — А теперь расслабьтесь, — порекомендовала та, никак не отреагировав на суровый взгляд.       — Чё, блин?! Как я могу одновременно расслабиться и выпрямиться?! — возмутился Кацуки.       Раздались смешки со стороны стола участников. Кацуки поднял взгляд на женщин, и они замолчали. Тодороки тоже улыбнулся, глядя на него, но как-то мягко, без издёвки.       — Закрой глаза и сделай несколько глубоких вдохов и выдохов, тогда ты расслабишься, и позу менять не придётся, — подсказал он.       — Какого хрена… — начал было по привычке Кацуки, но осёкся, вспомнив о грядущем признании. Грубить Тодороки сегодня точно ни к чему.       Кацуки более или менее привык к повышенному вниманию в те моменты, когда надевал геройский костюм. Его всё так же раздражали неуёмные фанатки, пристававшие с просьбами сделать селфи или дать автограф, и вездесущие папарацци. Однако такие ситуации, как сейчас, — когда все взгляды были обращены на него, а у него при этом что-то не получалось, — заставляли чувствовать себя некомфортно и злили. А тут ещё и Тодороки смотрел на него и мило улыбался.       «Это всё, чтобы доказать, что я не трус», — напомнил себе Кацуки, закрыв глаза.       Все мышцы были напряжены, поэтому пришлось приложить немалые усилия, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Расслабиться на сто процентов у него, конечно, не получилось, но он всё равно открыл глаза и выжидающе посмотрел на мастера.       Она проверила, хорошо ли закреплена глина, хотя, по мнению Кацуки, в этом не было никакой нужды, и запустила гончарный круг.       — Смочите руки, — попросила она, протягивая Кацуки миску с мутной водой.       Он выполнил требуемое и опустил влажные руки на вращающийся кусок глины.       — Давите, но не слишком. Помните, что круг усиливает всё, что вы делаете, — напутствовала мастер.       Кацуки сделал, как она велела, и глина немедленно сжалась в крошечный плотный сгусток.       — Вы надавили слишком сильно, давайте я помогу, — сказала мастер и совершила непоправимую ошибку: положила свои ладони поверх ладоней Кацуки.       — Какого хрена ты творишь?! Сдохнуть хочешь?! — немедленно вскинулся он и сбросил её руки со своих.       Мастер отшатнулась и чуть не упала с табуретки. Кацуки с запоздалым сожалением подумал о том, что сегодня он потеряет ещё несколько позиций в геройском рейтинге. И почему он пошёл темпераментом именно в неуравновешенную мать? Мастер ведь даже не отвлекала его от геройской работы, как та дура-журналистка.       — Извините. Просто не трогайте меня, — буркнул он и взглянул на Тодороки.       Тот ободряюще улыбнулся и махнул рукой, мол, продолжай. Хорошо, что Тодороки уже давным-давно привык к вспышкам гнева своего бывшего одноклассника и воспринимает их как нечто обыденное.       Кацуки вздохнул, снова смочил пальцы в воде и надавил на вращающуюся на гончарном круге глину с меньшим усилием. Кажется, что-то начало получаться. Кусок стал утолщаться и вытягиваться, щекоча ладони. Ощущение было непривычным, но вполне приятным. Кацуки поднял глаза на мастера, та расправила плечи, прижала локти к телу, призывая повторить это движение, и сказала:       — Легко надавите большими пальцами в середину, чтобы получилось углубление.       Потихоньку, при помощи невероятных моральных усилий и ругани сквозь зубы, кусок глины приобрёл форму чаши. Кривобокой, со слишком толстым дном, но Кацуки вздохнул с облегчением.       — Если позволите, я могу сделать форму лучше, — предложила мастер.       Кацуки кивнул и убрал руки. Мастер несколькими лёгкими движениями придала чаше идеальный вид, остановила гончарный круг и срезала полученное изделие.       — Можете забрать, — сказала она и позвала следующего.       Плюхнувшись на своё место рядом с Тодороки, Кацуки почувствовал, что рубашка на спине взмокла от усилий и нервов.       — Сейчас ещё украшать чашу будем? — спросил он.       Тодороки покачал головой:       — Если хочешь выпуклые узоры, нужно подождать, пока глина подсохнет. Это занимает где-то сутки. Можно договориться с мастером и прийти отдельно.       — Охренеть! Я думал, можно сразу сегодня готовую чашу забрать!       — Нет, это долгий процесс. Изделия сушат, обжигают, потом расписывают. Роспись тоже можно нанести, если хочешь.       — А ты будешь?       — Да, я хочу попробовать сделать рисунок сам. У меня даже есть эскиз.       Тодороки вытащил из кармана смартфон и, отыскав в галерее нужное изображение, продемонстрировал чёрную чашу с маленькими белыми цветами. Выглядело мило и традиционно, очень в духе Тодороки.       — Будешь есть из неё собственноручно приготовленную собу? — спросил Кацуки.       — Нет. — Тодороки улыбнулся и отвёл взгляд, его щёки покрыл лёгкий румянец. — Я не умею готовить. Я по-прежнему живу с родителями, у нас готовят Фуюми и мама. Если бы я съехал от них, то, наверное, умер бы с голоду.       Это было неожиданно. Кацуки съехал от своих стариков при первой же возможности. Конечно, профессиональные герои не так уж много времени проводят дома с семьёй, и всё же странно, что Тодороки не стремится к независимости, особенно учитывая непростую историю взаимоотношений с родителями.       — А как же доставка или готовая еда? — спросил Кацуки.       — Это не то, мне нравится домашняя, — произнёс Тодороки, немного смущаясь.       И вдруг в голову Кацуки пришла блестящая идея. Если у него появится повод пригласить Тодороки в гости, то и признаться в чувствах будет намного легче, чем здесь, под пристальными взглядами чужих людей. Не дав себе времени на сомнения, Кацуки выпалил:       — Я делаю хорошую собу, могу угостить.       — Правда? — удивился тот и тут же уточнил: — А когда?       — Да хоть сейчас. Если поедем ко мне, я приготовлю.       Кацуки изо всех сил старался, чтобы его голос звучал максимально непринуждённо. Тодороки уже не раз бывал у него дома — приезжал вместе с Деку, Киришимой, Каминари и другими парнями, но никогда один. Они вообще почти не оставались наедине, даже когда учились в Юэй.       После окончания занятия Тодороки договорился о том, что заедет за чашей после обжига, чтобы расписать её. Кацуки же предоставил мастеру карт-бланш на любую роспись, хотя он вообще не собирался забирать эту чашу.       Сняв фартуки, они помыли руки и вышли из здания. Кацуки одновременно чувствовал облегчение от того, что глиняная пытка закончилась, и нервозность от того, что главное событие дня только предстоит. Тодороки выглядел совершенно спокойным и явно не подозревал о том, что его ждёт.       Ехали молча. Кацуки барабанил пальцами по рулю, лихорадочно пытаясь придумать тему для разговора. Тодороки смотрел в окно. Он откинулся на пассажирском сидении с таким расслабленным видом, как будто ездил с Кацуки каждый день. Руки он держал в карманах куртки, а ноги расставил так широко, что правое колено касалось коробки передач. Кацуки легко мог бы положить ладонь на его колено, для этого всего лишь надо было немного подвинуть руку влево, но он, разумеется, этого не делал.       — У тебя есть машина? — спросил он, чтобы что-то спросить.       — Нет. У меня и прав-то нет, — откликнулся Тодороки. Их взгляды встретились в зеркале заднего вида, но он почему-то сразу отвёл глаза и снова стал смотреть на улицу.       — Неужели ты гоняешь на вызовы на метро?! — изумился Кацуки. Он прекрасно знал о том, что Тодороки геройствует чаще остальных, причём в разных районах города и в любое время суток.       — Если что-то срочное, то меня обычно подвозит кто-нибудь из агентства отца, мы же всё равно вместе работаем, — пожал плечами Тодороки. — Но если все заняты, то можно и на метро или пешком. Тебя это удивляет?       Кацуки пожал плечами. Его гораздо больше удивляло то, что Тодороки не свёл к минимуму общение с отцом и его агентством. Вероятно, это было связано со смертью Тойи и инвалидностью Индевора. Кацуки не хотелось лезть в клубок противоречий этой странной семейки, несмотря ни на что, всё же державшейся вместе.       Остаток пути они проделали молча.       Кацуки не планировал принимать у себя гостей, но стыдиться было нечего: несмотря на нервное возбуждение с утра, он заправил кровать, убрал в шкаф лишнюю одежду. Вот только оказалось, что на кухне дожидалась грязная посуда, оставшаяся с вечера. Чертыхнувшись, Кацуки сразу прошёл к раковине, закатал рукава рубашки и включил воду. Тодороки сел на высокий стул за барной стойкой, отделяющей кухню от гостиной.       — Ты придёшь на следующий мастер-класс? — спросил он.       — Нет, чёрт возьми! Хватит с меня одного раза! — буркнул Кацуки, ожесточённо намыливая тарелку.       — Тебе так не понравилась мастер? Можно найти другую студию.       — Да, эта дура меня выбесила, но дело не в ней. Просто не хочу.       — Но ты же сам сказал, что хочешь выделить время для души.       В голосе Тодороки отчётливо слышалось недоумение. Хотя Кацуки сейчас стоял спиной к нему, он легко представил, как брови взметнулись к самым корням двухцветных волос.       Вот он, этот момент: дальше откладывать нельзя. Кацуки на секунду прикрыл глаза, вспомнил Деку и его «Получается, я — трус».       — На самом деле я пошёл туда ради тебя, — негромко, но чётко проговорил он.       Руки продолжали мыть посуду с таким усердием, как будто от этого занятия зависела судьба мира. Со стороны Тодороки раздался шелест, видимо, он полностью развернулся к Кацуки.       — Ради меня? — переспросил он.       — Да. Ты…       Голос сорвался, и вместо следующего слова раздался какой-то невнятный бульк. Кацуки скрежетнул зубами — что за герой, который мямлит, как семиклассница — и заорал, не размениваясь на паузы между словами:       — Тымненравишься! Ядумалэтобудетромантично!       Да уж, чертовски романтично вышло. Сначала наорал на тётку-мастера, теперь на самого Тодороки. Если бы руки Кацуки сейчас не находились под водой, он бы подорвал сам себя. Надо же быть таким идиотом!       Не успев додумать эту мысль, Кацуки вдруг почувствовал тепло прижавшегося к нему сзади тела и горячее дыхание на шее. Волоски на загривке встали дыбом. Он вздрогнул и застыл, глядя на то, как Тодороки гладит его по тыльным сторонам ладоней в мыльной пене. Кацуки выпустил из рук тарелку, и Тодороки переплёл их пальцы.       — Не думал, что крутые парни смотрят такие фильмы, как «Привидение», — прошептал Тодороки. Его губы почти касались края покрасневшего уха.       Кацуки собирался объяснить, что во всём виноват чёртов Деку, но не успел: Тодороки развернул к себе его лицо за подбородок, поцеловал, и все слова испарились.       Раковина, кухня, квартира Кацуки, а с ней и весь остальной мир перестали существовать. Вселенная резко сузилась, сосредоточившись в одной точке — горячих губах, нежно касающихся его собственных. Пальцы Тодороки погладили скулу, пощекотали шею и схватили плечо в тот момент, когда Кацуки углубил поцелуй. В первую секунду он был ошарашен, но почти сразу взял себя в руки и перехватил инициативу. Кацуки развернулся лицом к Тодороки, притянул к себе за талию и снова поцеловал, путаясь мокрыми пальцами в двухцветных волосах. Кровь стучала в ушах, перекрывая шум льющейся воды. Ноги подкашивались, и только опора на край раковины позволяла стоять ровно.       Когда они нашли в себе силы оторваться друг от друга, прошло немало времени. Оба тяжело дышали. Зрачки Тодороки были расширены, волосы — взлохмачены, губы припухли. Кацуки наверняка и сам выглядел не лучше.       — Подожди минуту, — выдохнул Тодороки. Он разжал пальцы, которыми до этого судорожно сжимал ткань рубашки Кацуки, и скрылся в коридоре.       «Он сейчас сбежит!» — промелькнула в голове паническая мысль, но Тодороки вернулся с небольшой коробкой конфет в форме сердца и протянул её Кацуки.       — Я собирался приехать к тебе после мастер-класса. Хотел признаться сегодня, но ты меня опередил, — объяснил он и добавил с виноватой улыбкой: — С Днём святого Валентина.       — Тебя что, тоже вдохновила речь Деку? — хмыкнул Кацуки, забрал у него коробку и положил на барную стойку.       Тодороки кивнул:       — Я решил, что не хочу больше молчать. Ты мне нравишься ещё с академии.       Кацуки фыркнул и рассмеялся с облегчением. Всегда приятно знать, что ты не единственный, кто ведёт себя, как идиот. Он снова посмотрел на конфеты. Пожалуй, теперь эти розовые сердечки в новостной ленте будут раздражать его чуть меньше.       В желудке вдруг громко заурчало, и Кацуки от неожиданности схватился за живот.       — Ты, кстати, обещал мне собу, — напомнил Тодороки, вновь садясь на стул.       — Будет тебе соба. Только посуда у меня обыкновенная, из магазина, без выпендрёжа.       — Это ничего. В следующий раз я привезу ту чашу, которую ты сделал сегодня. Уверен, после профессиональный росписи она понравится тебе больше.       Кацуки хмыкнул. Он бы не удивился, если бы после сегодняшних событий мастер вместо стандартного рисунка нанесла бы на его чашу пару крепких ругательств.       Позже, с аппетитом уплетая собу с курицей и овощами, Тодороки сказал:       — Бакуго, это очень вкусно. Настолько, что я готов ужинать у тебя каждый день ради этой собы.       — Только ради неё? — усмехнулся Кацуки.       — Нет, не только, — улыбнулся Тодороки.       В груди разливалось приятное тепло, на лице против воли расползалась улыбка. Почему-то из-за того, что Тодороки так понравилась еда, которую он приготовил, Кацуки ощущал себя героем в большей степени, чем на поле битвы. И вдруг стало совершенно неважно, какое место он занимает в официальном рейтинге, если для самого главного человека он является Героем номер один.