Дыхание меж нами

Дождь стучал по стеклу студии, где Чонгук записывал очередную партию бэк-вокала. Ему было двадцать восемь, но в этот момент он чувствовал себя все тем же восемнадцатилетним мальчишкой с разбитым сердцем. Прошло десять лет. Десять лет, три мировых турне, два сезона их совместного шоу «Два друга, тридцать три шутки», служба в армии бок о бок, сотни песен — и ничего не изменилось. Чимин сидел в углу дивана, закутанный в плед, который Чонгук принес ему еще час назад. «Холодно же, хен», — сказал он тогда, как всегда, с легкой, почти незаметной нежностью, которую можно было принять за обычную заботу брата по группе. Чимин улыбнулся, поблагодарил и принял плед. Он всегда принимал. Всегда позволял. Именно это «позволение» и было самым болезненным. Чонгук знал каждый его жест, каждый вздох. Знал, что когда Чимин нервничает, он теребит мочку левого уха. Знал, что его идеальный тон для утреннего кофе — 70 градусов. Знал, как пахнет его шампунь — яблоко и что-то еще, неуловимо чиминское. Он знал Чимина лучше, чем себя, и за это знание платил тихим, ежедневным отчаянием. Воспоминания нахлынули, как всегда, неспроста — из динамиков студии лилась демо-версия его новой, пока не названной песни. Горькая, пронзительная мелодия. ... Ему было восемнадцать. Они были в их старой общей комнате в общежитии. За окном — предрассветный Сеул. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно по всему зданию. Он набрался смелости, выпил три энергетика подряд для храбрости и сказал. Просто сказал, глядя в пол: «Чимин-хен, я тебя люблю. Не как брата». Молчание. Длинное, густое, невыносимое. Потом тихий, сожалеющий вздох. Рука на его плече — легкая, дружеская. «Чонгук-а... я тоже тебя люблю. Ты мой младший брат, моя драгоценная семья». Мир рухнул. Не сразу, а как будто дала трещину какая-то фундаментальная опора внутри, и потом все медленно, в течение следующих недель, рассыпалось в пыль. Он перестал есть. Перестал выходить из комнаты. Перестал смеяться. На репетициях его взгляд был пустым. Все видели, что с ним что-то не так. Намджун-ги смотрел на него внимательно, с беспокойством, иногда ловил его взгляд на Чимине и тихо вздыхал, догадываясь. Но именно Юнги подошел к нему однажды, когда тот сидел на лестнице пожарного выхода, уткнувшись лицом в колени. «Знаешь, — сказал Юнги, присаживаясь рядом, не глядя на него, — когда боль слишком велика, чтобы ее вынести, ее нужно превратить во что-то другое. В танец. В крик. В музыку. Запри ее в песне. Так она станет твоей силой, а не тюрьмой». Потом Юнги поговорил с Чимином. И Чимин пришел. Сел рядом, обнял за плечи — этот братский, убийственный жест. «Чонгук-а, я не могу потерять тебя. Ни как брата, ни как члена BTS. Мы — одно целое. Пожалуйста, останься. Ради нас. Ради себя». Он смотрел на его глаза — искренние, полные беспокойства и той самой предательской вины, которую он научился в них различать. И он остался. Ради группы. Ради Чимина. Ради этой жалкой надежды, что просто быть рядом — уже лучше, чем ничего. Он последовал совету Юнги. Первые песни были криком — raw, полные боли и гнева, которые никогда не увидят свет. Потом они стали сложнее — печальными, ноющими, как открытая рана. Потом научились носить маску — легкой меланхолии, под которой только он знал, что скрыто. Музыка спасла его карьеру. Возможно, и жизнь. Но не спасла от любви. ... «Чонгук-а? Ты в порядке?» Голос Чимина вывел его из оцепенения. Чонгук моргнул, отключил запись. На лице мгновенно расцвела его фирменная кроличья улыбка — широкая, беззаботная, отработанная за годы. «Да-да, Чимина! Просто задумался над аранжировкой. Хочешь послушать?» — голос звучал ярко, почти игриво. Маска была надета идеально. Чимин пристально посмотрел на него. Его взгляд был таким же проницательным, как и десять лет назад. Он всегда видел слишком много. «Нет, спасибо. Я... Я вижу, ты устал. Давай закончим на сегодня? Пойдем, я купил тот суп, который ты любишь». Это была еще одна форма их ритуала. Чимин заботился. Покупал его любимую еду, поправлял одежду, беспокоился, если тот замерз или не выспался. Это была его плата. Его способ сказать: «Я не могу дать тебе то, что ты хочешь, но я дам тебе все остальное. Прости меня». «Конечно! Я просто умру от голода!» — Чонгук вскочил с кресла, сделав пару глупых танцевальных движений, от которых Чимин мягко рассмеялся. По дороге домой в машине царило комфортное молчание. Чимин смотрел в окно на мелькающие огни. Чонгук украдкой смотрел на него. В свете фонарей его профиль казался хрупким и невероятно красивым. Все та же боль, острая и сладкая, кольнула под ребрами. Он похоронил эти чувства. Переложил их в песни, в танцы, в бесконечную работу. Назвал их «братской преданностью». Но тело не обманешь. Оно вздрагивало от каждого случайного прикосновения. Сердце сходило с ума от его близости в армии, в тесной палатке, где можно было слышать его дыхание во сне. «Чиминаа», — тихо сказал Чонгук, не планируя этого. «Мм?» «Ты счастлив?» Вопрос повис в воздухе. Чимин медленно повернулся к нему. Его глаза в полумраке были непроницаемыми. «Счастлив? Конечно. У меня есть наша группа, наша армия фанатов, мои танцы... вы, ребята». «А кроме работы?» — настаивал Чонгук, ненавидя себя за эту слабость, за то, что сорвал с могилы хоть крошечный кусочек земли. Чимин помолчал. «Были отношения. Ты же знаешь. Но... ничего серьезного не вышло. Все как-то... не то». «Почему?» — голос Чонгука звучал хрипло. Чимин вздохнул, снова глядя в окно. «Не знаю, Чонгук-а. Наверное, я слишком много отдаю работе. Или... просто еще не встретил того самого человека». Или встретил, но не можешь полюбить, — пронеслась мысль в голове Чонгука. Горькая, ядовитая. Они доехали до дома. Суп был вкусным. Они болтали о планах на следующий сезон шоу, о новых песнях для альбома. Все как всегда. Братья. Коллеги. Душа, разорванная на две несовместимые половины. Перед сном, стоя в дверях своих смежных комнат, Чимин вдруг задержался. «Чонгук-а». «Да?» «Спасибо. За все. За то, что ты есть». Он сказал это так искренне, с такой глубиной, что на мгновение Чонгуку показалось... Но нет. Это были не те слова. Не тот взгляд. Это была благодарность. Любовь. Но не та. «Всегда, Чиминии», — улыбнулся Чонгук, маска снова на месте. Кролик-переросток. Вечный младший брат. Дверь закрылась. Чонгук прислонился к своей, сжав кулаки. Тишина комнаты давила на уши. Ему было двадцать восемь. Он прошел через ад и обратно, добился всего, о чем только можно мечтать. И все равно его сердце принадлежало тому, кто смотрел на него глазами брата. Он подошел к пианино, коснулся клавиш. Из-под пальцев полилась та самая мелодия — невысказанная, прожитая, вечная. История о мальчике, который полюбил луну, а потом провел всю жизнь, учась дышать в его тени, обжигаясь о его холод и называя эти ожоги счастьем. Он больше не просил. Не надеялся. Он просто любил. Молча, отчаянно, навсегда. И эта любовь, похороненная заживо, была самым большим достижением и самой страшной неудачей его жизни. А где-то за стеной Чимин, положив голову на подушку, смотрел в потолок, чувствуя знакомую, тягучую грусть, причину которой он знал, но изменить — не мог. И его тихое «прости» растворялось в ночи, так никогда и не долетев до того, кому было предназначено.