Глубинная привязанность

Жизнь на «Нерпе» по инерции катилась по накатанным рельсам суровой службы. Но для Игоря Никитина мир раскололся на «до» и «после». После того звонка. Голос жены в трубке звучал взволнованно, счастливо: «Игорь, ты не поверишь… У нас будет ребёнок. Я только что от врача». Слова повисли в эфире, тяжёлые, как свинцовые гири. Радость, которую он должен был бы почувствовать, была смята шоком, а затем нахлынувшей волной холодного, беспощадного осознания. Его план – тихо, максимально честно развестись, попытаться выстроить что-то с Олесей, пусть даже тайное и невозможное, – рассыпался в прах за секунду. Теперь он был не просто мужем. Он был будущим отцом. И это накладывало ответственность, которую его кодекс чести не позволял даже оспорить. Долг победил желание. Окончательно. Но внутри всё кричало. Кричала невысказанная любовь, заглушённая страсть, обида на судьбу и отчаянная потребность в… прощании. Не в разговоре. Слова были бы фальшивы и опасны. Ему нужен был жест. Последний, прощальный контакт, чтобы захлопнуть дверь в тот приморский домик навсегда. Он выследил её, как цель. Не на службе – там она всегда была на виду под пристальным, тяжёлым взглядом Бизона. А в редкие минуты затишья, в глухом служебном коридоре возили складских помещений, куда она иногда уходила на перекур (редкая слабость, которую она себе позволяла). Ума стояла у маленького оконца, смотря в узкую щель на свинцовое небо, и курила, выпуская струйку дыма. Она была в расстёгнутом кителе, под которым виднелась простая чёрная футболка. В этой простой, уставшей позе было столько знакомой, желанной и теперь абсолютно недоступной красоты, что у него перехватило дыхание. «Ума», – тихо произнёс он. Она вздрогнула, но не обернулась, лишь прищурилась. «Опер. Не сейчас.» «Именно сейчас», – сказал он твёрдо и подошёл вплотную. Она почувствовала его тепло за спиной и наконец повернула голову. В его глазах она увидела не привычный флирт или ярость, а что-то новое – решимость и бесконечную, бездонную грусть. «Что слу…» Он не дал договорить. Его руки мягко, но неотвратимо взяли её за лицо, большие пальцы провели по скулам. Это был не захват Бизона. Это была мольба. И поцелуй, который последовал, был таким же – прощальным, глубоким, бесконечно печальным. В нём было всё: благодарность за тот огонь, что она разожгла в его устоявшейся, пресной жизни, сожаление о невозможном будущем, отчаянная нежность и прощание. Она на миг замерла, затем её тело отозвалось – не страстью, как тогда, а чем-то вроде печального понимания. Это был поцелуй-эпитафия. Она это почувствовала и, не зная причины, приняла. Её руки поднялись и легли на его грудь, не отталкивая, а просто ощущая последние удары его сердца в такт этому горькому прощанию. Именно в этот миг тень упала на них. В дальнем конце коридора, в проёме двери, замерла мощная, знакомая фигура. Бизон. Он шёл на склад, проверять снаряжение перед вылетом. Он увидел их. Застывших в этом немом, печальном слиянии. На его лице не промелькнуло ни удивления, ни вспышки прежней ярости. Только… усталое понимание. Как будто он увидел последний акт пьесы, конец которой уже знал. Его глаза, ледяные и проницательные, встретились с взглядом Умы поверх плеча Опер. В этом взгляде не было ни осуждения, ни триумфа. Была лишь пустота, глубже, чем прежде. И что-то вроде горькой жалости – к ним обоим, а может, и к себе. Он не сказал ни слова. Не крикнул, не одёрнул. Он просто развернулся и ушёл. Тяжёлые, ровные шаги затихли вдали. Поцелуй сам собой оборвался. Ума медленно отстранилась от Игоря. На её губах оставался вкус его отчаяния и дыма. Она посмотрела в ту сторону, где только что стоял Бизон, и… фыркнула. Короткий, резкий, почти презрительный звук. Но в нём была не злоба на Бизона, а ярость на всю эту ситуацию, на эту бесконечную ловушку чувств, долга и случайностей. Она резким движением стряхнула пепел с сигареты, бросила окурок в урну и, не взглянув больше на Опер, вышла. Не за Бизоном. В другую сторону. Просто ушла, чтобы остаться наедине с этим новым, ещё более горьким осадком. Игорь остался один в пустом коридоре. Он провёл тыльной стороной ладони по губам, стирая её вкус, который теперь должен был забыть навсегда. Он не сказал ей о жене. Не сказал о ребёнке. Не сказал о том, что его переводят в другое подразделение – ходатайство он подал на следующий день после того звонка, сославшись на «семейные обстоятельства». «Батя», посмотрев на него пристально, просто подписал. Он простился не с женщиной, а с огнём. С тем диким, освобождающим пламенем, что она на миг разожгла в нём. Теперь ему предстояло вернуться в тёплый, ровный свет семейного очага, который он обязан был хранить. Дверь захлопнулась. Осталась только глухая стена долга. А Бизон, пройдя по коридору, остановился у большого иллюминатора, смотря на готовящуюся к выходу в море подлодку. Он всё понял. Этот поцелуй был не началом чего-то. Это был конец. Прощание обречённого. И в этом была своя ужасающая справедливость. Теперь их стало трое в этой глухой, беззвучной клетке долга. Каждый – со своей личной трагедией, невысказанной и невидимой для посторонних. Их связывала уже не страсть или ревность, а молчаливое знание о цене, которую каждый заплатил. И служба, вечная и безразличная, продолжалась.

***

На следующий день, в женской раздевалке после утренней физподготовки, царила привычная суета. Ума быстро переодевалась, когда в проходе, ведущем в мужскую часть, появился Кот. Он выглядел неловко, переминался с ноги на ногу. «Ума, ты слышала?» – спросил он тихо, чтобы не привлекать внимание других девушек. «Что?» – она не отрываясь застёгивала китель. «Про Опер. Его переводят. В штаб округа. Бумаги уже подписаны. Завтра, говорят, убывает.» Ум замерла с ползунком молнии в руках. В ушах зазвенело. Весь вчерашний странный, прощальный поцелуй, его печальные глаза – всё встало на свои места с ужасающей, оскорбительной яростью. Переводят. После того, как Бизон их застал. Это не было совпадением. Это была месть. Хладнокровная, командирская расправа. Вышвырнуть соперника, используя служебное положение. Гнусность, на которую, как она теперь думала, он был идеально способен. Не сказав ни слова Коту, она намертво застегнула китель и, не обращая внимания на недоумённые взгляды, вышла из раздевалки. Её шаги по бетонным коридорам были быстрыми, жёсткими, как выстрелы. Ярость кипела в ней, чистая и неоспоримая. Он перешёл все границы. Личное – в служебное. Теперь она это видела. Дверь в его кабинет она распахнула с такой силой, что та ударилась об ограничитель. Бизон сидел за столом, изучая какие-то документы о переводе. Он поднял голову, и в его взгляде не было ни удира, ни тепла. Была лишь привычная, тяжёлая внимательность. Не дожидаясь разрешения, она выпалила, едва сдерживая крик: «Это ты?! Его перевод! Из-за вчерашнего? Это твоя личная инициатива, товарищ капитан? Свести счёты по-тихому? Убрать с глаз долой?» Бизон медленно отложил ручку. Его лицо стало каменным, но в уголках глаз заплясали опасные искры. «Старший лейтенант Уманова, вы входите в кабинет командира без доклада и позволяете себе обсуждать служебные перемещения?» «Служебные?! – она фыркнула, подойдя к самому столу. – Да бросьте! Это личное! Самое что ни на есть грязное и личное! Застали нас и решили избавиться! Не смогли как мужчины…» Он резко встал, и его рост, его ширина подавили пространство кабинета. «ЗАМОЛЧИ! – его голос прогремел, не крик, а раскатистый, командный гром, от которого задрожали стёкла. – Ты будешь здесь обсуждать мои приказы? Выносить сор из своей… своей солдатской басни?» «Солдатской басни?! – она закипела ещё сильнее, её слова стали острыми и ядовитыми. – А что, вам ближе офицерская чопорность? Когда можно спрятаться за бумажкой о переводе вместо того, чтобы хоть раз посмотреть правде в глаза? Или вы только на стенах в своём кабинете это умеете? Прижимать, когда вас доведут до ручки, а потом делать вид, что ничего не было?» Она намеренно била по больному, по их общему секрету, зная, что это выведет его из себя. И она добилась своего. Его ледяное спокойствие треснуло, обнажив старую, гноящуюся ярость и боль. «Правду в глаза? – он прошипел, обходя стол и приближаясь к ней. – Какую правду, Олеся? Правду о том, что ты мечешься между двумя офицерами, как…» Он сжал зубы, не договаривая похабное слово, но оно висело в воздухе. «Правду о том, что Никитин – подчинённый, который забыл про присягу и семью? Или правду о том, что я…» «Что вы? – подначила она, задирая подбородок. – Что вы всё видите, всё знаете и ничего не можете? Кроме как бумаги подписывать? Командир!» «Да, командир! – он был уже в сантиметрах от неё, дыша ей в лицо тем же гневом, что и тогда. – И мой долг – сохранять боеспособность подразделения! А не разбирать ваши любовные треугольники! Никитин подал рапорт о переводе САМ! По семейным обстоятельствам! Его жена беременна, если тебе это интересно! А не я его выживаю!» Этот удар пришёлся неожиданно. Ума на миг отпрянула, словно от пощёчины. Беременна? Значит, его прощальный поцелуй, его грусть… В голове всё смешалось – обида за него, жгучее унижение за себя, ярость на собственную неправоту. «А… а ты откуда знаешь? – выдохнула она, уже защищаясь. – За ним следил? Личное дело изучал? Это тоже в долг командира входит?» «Входит, – холодно, отчётливо сказал он. – Потому что я отвечаю за каждого из вас. И за тебя в том числе. Хотя смотрю на тебя и не понимаю, кому нужны такие солдаты, у которых вместо головы – одно сплошное…» Он жестом показал на её китель, на грудь, где должно было быть сердце, но, по его тону, была лишь пустота. «А тебе что нужно, Борис? – её голос вдруг стал тихим, но от этого ещё более опасным. – Послушная кукла, которая будет молчать, когда её игнорят, и радоваться, когда на неё рычат? Или живой человек, который может… ошибаться? Или ты боишься именно живых?» Они стояли, сцепившись взглядами, как два израненных зверя, снова загнанных в угол друг другом. Между ними висели все невысказанные годы, все прикосновения, все поцелуи (его – яростный, опер – прощальный), все унизительные и страстные сцены. Никакого разрешения не было. Был только новый, более глубокий слой взаимных обид и непробиваемого непонимания. Он опустил руку. Его взгляд стал нестерпимо тяжёлым, полным какой-то окончательной, бесповоротной усталости и горечи. «Никитин, в отличие от некоторых, смог взять ответственность, — его голос прозвучал глухо, но чётко. Он сделал резкий, грубый жест рукой, указывая в её сторону, на уровень живота. — За своего ребёнка. А ты... ты, кажется, вообще не хочешь никакой ответственности. Только играть с огнём.» Она вздрогнула от жеста, будто её ударили. Глаза вспыхнули обидой и вызовом. «Я не беременна, — отрезала она ледяным тоном. — Или вы хотите предложить свои услуги в качестве осеменителя? Чтобы и на мне поставить свою командирскую печать?» Его лицо исказила гримаса глубочайшего отвращения — не к ней, а к этой всей грязной, пошлой ситуации, в которую они скатились. «Мой тебе совет, Уманова, — сказал он, отворачиваясь и глядя в окно на серое небо. — Замуж выйди. И переводись в какое-нибудь теплое место, в штаб. Хватит тебе по болотам и подлодкам бегать. Свободна.» Тишина повисла на несколько секунд, густая и ядовитая. Она не уходила. Потом её голос, тихий и нарочито спокойный, раздался снова: «А мой вам совет... жениться. Возраст уже поджимает. А то кроме службы и придирок к подчинённым в жизни ничего не останется.» Он медленно повернул голову. В его глазах не было ни гнева, ни насмешки. Был только холодный, аналитический интерес, будто он изучал странный, опасный экспонат. «Это намёк? — спросил он совершенно ровно. — На тебе жениться? Чтобы законно претендовать?» Она посмотрела на него. Посмотрела долго, видя перед собой не яростного зверя и не холодного командира, а измученного, одинокого мужчину, загнавшего себя в тупик собственными принципами и чувствами. В её взгляде не было уже ни ярости, ни провокации. Была лишь усталая, бесконечная печаль и понимание всей безысходности этой игры. Не ответив, она резко развернулась и вышла из кабинета, тихо закрыв за собой дверь. Он остался один. Слова «на тебе жениться» звенели в тишине, как приговор. Не предложение. Не надежда. Констатация абсурда, в который превратились их чувства. Женитьба. Как будто этот архаичный обряд мог что-то склеить, спасти, упорядочить. Это было так нелепо, что даже смешно не было. Было просто пусто. И он понял, что они только что наговорили друг другу таких слов, после которых возврата к даже той хрупкой, натянутой тишине, что была между ними, уже не будет. Осталась только служба. Чистая, безличная, беспощадная. И это, пожалуй, было самым страшным итогом. Бизон опустился в кресло, сжав голову руками. Он только что солгал ей. Вернее, недоговорил. Да, Никитин подал рапорт сам. Но «Батя», прежде чем подписать, спросил мнение Бизона как командира группы. И Бизон, глядя «Бате» прямо в глаза, сказал коротко и ясно: «Не возражаю. Для группы это будет лучше». Он дал добро. И этот поцелуй в коридоре лишь подтвердил правильность его решения. Но сказать ей это… означало бы признать, что его мотивы были нечисты. А они были. Ужасно нечисты. И теперь эта грязь была на нём, и смыть её было невозможно.