Love in a bottle

Не то чтобы Кириллу было совсем безразлично. Нет, далеко не так. Ему нравилось ощущение того, что в нем что-то осталось, горящее и бурлящее, и то, как оно медленно притуплялось, не пропадая, а просто опускаясь глубоко под слой дымки. Это было возможностью чувствовать то, что он управляет своей жизнью, своими желаниями и чувствами. Словно счастье действительно было в его руках и наконец не ускользало сквозь пальцы, запачканные темными пятнами даже сквозь рабочие перчатки. Ему даже не хотелось радоваться. Не хотелось улыбаться или срочно позвонить кому-то из мужиков, чтобы находиться в компании. Это лишнее и это слишком много. Он просто хочет тишины. Полной. Так, чтобы стена напротив него стала самым интересным объектом на пару часов, пока он не заснёт. Чтобы замолкло вообще все. Кузбассов крутит в руках пачку сигарет, — Он уже давно не проверял, что там именно ему грозит: рак, слепота или импотенция, — мутноватыми глазами разглядывая собственную комнату словно видит ее впервые. Пол под ногами холодный, пыль с него разгоняет катающаяся туда-сюда от ножки кровати к его ступне пустая бутылка от чего-то… чего-то, что он уже забыл, подгоняемая сквозняком с открытой форточки. От свежести в комнате он уже сам промерз, с мокрых светлых прядей на затылке неприятно капает на голую спину, и Кирилл почти подрагивает от ощущения, но настойчиво продолжает стеклянными глазами разглядывать узор резаного дерева на ужасно старом шкафу на углу. Это было скучно. И это было тихо. Ни единой тревоги, мысли или конкретного чувства, будь то совесть, будь, то страх.  Зажигалка щелкнула вместе с тем, как промялся рядом матрас. Все действия были отточены до автоматизма: зажечь, приложить к губам, убрать зажигалку в карман. Дым щекотливо разъедал горло, а на пальцах почти заметно крепчали желтоватые пятна. Не то чтобы он обращал внимание на них. Он сжимает сигарету лишь слегка сильнее, когда на выдохе мозг расплывается чуть больше. Словно текст назойливой книги перед глазами медленно и верно расплывается.  Сигарета еще не дотлела, но дымка чуть рассеивается перед глазами, когда сигарету осторожно выхватывают чужие руки, и возвращается почти сразу, когда Кару, сделав затяжку, выдыхает ему в шею. Странное, но привычное обволакивающее ощущение появляется под линией челюсти. Чуть хриплое хихиканье раздается в миллиметре от уха, и кожа покрывается слабыми мурашками. Напоследок слабо мелькнув огоньком, сигарета полностью пропадает из поля зрения, оставив лишь сероватый воздушный след и отзвук слабого стука о горлышко очередной пустой бутылки.  Он безвольно опускает руки, уже не пытаясь их занять чем-то. С правого бока прижимается горячее тело и это самая греющая точка в квартире: Кирилл буквально может чувствовать, как его обдает естественным жаром. Острые зубки прикусывают хрящик его уха, пока Белоярский обхватывает его бедрами и руками, прижимаясь как можно ближе. Руки скользят по всему телу, куда могут дотянуться, царапают короткими ногтями по груди и ключицам.  Губы у Кару тоже горячие, влажные, обжигают за ухом, на челюсти, шее, плечах и скулах, пока он липнет к нему, теплым языком оставляя сырой след на ожогах. Торчащие во все стороны темные волосы щекочут, когда он склоняется совсем низко к коже, засасывая тонкие, особенно бледные ее участки. Он улыбается, Кирилл знает это, чувствует в каждом его движении. Стена давно уже не самый интересный объект в комнате, но Кузбассов продолжает изучать края рваного лоскута обоев, словно игнорируя происходящее. Он не хочет вникать в него.  Иногда Кару ужасно раздражает, но Кирилл даже это выразить не может. Это раздражение вспыхивает и тухнет в нем за считанные секунды, он никак не может за него уцепиться, как за что-то, что может у него быть. Кроме работы, кроме пьянок. Кроме самого Кару.  Он появляется у него дома стабильно раз в неделю, остается на сколько захочет и ведет себя так, словно прописан здесь. И даже не встречает его с нормальным ужином после работы. Ладно, иногда встречает, но чаще, когда Кирилл возвращается, парень просто издевается над его и без того бедным запасом кастрюль (а их всего две!), варя в одной кучу вареников с картошкой, в другой столько же пельменей. Ему даже пожаловаться не на что, даже в мыслях, потому что потом прозорливые ручки ведут его отмываться в ржавую ванну и самолично трут спинку с хитрющей улыбкой на лице. Всё он уже продумал, лис ебучий.  Кирилл замечает, что и он иногда Кару раздражает. Когда лживый интерес к каждому дубу на смуглом лице пропадает и остается лишь хмуро-паническое выражение лица, когда он уже не может юлить и хитрить. В таких ситуациях Кузбассов оказывается максимально покусанным. Он умеренно доволен таким исходом.  Руки ведут выше, пальцами проминая мускулы, которые, как очевидно можно отметить, Белоярскому ужасно нравятся, и он оказывается сверху на его коленях. Все расцеловывает, да облизывает, выше и выше, пока наконец не кусает, непонятно зачем, подбородок. Кару одаривает лаской каждый миллиметр его лица, от висков к щекам, носу, векам. Ладонь ложится Кириллу на щеку: Белоярский гладит его и здесь, поддерживает второй рукой, то зарываясь в светлые волосы, то обводя черты лица. Ноготком аккуратно проводит под глазом, подчеркивая темный мешок, и ведет вниз, словно пытается стереть мрачное пятно на лице. Он снова чуть хихикает и на этот раз Кузбассов уже обращает на него свой взор.   Кару встречает его с полу насмешливой улыбкой, обнажающей губы, и лихорадочно блестящими темными глазами. — Кир, ты чего такой серьезный? Чуть склонив голову, он фальшиво жалостливо дует губы. Подушечкой большого пальца скользит ниже по щеке и со страстью оттягивает нижнюю губу, оголяя десну.  Кирилл не столько выражает согласие, сколько позволяет делать с собой все, что тот захочет. Просто чуть приоткрывает рот и Белоярский тут же пользуется этим, вгрызаясь в бледные губы и проникая языком внутрь, сплетаясь с чужим. Слюна стекает к губам и у Кузбассова голова чуть откидывается от напора, но Кару окончательно зарывается обеими руками в мокрые пряди на затылке, тянет к себе, словно это он здесь силач. Кирилл опускает ладони на чужие упругие бедра, не отталкивая и не притягивая, просто держа, ощущая жар горячего тела под пятернями, и периодически сжимая, вероятно подсознательно ища подвох или желая… ответить ему как-то, что ли. Потому что Белоярский, наконец получив чего ожидал, довольно стонет, улыбаясь в поцелуй, и полноценно падает на него, удаляя все последние крохи расстояния в несколько секунд. Его руки снова проходятся по чужому торсу, по спине, поднимаются к плечам, и он отстраняется, быстро сдувая упавшую прядку с лица.  Белоярский снова касается губами его щек, но на этот раз, очень уверенно и целенаправленно, толкая его на спину на кровать. Кирилл послушно откидывается назад, позволяя парню залезть на него сверху уже полноценно, потому что ему правда нечего сказать против. У него нет ни слов, ни идей, ни мыслей. Правда теперь и это его немного донимает, заставляя каждую клеточку тела напрячься. Буквально. Снова оставляет слабые красные следы царапин на груди, целует там, где под слоями плоти, ребра, скользит ниже к бедрам, выгибаясь словно кошечка — Белоярский развлекается как может, сверкая глазками. Тяжелые руки опускаются ему на плечи, поглаживая, придерживая и Кару усмехается. Ему интересно, весело до чертиков, и Кирилл может не переживать, и не то, чтобы собирался, что не проявляет инициативы — Белоярский явно всем этим наслаждается. Он с таким упоением проводит языком по твердым мышцам пресса от низа живота к диафрагме, чуть царапая ногтями в противоположном направлении, что Кузбассов сильнее впивается пальцами в его лопатки.  Ему точно нечего сказать, когда Кару зубами расстегивает ширинку на штанах из грубой ткани, главное, что он может не думать.