Однажды в Копердейл

Пробуждение было похоже на падение в ледяную воду. Нолан открыл глаза, и реальность обрушилась на него звоном разбитого стекла. Он всё еще лежал на полу в ванной. Ноги затекли и превратились в чужое, холодное мясо, а левая рука пульсировала в такт ударам сердца. ​Он приподнялся на локтях, и мелкие осколки зеркала, впившиеся в кожу, осыпались на кафель с сухим, почти музыкальным звуком. В тусклом утреннем свете, пробивающемся через грязное окошко под потолком, эти осколки сверкали как россыпь фальшивых бриллиантов. В каждом из них отражался кусочек его лица: здесь — безумный глаз, там — плотно сжатые губы, в третьем — полоска запекшейся крови на щеке. Осколки чужих лиц. Осколки его собственного раздробленного «Я». ​Нолан поднялся, держась за раковину. Из пустой рамы на него смотрела серая стена с остатками клея. Это было облегчением. Видеть стену приятнее, чем лицо матери, полное немого укора. ​— Ты ведь знаешь, что это не поможет, — раздался тихий голос из коридора. ​Нолан замер. Чес. Опять он. Нолан намеренно не стал оборачиваться. Он включил ледяную воду и засунул под струю изрезанную руку. Боль была острой, очищающей. Она на секунду вытеснила из головы голос мертвого друга. ​— Уходи, Чес. У меня нет сил на утренние нравоучения, — прохрипел Нолан в раковину. ​— Я не нравоучаю, Нол. Я просто констатирую факт. Ты можешь разбить все зеркала в этом городе, но ты всё равно будешь видеть нас. Мы — это ты. Твоя совесть, твоя память. Ты запер нас здесь, в этой конуре, вместе с собой. ​Нолан резко выключил кран и выпрямился. Вода капала с его подбородка, смешиваясь со слезами, которых он даже не заметил. — Ты сдох, Чес! Слышишь? Тебя закопали в тухлую землю год назад! — он обернулся, выплевывая слова, но в коридоре было пусто. Только старая куртка на вешалке покачивалась от сквозняка, напоминая силуэт человека. ​Ярость сменилась тошнотворным чувством вины. Эмма. Вчерашний крик стоял в ушах, как ультразвук. Он напугал единственного человека, который не смотрел на него как на вошь под микроскопом. Эмма — маленькая, наивная Эмма со своими дурацкими вопросами о том, почему у него всегда зашторены окна. Она была его единственным мостиком к реальности, и вчера он этот мостик подорвал. ​Нолан натянул толстовку, наспех обмотав руку куском старой простыни. Он должен извиниться. Не потому, что он хороший, а потому, что тишина, наступившая после её ухода, была невыносимой. ​Он вышел в подъезд. Воздух здесь был тяжелым, с привкусом дешевого табака и жареного лука. Подойдя к соседней двери, Нолан долго не решался поднять руку. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. ​Наконец, он коротко стукнул. Один раз. Второй. Дверь открылась так резко, будто за ней караулили. На пороге стояла мать Эммы, Марта. Она была в домашнем халате, с натянутым, как струна, лицом. ​— Тебе чего, Нолан? — её голос был холодным, как надгробная плита. ​— Я… я хотел поговорить с Эммой. Извиниться за вчерашнее. Я был не в себе, — он опустил глаза, разглядывая свои стоптанные кроссовки. — Я не хотел её пугать. ​— Не хотел? — Марта сделала шаг вперед, и Нолан невольно отшатнулся. — Она всю ночь вздрагивала от любого шороха! Она боится выходить в коридор, потому что там «дядя Нолан кричит на призраков»! ​— Марта, я… ​— Послушай меня внимательно, — она перешла на свистящий шепот, от которого у Нолана поползли мурашки по спине. — Я знаю, что ты болен. Все в этом доме знают. Нам жаль тебя, правда. Но моя дочь не должна расплачиваться за твои галлюцинации. Если ты еще хоть раз откроешь рот в её сторону, если ты еще хоть раз ударишь в стену так, что у нас посуда задрожит — я вызову не полицию. Я вызову санитаров. И поверь, они тебя упакуют так надежно, что ты своих мертвецов больше никогда не увидишь. ​Она захлопнула дверь. Звук замка прозвучал как выстрел в упор. ​Нолан остался стоять в тусклом свете подъездной лампы. Ему казалось, что стены сужаются, пытаясь раздавить его. — Видишь? — шепнул голос матери откуда-то из темного угла лестничной площадки. — Никто не хочет быть рядом с тобой, сынок. Ты — черная дыра. Ты только забираешь и ломаешь. ​— Замолчи, — выдохнул он, хватаясь за голову. — Замолчи, замолчи, замолчи! ​Он бросился обратно в свою квартиру, заперся на все засовы и привалился спиной к двери. В легких не хватало воздуха. Ему нужно было забыться. Смыть этот день. ​Нолан прошел на кухню. На столе, среди груды старых квитанций и крошек, лежал его старый блокнот. Он открыл его на случайной странице. Там был набросок — лицо Чеса, сделанное еще в те времена, когда руки Нолана не дрожали. ​Вдруг боковым зрением он заметил движение. На кухонном столе, прямо на чистом месте, начали проступать следы. Мокрые, маленькие отпечатки ладоней. Будто невидимый ребенок только что сидел там и спрыгнул на пол. ​— Эмма? — позвал он, зная, что это невозможно. ​Следы вели к окну. Нолан подошел ближе, его трясло мелкой дрожью. На запотевшем стекле окна сама собой начала прорисовываться надпись. Кто-то невидимый медленно вел пальцем по стеклу, оставляя прозрачный след на серой пыли: ​«ОТПУСТИ» ​Нолан закричал, смахивая всё со стола. Блокнот, остатки еды, грязный стакан — всё полетело на пол. Он упал на колени, закрывая уши руками, пытаясь заглушить голоса, которые теперь шептали отовсюду: из-под плинтусов, из вентиляции, из самих его костей. ​Слезы текли по лицу, смешиваясь с грязью на полу. Он снова был маленьким мальчиком, запертым в темном шкафу своего безумия. Сил бороться больше не осталось. ​Он свернулся клубком среди мусора на кухне. Пол был жестким, но это была единственная реальная вещь, которую он мог осязать. Постепенно крики в голове превратились в гул, похожий на шум далекого океана. Нолан закрыл глаза и провалился в тяжелый, болезненный сон, надеясь, что завтрашнее утро просто не наступит.