Непокорный

Дворец Восточных Земель замер в томительном ожидании. Император Хван Хёнджин, альфа, чья воля сгибала судьбы целых провинций, уже три месяца был в походе, усмиряя мятеж на северных границах. В его отсутствие дворец подчинялся иному ритму — капризному и сладострастному, что задавал сам супруг императора. Ли Феликс — омега и законный муж Хёнджина, был созданием из противоречий. Его появление при дворе несколько лет назад стало сенсацией: омега знатного рода, но с огнем в янтарных глазах и язвительным остроумием, от которого теряли дар речи даже седые советники. Он категорически не принял перспективу делить мужа с традиционным гаремом и еще до свадьбы совершил невозможное — не просто очаровал Хёнджина, а влюбил его в себя без памяти, выторговав клятву верности и упразднив сам институт наложников. По крайней мере, формально. Гарем — роскошные покои Западного крыла опустеть не успел. Хёнджин, связанный древними законами и политическими союзами, не мог отпустить всех. Они остались — красивые, ухоженные, но забытые. А Феликсу было скучно. Именно поэтому в отсутствие Хёнджина строгие порядки дворца растаяли, как иней под утренним солнцем, уступив место царству томной, изощренной похоти. Западное крыло, когда-то хранившее тишину забытых надежд, теперь гудело, как улей. Звуки смеха, приглушенных стонов и тихой музыки лились из-за резных ширм. И в самом центре этого сладострастного вихря, на возвышении из шелковых подушек, возлежал его создатель. Феликс полулежал, словно большой, довольный кот. Тонкий халат из парчи цвета морской волны был на нем скорее по привычке, чем по необходимости. Он сполз с одного плеча, обнажив гладкую кожу и главный символ его власти — метку. Зубы альфы, шрам обета, нанесенный самим Хёнджином. Знак собственности, который Феликс превратил в щит. Он позволял ему все. Сейчас на его бедрах, словно живые, теплые украшения, растянулись двое омег из гарема. Один, с волосами цвета воронова крыла, прижимался щекой к его лону, лениво рисуя узоры на тонкой ткани халата. Другой, светловолосый и румяный, целовал внутреннюю сторону его бедра, вдыхая чистый, доминантный аромат императорского супруга, смешанный с его собственной омежьей сущностью. Феликс не обращал на них особого внимания. Его янтарные глаза, полуприкрытые тяжестью наслаждения, следили за танцором в центре зала. Тот извивался под тихую, навязчивую мелодию цитры, сбрасывая слой за слоем прозрачного шелка. Виноград, который Феликс медленно клал в рот, казался таким же сочным и прохладным, как сама эта атмосфера вседозволенности. Уголок его рта дрогнул в усмешке. Он знал, что говорят за стенами. Что шепчут придворные. «Император на поле брани проливает кровь, а его омега проливает похоть в гареме наложников». Пусть шепчут. Он ловил на себе взгляды — и прислуги, и этих забытых душ гарема. В них читался трепет, обожание, зависть. Он дарил им то, чего они были лишены: внимание, прикосновения, милость быть частью его каприза. Он был солнцем в этой вселенной, и они тянулись к нему, как подсолнухи. Мысль о Хёнджине на мгновение пронзила его, острая и горячая, как сама метка на шее. Его альфа. Горячий, яростный, с характером, способным одним взглядом заставить трепетать генералов. Ревнивый до бешенства. Феликс фантомно ощущал ту бурю гнева и страсти, что обрушится на дворец после возвращения императора. Но страх? Его не было. Было предвкушение. Хёнджин позволит ему всё. Всегда позволял. Их связь была не цепью, а двойной спиралью власти и одержимости, где Феликс давно научился быть не слабым звеном, а равной, изворотливой силой. Гнев Хёнджина всегда таял, сталкиваясь с его язвительной улыбкой, с вызывающим взглядом, с тем, как Феликс мог обезоружить его одним прикосновением. Феликс протянул руку, и омега с черными волосами, поняв жест, поднес к его губам чашу с вином. Он отпил, чувствуя, как влага стекает по подбородку. Его взгляд скользнул по танцору, по томным телам у его ног, по затаившим дыхание зрителям в полумраке. «Пусть узнает, — подумал Феликс, проводя языком по сладким губам. — Пусть придет и заберет свое». Это была его игра. Его дерзкий вызов. И самое сладостное развлечение в его царстве порока — ожидание той всесокрушающей бури по имени Хёнджин, которая одна только и могла положить конец этому празднику непослушания. Чтобы потом начать совсем другой.

***

Тишина наступила не сразу. Сначала она прокралась как тень — танец оборвался на полуслове, замерла мелодия цитры, обрываясь фальшивой нотой. Смех и шёпот растворились в воздухе, будто их и не было. Тишина стала плотной, осязаемой, как внезапный мороз, сковавший роскошный зал. Нарушали её только тяжёлые, мерные шаги — неспешные, властные, звенящие металлом о шпор и сапог по полированному полу. Феликс тихо стонал, погружённый в облако прикосновений. Чужие губы скользили по его ключицам, груди, спускались к животу, целовали внутреннюю сторону бёдер. Мир сузился до этих точек жара, до сладкой истомы, разливающейся по жилам. Он не заметил, как его живой венок из омег застыл, как по их телам пробежала крупная дрожь, а потом они отпрянули, рассыпавшись, как лепестки от внезапного порыва ветра, и прижались лбами к полу в глубочайшем поклоне. Он один остался лежать на возвышении из шелковых подушек, полуобнажённый, с накинутым на одно плечо халатом, с кожей, сияющей от поцелуев и вина. Шаги смолкли в дверях. Феликс медленно приоткрыл глаза, его янтарные зрачки, расширенные наслаждением, сфокусировались на фигуре в проеме. Император. Хван Хёнджин стоял, залитый отсветами догорающих факелов снаружи. На нём были не парадные доспехи, а походная броня — потемневшая от пыли, с засохшими брызгами не то грязи, не то чего-то более тёмного на нагруднике. Плащ был изодран у плеча. От него веяло дорогой, холодом ночи, кровью и яростью. Яростью, которая висела в воздухе плотнее дыма благовоний. Он не смотрел на распростёртые тела на полу. Его тяжёлый взгляд медленно скользил по залу, выхватывая следы бесчинства: опрокинутые чаши, разбросанную одежду, бледные, перекошенные страхом лица. Этот взгляд искал одно. И нашёл. Он впился в Феликса. В лицо, запрокинутое на подушках. В разомлевшие губы. В халат, сползший с бедра. В гладкую кожу, отмеченную свежими, розоватыми следами чужих губ там, где должна была покоиться только его метка. Феликс не пошевелился. Не попытался прикрыться. Не изменил позы. Он лишь медленно выдохнул, и на его увлажнённых вином губах дрогнул едва уловимый, знакомый только им двоим изгиб. Не улыбка вызова. Скорее… признание. Что буря, которую он так сладострастно ждал все эти долгие дни, наконец ворвалась в его дворец. Он смотрел в глаза Хёнджину — в эти тёмные, почти чёрные глаза, в которых бушевали отголоски битв и копилась гроза, что вот-вот грянет здесь, в этом опьянённом зале. И ждал. Лежа, как поверженный царь, который знает, что его поражение — лишь другая форма победы. Тишина, которую принес с собой Хёнджин, была густой и звенящей. Он не кричал. Не требовал объяснений. Он просто стоял на пороге, и его молчание было страшнее любого грома. Его голос, когда он наконец заговорил, был низким, ровным, но каждый слог отдавался во влажном воздухе зала, как удар топора по льду. — Всем уйти в свои покои. Сейчас. Этого было достаточно. Ни один взгляд не поднялся на императора. Ни один звук, кроме шелеста шелка и приглушенных всхлипов страха, не нарушил приказ. Омеги, прислуга, музыканты — все стекались к дверям, пятясь, спотыкаясь, растворяясь в темноте коридоров. Они исчезли с быстротой теней, гонимых солнцем. Двери тяжело захлопнулись. И они остались одни. Альфа, от которого исходил запах железа, пыли и неутоленной ярости. И омега, все еще возлежавший на подушках, как на троне, который вот-вот рухнет. Феликс медленно, с преувеличенной грацией, приподнялся на локте. Его пальцы, тонкие и цепкие, нашли пояс халата и лениво затянули его, запахнув парчу на своей слишком обнаженной и оскверненной, как он прекрасно знал, коже. Шелк скользнул, скрывая следы, но не память о них. Хёнджин не шевельнулся. Он смотрел. Его взвешивающий, раскаленный взгляд скользил по каждому движению Феликса, по каждой складке ткани, по каждому проблеску обнаженной кожи, которая так и манила к себе. Он стоял посреди опустевшего пиршества похоти, и его собственная, дикая и первозданная, клокотала в нем, угрожая сорвать все преграды. — Феликс, — произнес он. Голос был хриплым от усталости дороги и сдержанной ярости. — Что… что ты творишь? Феликс не ответил сразу. Он встал и медленно ступил с возвышения босой ногой на холодный пол и пошел к нему. Каждый шаг был вызовом. Каждый вздох — насмешкой. Он остановился так близко, что мог чувствовать жар, исходящий от брони Хёнджина, ощущать его запах — грозовой, подавляющий, но родной. Запрокинул голову, обнажив метку на шее. Знак собственности. Его щит и его ошейник. — Мне было слишком скучно, ваше величество, — выдохнул он, и его голос был томным, медовым, пропитанным вином и дерзостью. Он протянул руку, не дотрагиваясь, просто проведя кончиками пальцев в сантиметре от запыленного нагрудника. — Одному, в этой огромной, холодной клетке. Разве ты не обещал, что никогда не оставишь меня скучать? Его янтарные глаза светились в полумраке не страхом, а лихорадочным блеском. Он не извинялся. Он предъявлял счет. Скука была его обвинением, его оправданием, его оружием. И он вонзал его прямо в самое сердце бури, зная, что та не убьет его, а лишь сметет все на своем пути, чтобы начать сначала. Рука Хёнджина в перчатке метнулась вперед, не оставляя места для уклонения. Пальцы вцепились в подбородок Феликса, грубо приподняв его лицо. Боль, резкая и властная, пронзила омегу, заставив его губы дрогнуть, но не в страхе — в ожидании. И Хёнджин накрыл его собой. Его рот обрушился на губы Феликса, стиснутые в дерзкой усмешке, и разжал их силой. Язык, горячий и требовательный, ворвался внутрь, без спроса, без нежностей, овладевая, исследуя каждый уголок, вытесняя сладкий привкус вина и чужих ласк вкусом дорожной пыли, железа и чистой ярости. Феликс издал приглушенный звук — не протест, а скорее хриплый стон капитуляции. Его тело, мгновение назад такое самоуверенное, дрогнуло и податливо подалось вперед, навстречу грубой броне. Руки бессильно ухватились за нагрудник, цепляясь, как тонущий. Другая рука Хёнджина обвила его талию, сжала ее сквозь тонкий шелк. Железная хватка, обещавшая синяки, вмиг стерла память о всех других прикосновениях. Он продолжал терзать его губы, и зубы слегка задевали мягкую кожу, показывая грань между наказанием и яростным обладанием. Когда он наконец оторвался, чтобы сделать резкий вдох, их губы были влажными, опухшими, а дыхание спуталось воедино. Хёнджин притянул его еще ближе, так что Феликс почувствовал каждую застежку на доспехах, и наклонился к его уху. Его шепот был низким, хриплым, насыщенным обещанием, от которого по спине Феликса пробежала дрожь. — Скучал? — прошипел он, и в его голосе гудела победа и гнев, сплавленные воедино. — Хорошо. Я сейчас развеселю тебя так, что ты будешь молить о скуке. Каждой клеточкой своего тела. Его слова повисли в воздухе между ними, и Феликс, все еще прикованный к нему взглядом, с разгоряченными щеками и потемневшими глазами, молчал. Его вызывающая улыбка исчезла, растворившись в предвкушении нового, гораздо более опасного события. Хёнджин не отпускал его лицо ещё мгновение, впиваясь взглядом в смущённые, но пылающие янтарные глаза. Затем его пальцы разжались, освобождая подбородок, на котором уже проступали алые отпечатки. Он отвел руку, и железные перчатки, пропахшие потом, кровью и металлом, были сдернуты и брошены на пол с глухим, презрительным стуком. Звук отозвался в тишине зала, как вынесенный приговор. Взгляд Хёнджина упал на слабый шелковый узел пояса Феликса. Он не стал его развязывать. Двумя пальцами он дёрнул за него — резко, грубо. Шёлк с шипением скользнул, и ослабленный узел распался сам собой. Феликс, не сводя с него глаз, сделал едва заметное движение плечами. Парчовый халат соскользнул с его кожи, зашуршал по бёдрам и упал к его ногам бесформенной роскошной лужей. Он стоял теперь совершенно обнажённый в свете догорающих факелов — хрупкий, бледный, отмеченный розоватыми следами былых ласк, но с вызовом в прямой осанке. Затем он отступил. Не в страхе, а как актёр, занимающий свою позицию на сцене. Шаг за шагом, пятясь, он вернулся к возвышению из шелковых подушек — месту своего недавнего триумфа и грядущего низвержения. И пока он медленно опускался на подушки, следя за каждым его движением, Хёнджин снимал с себя войну. Нагрудник, наплечники, поножи — всё сбрасывалось с глухим лязгом, открывая тело, закалённое в походах, иссечённое старыми шрамами и напряжённое новой, свежей яростью. Он был подобен грозовому фронту, освобождающемуся от лишнего, чтобы обрушить на землю чистую, неистовую мощь. Когда последний кусок брони упал, он предстал перед Феликсом во всей своей мощи. И двинулся к нему. Феликс полулежал на подушках, беззащитный и открытый, а его дыхание участилось. Хёнджин навис над ним, заслонив свет, заполнив собой всё пространство. Его руки упёрлись в подушки по обе стороны от головы омеги, заключив того в клетку из мускулов и пылающего взгляда. И тогда губы Хёнджина обрушились не на его уста, а на хрупкую, беззащитную шею. Это не были поцелуи. Это была месть. Горячий, влажный рот прижимался к коже, зубы сжимались — не до крови, но достаточно, чтобы оставить обещание синяка, яростную печать поверх старой метки. Он перемещался, кусая и засасывая нежную кожу у ключицы, у основания челюсти, везде, где чуял малейший шлейф чужого запаха. — Ты… весь в них, — прорычал он против его кожи, голос низкий, дикий, теряющий последние крупицы контроля. Он вдыхал аромат Феликса, искажённый дымом благовоний, вином и чужими прикосновениями. Это сводило его с ума. — Весь пропах… ими. Феликс не сопротивлялся. Он откинул голову назад, подставляя шею ещё больше, и глухой, сдавленный стон вырвался из его груди. Не от боли — от всепоглощающего, оглушительного чувства. От того, как ярость Хёнджина, его ревность, его абсолютное, грубое обладание смывало всё на своём пути. Его пальцы впились в шелк подушек, судорожно сжимая ткань, а тело выгнулось навстречу тяжёлому весу, давившему на него сверху. В этом стоне был вызов и жгучее, нетерпеливое ожидание того, что последует за этой грозой. Руки Хёнджина, сбросившие жесткие перчатки, но не утратившие своей силы, скользнули по бокам Феликса. Его ладони, шершавые от железа и ветра, грубо очертили хрупкие изгибы рёбер, прошлись по тонкой талии, будто заново измеряя и присваивая себе каждую линию. Движение было медленным, как осмотр трофея, на котором обнаружили чужие метки. Пальцы спустились ниже, к бёдрам, впились в мягкую, дрожащую плоть. Хёнджин наклонился так близко, что его дыхание, горячее и неровное, обжигало ухо Феликса. — Говори, — его голос был низким, хриплым от сдержанной ярости. — Ублажал тебя кто-нибудь, пока меня не было? Кто-нибудь… трогал тебя? Феликс, с лицом, залитым румянцем, зажмурился. Его собственное тело предательски отозвалось на прикосновение, на гневный шёпот. Нижняя часть живота была влажной, он сам прекрасно это чувствовал — готовый, податливый от долгого, изощренного возбуждения, что копилось весь вечер. — Н-нет, — выдохнул он, голос срываясь на стон, когда большой палец Хёнджина провёл по чувствительной внутренней поверхности его бедра. — Никто… т-только ты… «Лжец», — пронеслось в яростном сознании Хёнджина. Он чувствовал это всем своим существом. Чувствовал неестественную податливость, остаточную, обманчивую мягкость, которую оставляют после себя недолгие, изящные ласки. Не то, чтобы его кто-то действительно взял — нет, эта честь и это право были только его. Но играли. Возбуждали. Терзали то, что принадлежало ему. И он решил наказать за эту ложь. Его пальцы, нащупавшие влажный, пылающий жаром вход, не стали церемониться. Два пальца, смоченные и его собственной смазкой, и блестящими маслами, что ещё остались на коже Феликса после гаремных утех, вбились внутрь сразу, одним резким, безжалостным движением. Феликс вздрогнул всем телом, как от удара. Его спина дугой оторвалась от подушек, из горла вырвался сдавленный, высокий вскрик, моментально перешедший в прерывистый, хриплый стон. Боль — острая, обжигающая от неожиданности и грубости смешалась с волной постыдного удовольствия. Его пальцы впились в плечи Хёнджина, цепляясь за них. — Врёшь, — прорычал Хёнджин ему в лицо, не останавливая движения. Его пальцы продвинулись глубже, растягивая, исследуя с жестокой тщательностью, выискивая следы любого другого возможного вторжения. — Ты весь горишь от их прикосновений. Весь готовый. Для них. Он провернул пальцы внутри, и Феликс вскрикнул снова, уже не в силах сдерживаться. Слезы выступили на его ресницах, но в его стоне, в его выгнувшемся навстречу теле не было просьбы остановиться. Было признание. Признание в игре, в провокации, в том, что эта жестокая проверка, эта карающая ревность — именно то, чего его избалованная, скучающая душа жаждала больше всего. Чтобы его отвоевали. Чтобы стерли все следы, оставив только свои — грубые, нестираемые, принадлежащие только одному альфе на свете. Хёнджин не обращал внимания на его стоны и попытки выговорить слова. Его пальцы, двигались внутри Феликса, и он не искал ритма, не заботился об удобстве. Он исследовал, преследовал, наказывал. Каждое движение было резким, глубоким, выбивающим из груди омеги новый, разбитый звук. Но потом он изменил угол. Намеренно. Безжалостно. Подушечки его пальцев нашли то, что искали — маленький, напряженный узелок внутри, источник сокрушительных волн наслаждения для омеги. И Хёнджин обрушился на него. Он бил по простате не круговыми движениями ласки, а прямыми, сильными тычками, точно ударами маленького молота. Раз. Два. Снова и снова. Феликс взвыл. Его тело затряслось в истоме, совершенно неподвластной ему. Все мышцы напряглись, ноги судорожно обвились вокруг бедра Хёнджина, а затем беспомощно разжались. Из его глаз хлынули слезы, смешиваясь с потом на висках. Тонкая грань между болью и невыносимым, оглушающим наслаждением была стерта в порошок. — Хёнджин… п-пожалуйста… — его голос был сорванным шепотом, полным отчаянной нужды. — Пожалуйста… возьми… меня. Пожалуйста! Хёнджин на мгновение замер, его пальцы все еще были внутри, давя на ту самую точку, от которой сознание Феликса готово было распасться. Он смотрел сверху вниз на это разбитое, плачущее, невероятно прекрасное лицо. На губы, распухшие от его поцелуев. На синяки, цветущие на шее. — А ты заслужил? — его голос прозвучал холодно, почти отстраненно, хотя его собственное тело было напряжено до предела, а член, тяжелый и пульсирующий, жаждал своего места. — После всего этого? После того, как развратничал тут с ними? Ты думаешь, я просто дам тебе то, чего ты так жаждешь? Феликс заскулил, беспомощно поворачивая голову из стороны в сторону по подушкам. Он был раздавлен. Разрушен до основания, и в этом разрушении не было больше ни капли дерзости, только голая потребность. — Я… я твой… — выдохнул он. — Только твой… прошу… Хёнджин наблюдал за ним еще одно долгое, невыносимое мгновение. А затем, с тихим, удовлетворенным рычанием, он вытащил пальцы. Мокрые, блестящие, они выскользнули из тела Феликса, оставив того пустым, дрожащим и невероятно уязвимым. Но не надолго. Одна сильная рука приподняла бедро Феликса выше, грубо открывая его еще больше. Другой рукой Хёнджин направил на место свой член, раскаленный, с натянутой кожей и выступающей веной. Он не стал входить медленно. Не было ни нежностей, ни подготовки сверх той, что уже была. Он одним мощным, властным толчком вбил член в Феликса до самого основания. Воздух вырвался из легких омеги беззвучным криком. Его тело выгнулось, глаза закатились, пальцы впились в плечи Хёнджина так, что могли оставить кровоподтеки. Боль от растяжения, от заполнения, от абсолютного, грубого обладания смешалась с таким всепоглощающим удовлетворением, что мир сузился до этой единственной точки. До альфы, наконец вернувшегося, чтобы заявить свои права самым примитивным и неоспоримым способом. Боль и наслаждение, слившиеся воедино, еще гудели в каждом нерве Феликса, когда Хёнджин начал двигаться. Не было ни секунды на привыкание, ни милосердной медлительности первого проникновения. Он установил темп сразу — быстрый, неистовый, хищный. Каждый толчок вбивал его глубже, каждый выход — оставлял ощущение леденящей пустоты, которая тут же сменялась новым, сокрушительным вторжением. Феликс не мог сдержать звуков. Из его груди вырывались громкие, разбитые стоны, неприличные в своей откровенности, переходящие в визг на особенно резких, глубоких толчках. Хёнджин, наблюдая за его потерянным, залитым слезами лицом, за тем, как его тело подскакивало на каждом движении, почувствовал новую волну темного, властного удовольствия. Ему было мало. Мало просто трахать его. Нужно было открыть его еще больше. Завладеть им целиком. Сильные руки обхватили стройные, дрожащие ноги Феликса. Без усилия, почти одним движением, он закинул их себе на плечи, открыв омегу до неприличия, до полной беззащитности. И тогда, не сбавляя этого уничтожающего темпа, Хёнджин наклонился. Его губы, еще не остывшие от яростных укусов, прикоснулись к изящной лодыжке Феликса. Он поцеловал ее. Сначала одну, потом другую. Поцелуи были не нежными, а властными — отметинами собственника на каждой части своего владения. Он целовал тонкие косточки, чувствуя под губами бешеный пульс, вдыхая чистый, смешанный с его собственным, запах их тел. — Мои, — прошипел он против горячей кожи, и слово потерялось в гуле их толчков. Зал, когда-то наполненный томной музыкой и сдержанным смехом, теперь звенел иными звуками. Влажные, громкие шлепки плоти о плоть, учащенное, хриплое дыхание альфы и откровенный, нескончаемый речитатив стонов Феликса. Его голос, то взвивающийся до высоких нот отчаяния и наслаждения, то опускающийся до хриплого бормотания, заполнил каждый уголок, ударился от резных стен и потолка, вернулся к ним эхом их собственной, безудержной похоти. Хёнджин чувствовал приближение разрядки всем своим существом — каждым нервом, каждым мускулом, соединенным с телом под ним. Внутренние стенки, еще мгновение назад податливо принимавшие его яростные толчки, внезапно сжались. Судорожно, пульсирующе, с такой силой, что его собственное дыхание перехватило. Это был сигнал, знакомый и дико возбуждающий. Феликс был на краю. Его разум давно утонул в ощущениях, тело, взмыленное и трепещущее, готово было рухнуть в пропасть. И в этот миг полного, безоговорочного контроля, когда Феликс был слаб, открыт и полностью во власти альфы, Хёнджин наклонился к его лицу. Его губы почти коснулись раскаленного уха, по которому струился пот. — Запомни, — его шепот был низким, властным, как приговор, но в нем гудела не только угроза, а нечто более глубокое — обещание вечного присмотра. — Если я хоть раз ещё почую на тебе чужой запах… Если услышу хоть один шепоток о подобном… Ты будешь ездить со мной. Во все походы. На каждый край света. Ты будешь спать в моей палатке, есть с моей руки, и каждый солдат будет знать, чей ты омега. Понимаешь? Слова врезались в сознание Феликса сквозь туман наслаждения, как раскаленные гвозди. Он не успел ничего ответить, не смог бы даже, потому что в этот момент Хёнджин, почувствовав, как внутри становится невыносимо узко, сделал последний, сокрушительный толчок и замер, вогнав член до предела. Горячее семя хлынуло внутрь, заполняя и помечая. Этот чувственный шок, это окончательное, биологическое заявление прав, стало спусковым крючком для самого Феликса. Глухой, разбитый крик, больше похожий на рыдание, сорвался с его губ. Оргазм накрыл его не волной, а обвалом — сокрушительным, всепоглощающим, выбивающим из груди весь воздух, выжимающим слезы из закрытых глаз. Он бился в его руках, как рыба на берегу, а внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг пульсирующего члена Хёнджина, выжимая из него последние капли. Зал наполнился их совместными, хриплыми выдохами, запахом секса, пота и безраздельной власти. Феликс обмяк, его ноги, закинутые на плечи альфы, безвольно соскользнули. Хёнджин, тяжело дыша, не выходил из него сразу, удерживая его в этой интимной, влажной ловушке, закрепляя результат. Влажный шелк подушек, резкий аромат их секса, полная, оглушительная тишина, наступившая после бури — всё это было свидетельством. Свидетельством того, что порядок восстановлен. Что император вернулся. И что его омега, теперь дрожащий, промаркированный и безоговорочно покоренный, наконец-то получил своё «развлечение». И, возможно, впервые за долгое время, не скучал.