Без рецепта

      Вирус был абсолютно убойным, не оставлявшим ни единого шанса не заразиться. Паше казалось, словно весь город поделился на два лагеря: тех, кто болел в данный конкретный момент, и счастливцев, едва переставших температурить и чихать, третьего не было дано. Маркин отлеживался неделю, до него Михайлов уехал лечиться прямо с утренней планерки; Денис с Лёней ушли на больничный с разницей в один день, однако выглядели подозрительно довольными: Денис до этого был в командировке в области. Таким образом, количество работы, свалившейся на Пашу, увеличивалось в геометрической прогрессии — прямо пропорционально числу коллег, стремительно покидавших ряды здоровых. Паша держался до последнего, уверенный, что справится: как-никак, иммунитет у него всегда был отличным, болел он в последний раз так давно, что толком не мог вспомнить год, однако дождливо-серым утром наступившего вторника Паша проснулся даже не с легким недомоганием, но ощутимо больным: вирус был беспощадно жесток к слизистой носоглотки и центру терморегуляции в гипоталамусе. Иными словами, горло болело так, будто Паша его ржавыми гвоздями полоскал; нос одновременно был наглухо заложен — и из него текло ручьем; от температуры кружилась голова, подташнивало, слезились глаза. Однако остаться дома Паше совесть не позволила, иначе все дела упали бы на едва выздоровевшего Андрея и присланного на помощь молодого опера, ничего толком не умевшего, однако обладавшего прекрасным иммунитетом: с одной стороны, прекрасное достижение в условиях эпидемии гриппа, но с другой — работы от этого меньше не становилось, а юнец нуждался в адекватном наставнике: Паша в этом качестве был определенно лучше Михайлова, потому и мужественно заставил себя встать с кровати, немедленно пошатнувшись. Всё тело у Паши ныло, от макушки до пят его пробирало неприятной дрожью; щеки были горяченными, а руки — ледяными; Паше хотелось свернуться калачиком в постели и заснуть — но в то же время по-детски уткнуться в чужое плечо и пожаловаться на отвратительное самочувствие, однако Фома уже третий день находился в Москве, на открытии филиала одной из своих компаний, а звонить ему и сипеть в трубку Паша не планировал, будто Фоме там своих забот мало. Поэтому Паша героически оделся, закинулся жаропонижающим и поехал на службу, откуда спустя десять минут был отправлен в ведомственную поликлинику открывать больничный — вызвать врача на дом не было доступным вариантом, потому что по прописке Паша уже давно не обитал, а свое теперешнее место проживания предпочитал не афишировать, потому и поехал к терапевту сам, едва ли не в полуобмороке — организм откровенно сдавался, однако Паша немного оклемался, пока сидел в очереди, и выслушал потом отповедь от доктора: зачем явился в таком состоянии? Объяснить причину не представлялось возможным, поэтому Паша покивал в ответ с виноватым видом, был осмотрен, послушан и отправлен домой — усердно лечиться: разумеется, с внушительным списком в большинстве своем бесполезных таблеток. Пашу вполне устраивало наличие ибупрофена и спрея от насморка в домашней аптечке, чтобы минимально страдать от лихорадки и более-менее свободно дышать: примерно с такими мыслями и накатывающей слабостью он вернулся в особняк, где Паши хватило только добровольно самоизолироваться в другую спальню — свою же собственную, просто он в ней практически не ночевал, однако в тот день рухнул там на постель, как был, в джинсах и футболке — рубашку кое-как стащил с себя, пожертвовав пуговицами на правой манжете. Температура у Паши как будто бы чуть спала под действием выпитых до этого таблеток, в голове у него чуть прояснилось, но лежать одному в широкой холодной постели было неуютно и одиноко; нос оказался забит, оставляя возможность дышать исключительно через рот; горло жгло, болела шея, припухшая под нижней челюстью. Даже правый глаз, подлый предатель, отдавал неприятной резью; Паша слабой рукой потер его и облегченно выдохнул, обнаружив, что хотя бы этот дискомфорт не оказался связан с болезнью: просто ресница попала, на чем и закончились все положительные моменты Пашиного состояния. Он знал: надо поднять себя с кровати, сходить до аптечки — называемой так не иначе, как в шутку: полшкафа было отдано под лекарства и перевязочные материалы, однако Паши для разнообразия были нужны не бинты с пластырем и антисептик, а раствор для полоскания и спрей в нос. Болеть он ненавидел, но лечить себя умел — в конце концов, это было в его интересах: поскорее оклематься и вернуться на службу. Особенно учитывая, что терапевт знал его как облупленного и пообещал, что не закроет больничный, если Паша явится на повторный прием хоть сколько-нибудь нездоровым: что, впрочем, не могло ему помешать, в теории, заявиться на работу. И ведь был еще Фома: стабильно переживавший за Пашино самочувствие куда сильнее самого Паши, периодически перегибавший с заботой — исключительно от большой любви. Паша это знал, но временами все равно раздражался, рыкал «что ты со мной как с маленьким?». Фома мгновенно затихал, негромко извинялся и оставлял Пашу одного, если его упрямство не угрожало жизни: иногда, спустя пару часов Паша приползал к нему и едва слышно просил сделать укол, потому что пострадавшее место невыносимо болело; несколько раз Фома забирал его со службы, куда Паша все равно ехал, не позволив себе нормально отлежаться, и со свежими швами, и синяками размером с ладонь — и закономерным результатом. Сегодня, однако, был первый раз в их совместной жизни, когда Паша именно заболел, а не травмировался или схватил пулю, или рану от ножа; но и гриппующий он тоже обещал быть отвратительным пациентом, с которым предстояло разбираться тому же беспокоящемуся за него Фоме; хотя бы из-за этого Паше буквально жизненно необходимо было встать и помочь своему организму начать выздоравливать, однако подниматься не хотелось — только спать и чтобы не было так больно и плохо; последний пункт грандиозно провалился по всем фронтам. Паша, ерзая странной гусеницей, выбрался из джинсов, ногой вытолкал их из-под одеяла на пол, ощутимым усилием избавился от пропотевшей футболки, последовавшей в полет следом за штанами. Такие несложные действия окончательно вымотали Пашу, он наконец-то приткнул голову сразу на две подушки, чтобы легче дышалось, пусть и через рот, и провалился в сон, достаточно глубокий — пока действовало жаропонижающее, но восемь часов с момента первого приема таблеток утром неминуемо пролетели, и температура у Паши снова поползла вверх. Он постанывал, беспокойно и бестолково ворочался, сбросив с себя одеяло, подушка по щекой слишком быстро нагревалась от жаркого тела, но Паша никак не мог выплыть из вязкого, лижущего пламенем марева; у него текли слезы, ощущавшиеся каплями кипятка даже на разгоряченной коже, во рту было сухо, словно вся влага выходила со слезами и потом; суставы будто выкручивали в обратную сторону, мышцы отдавались спазмами, и он мучился так, пока непонятные тени не обступили кровать, тянули свои обжигающие руки к Паше, мягко приподнимали его, и он старался отбиться, наугад отпихиваясь локтями и коленями от ложащейся на тело тряпично-холодной влаги, едва выговаривал потрескавшимися губами «не надо», когда его осторожно придерживали, не позволяя метаться, и сдавленно выдохнул от внезапно уколовшей предплечье пониже локтя боли, поползшему вверх по руке холоду, немного прояснившему разум: кто-то сидел рядом с ним, бережно накрыв его чем-то широким и тоже влажным, переместил руку Паше на макушку, гладил бережно вниз, до плеча, что-то ласково бормотал, успокаивая. Паша, едва осознавая себя, подался к пальцам, слабо застонал, жалуясь, и те дрогнули, всего на миг, но тут же вернулись к прежним поглаживаниям, следом сжали легонько Пашину ладонь и остались там, соединяя его с реальным миром, но Паша все равно куда-то уплывал — а потом вдруг ощутил, как где-то внутри него словно что-то щелкнуло, жар начал отступать, оставляя медленно наплывающую долгожданную прохладу. Тени вокруг снова зашевелились, убирая с него всё холодно-влажное, промокали его тело от выступившего пота. Паша вполне осознанно уловил момент, когда его аккуратно перекатили на бок, чтобы устроить уже на свежей сухой простыни и снова накрыть сверху тонким одеялом; его легонько погладили по чуть влажной щеке, он завозился, но не смог и глаза открыть: его висок тронули тонкие сухие губы, прошептавшие «спи, мой хороший». И Паша действительно заснул. В этот раз ему ничего больше не чудилось, не было ни боли, ни жара, только ладонь на лбу — ощущая ее, Паша обнаружил себя всё в той же спальне и даже смог скосить глаза: рядом с ним сидел Фома, большая часть лица которого была закрыта медицинской маской — видимо, Толя позаботился. Одной рукой Фома поглаживал Пашу по нежной коже над бровью и до самого виска, локтем второй упирался в свое бедро, поддерживая ладонью собственную голову. Рукава мятой уже рубашки у него были закатаны, от ткани ощутимо пахло первым классом Сапсана: дорогой кожей кресел, смесью используемых в поезде цветочно-цитрусовых ароматизаторов и тонкими нотами свежесваренного кофе. Фома дремал, его усталость выдавали и темные круги под глазами, и мало отличающийся цветом от бледно-голубоватой ткани маски лоб. До Паши только тогда дошло, что Фома вернулся — на сутки раньше завершив свои дела: не иначе как охрана донесла, что ПалАндреич изволили хворать. Соображал Паша совсем вяло, но и имеющегося ресурса хватило, чтобы примерно попытаться представить, что чувствовал Фома, примчавшийся из другой столицы и обнаруживший высоко лихорадящего Пашу — которому стало совсем стыдно, когда он чуть пошевелился, разбудив Фому, тяжело заморгавшего и не сразу сумевшего поднять голову.       — Ты как? — сразу спросил Фома, потянувшийся за градусником: Паша подождал, пока тот не окажется подмышкой, а потом хрипло прошептал «нормально». Фома посмотрел на него с сомнением, но молчал, пока не запищал термометр. Паша пробормотал «что там?», хотя чуть расслабившиеся плечи Фомы говорили громче всяких слов. Он развернул градусник к Паше, маленькое окошечко показало тридцать семь и две; неплохо по сравнению с тем, что было — тридцать девять с копейками, Паша и это спросил, потом попросил воды, и Фома помог ему с кружкой: точнее, смешным поильником с нарисованным енотом. Он и его собрат с жирафом появились в их доме некоторое время назад, когда сначала Паша тяжело травмировался на очередном задержании, а буквально через два дня Фому попытались завалить в офисе одного из его партнеров — он отбился, однако умудрился навернуться на лестнице вместе с киллером, чудом не переломавшись, но здорово ушибся и едва мог ложку держать. Такой командой инвалидов они с Пашей валялись дома — и обзавелись поильниками, как только поняли, что обычные чашки для них не вариант, слишком уж тяжелые и расплескивают свое содержимое, пусть Паша и ворчал поначалу: детский сад, дескать, однако не мог не оценить преимущество легкой пластиковой кружки-непроливайки в конечном итоге. Сейчас он уже не возмущался совсем, зажал между губ гибкий носик и сделал глоток, больше не хотелось. Паша знал, что ему ставили капельницу — и что по уму ему надо бы и в туалет, однако отсутствие позывов вполне ясно сообщало, что и с этим ему помогли: как именно, Паша, во-первых, не помнил, а во-вторых, и знать не хотел, ненавидя такие процедуры, вдобавок понимая, что Фома был рядом. Будто в первый раз, Паш, — отмахнулся он, словно мысли читал: скорее, правильно интерпретировал неловкие Пашины движения. Не в первый, совсем нет, он помогал медсестрам ухаживать за Пашей, когда тот лежал в реанимации несколько лет назад. После тех трех суток, когда он еще был на аппарате, Фому едва ли что-то могло удивить в уходе за больным, но, несмотря на это, воспринимать подобные вещи Паше легче не становилось и в настоящее время, но он был слишком измучен пережитой лихорадкой, чтобы начать загоняться: снова подлез под руку к Фоме и начал засыпать, пока внезапная мысль не заставила его усилием разомкнуть губы и выдать:       — Уйди, заразишься еще, — словно это даже в теории могло бы помешать Фоме находиться рядом. Он не ушел — и руку не убрал, пробормотав в ответ «ещё чего». Однако в одной кровати с Пашей Фома не спал — с подачи Толи, настойчиво разводившего их по разным комнатам. Это плюс невозможность для Фомы полностью бросить работу и сутками сидеть с Пашей закономерно привели к тому, что Ежов был оставлен рядом с болезным в качестве няньки. Потому что Толя никогда ничем не заражался — вообще. Словно самурай, которому господин не отдавал приказ слечь с температурой, а значит заболеть Ежов по определению не мог: он признался, что за всю жизнь лишь однажды простужался, и этой осенью не планировал хворать — так и сказал, заставив Фому немного улыбнуться. Паша же возмущался: начальник охраны — и не с нуждающимся в защите шефом, а с пока что бесполезной трудовой единицей в Пашином лице. Толя тоже предлагал отрядить в сиделки кого-нибудь из своих ребят, но Фома был непреклонен, для собственного спокойствия нуждаясь в надежном человеке рядом с Пашей, способным проследить, чтобы он почаще пил, понемногу ел, побольше отдыхал — и не сорвался на службу, едва почувствовав себя чуть получше. Телефон у Паши, однако, находился в глубоком забвении, явно не без участия Фомы, — Михайлову хватило бы наглости выдернуть Пашу и с больничного, но Фома умел убеждать людей делать то, что надо именно ему: конкретно, не беспокоить майора Семёнова, пока врач не допустит его к работе. Своей же Фоме хватало за глаза: кроме официальных дел он параллельно разбирался с вылезшей нечистью, не иначе как прослышавшей о Пашиной болезни и попытавшейся беспределить в самом сердце города. Паша волновался за Фому, злился на собственную беспомощность, но едва мог дойти хотя бы до ванной, не отдохнув в процессе передвижения: грипп действительно был зверским. А Толина помощь оказалась поистине незаменимой, за Пашей он следил, как за родным ребенком: мерил ему температуру, строго записывая каждый результат — у Паши больше не было такой высоченной лихорадки, но моментами градусник показывал тридцать восемь; Толя устраивал компрессы у него на лбу, скармливал таблетки, если от температуры Паше становилось совсем дискомфортно; помогал сменить пропотевшее белье, перестилал постель; заставлял пить и есть через «не хочу» — у Паши это всегда было проблемой, но с Толей не было и малейшего шанса остаться голодным и (или) обезвоженным. Толя караулил его и в ванной, следя, чтобы Паша по случайности не приложился лбом, когда принимал душ или просто полоскал горло, иногда помогал вернуться в кровать, если силы у Паши вдруг заканчивались. За ним, кажется, и в детстве никто так не ходил в редкие дни, когда он был нездоров, но Толя строго выполнял распоряжение Фомы, который, кажется, света белого не видел, утопая в делах, что становилось аргументом в те моменты, когда Паша пытался взбрыкнуть и потребовать, чтобы от него отстали: Толя соглашался это сделать, но обещал немедленно позвонить Алексею Леонидовичу и сообщить, что его дражайшее сокровище отказывается лечиться. Паша тут же затихал, Фоме хватало поводов для беспокойства и без бунта в собственном доме, дергать его из-за такого казалось издевательством. Фома старался побыть с Пашей, когда только мог: приходил рано утром, перед отъездом, и поздним вечером, по возвращении. Иногда он просто заглядывал в комнату, если Паша еще отдыхал или уже задремывал — но он снова и снова просыпался, сонно звал Фому, которому Толя вручал маску, коротко отчитывался о состоянии подопечного и уходил, позволяя Паше побыть с Фомой наедине, устроить голову у него на коленях и так лежать. Они оба молчали; Фома от усталости, казалось, моргал с трудом. Толя следил и за ним, Паше было совестно напрягать Ежова дополнительно, но сам он ничего не мог, слабый-слабый; а с Фомой в любом случае было попроще — проследить, чтобы он ел хотя бы дважды в день, и не заснул, сидя в кабинете, когда его работа продолжалась уже дома, сильно после полуночи. Фома легко засыпал и в Пашиной комнате, но Толя не позволял ему остаться в постели с Пашей, осторожно будил и провожал в другую спальню. Чуть больше недели они провели в таком режиме; Паша и вспомнить не мог, когда в последний раз столько отдыхал: организм словно пытался выспаться на пару лет вперед, радуясь определенной изоляции от остального мира, потому что Паше было вообще не до чего — кроме Фомы. Пашины опасения подтвердились на восьмой день с начала его болезни: он проснулся в это утро, будто по привычному будильнику, когда еще не было семи: с ноющим виском, однако температуры наконец-то не было, что подтвердил и градусник. Тонкая кожа крыльев носа и верхней губы у Паши была стерта бесконечными высмаркиваниями, несмотря на заживляющий гель; но ноздри наконец-то подавали признаки поступления в них воздуха, горло чуть першило, но, по сравнению с тем, как он чувствовал себя в прошедшие дни, все было более-менее неплохо. Паше неожиданно захотелось яблока — и в целом захотелось чего-то съедобного впервые с прошлой недели, в течение которой аппетит у него отсутствовал. Толи рядом не было, поэтому никто не смог помешать Паше влезть в домашние штаны, чтобы не дефилировать в трусах, и поползти вниз, на кухню; ноги были ватными — немудрено, после нескольких дней в постели. Чуть пошатываясь, Паша доплелся к вазочке с фруктами, встретив по пути Толиных ребят, которые должны были сегодня сопровождать Фому, они ждали у входной двери, напряженно вслушиваясь в голоса: дверь в гостиную на первом этаже была плотно закрыта, Фома с кем-то спорил, но слов было не разобрать. Паша как раз был на середине лестницы, возвращаясь в спальню, когда словно из ниоткуда появившийся Фома подошел к охране, что-то негромко сказал, но стремительно пришедший следом Толя бросил неожиданно громкое:       — …Они никуда с вами не поедут, — это явно было продолжение спора, потому что Фома повернулся лицом к Ежову и раздраженно ответил:       — Значит, я сам сяду за руль, — но что-то было не так, Паша и слышал, и видел, что Фома звучал по-другому, даже двигался иначе, будто тщательно вымерял каждый свой шаг, удерживая себя в вертикальном положении. Паша спустился на несколько ступеней ниже и хрипло спросил:       — В чем дело? — только со второго раза получилось достаточно громко и разборчиво, чтобы все участники шумной сцены, как один, уставились на него. Толя отмер первым, облегченно выдохнул:       — Паша, — явно не договорив «слава богу», заметно обрадовавшись Пашиному появлению, и едва заметным жестом велел своим подчиненным уйти, прежде чем сдал начальство с потрохами: — Алексей Леонидович заболел, дома оставаться отказывается…       — Со мной все нормально, просто небольшая температура, — немедленно перебил Фома, однако Паша еще с лестницы увидел, что он был весь в испарине, с красными щеками и мутноватым взглядом. Паша подошел ближе, придерживаясь за стену, и тронул Лёшин лоб рукой. Ну конечно. Влажная и горячая кожа практически полыхала, Фома устало прикрыл глаза под чутким прикосновением прохладных пальцев. Дурак, с нежностью подумал Паша, как он еще с кровати встал. О работоспособности Фомы ходили легенды, но сейчас даже для него был перебор.       — И куда ты собрался? — негромко поинтересовался Паша, погладив Фому по волосам: едва уложенным, а это значило, что Лёша чувствовал себя более чем плохо.       — У меня дел много, встречи, — запротестовал Фома, но совсем вяло.       — Ваш секретарь передал, что три из четырех отменяются по причине болезни господина Степанова, а также Радченкова и Баринова, — Толя показательно проверил телефон: он совершенно точно озвучивал это уже не в первый раз. — Четвертую встречу, я уверен, тоже придется отменить в ближайшее время, вы сами вчера видели, в каком состоянии был Зотов. Фома всё это знал, безусловно, знал, но пытался геройствовать, и от Паши требовалось бережно притормозить его, не позволив навредить самому себе попытками перенести болезнь на ногах и по уши в нелегких трудах. От скандалов и нотаций не изменилось бы ровным счетом ничего, у Фомы бы взыграли принципы, из-за которых он и в офис поехал бы, и в городе мотался по делам, — а потом слёг бы вплоть до вызова частной «скорой», у них уже имелся подобный опыт. Паша и сам был тем еще трудоголиком, так что они с Лёшей старательно уравновешивали друг друга, контролируя состояние — и не позволяя хворать на работе, поэтому сейчас Паша ласково погладил его по руке, тихо попросил:       — Пойдем, тебе лечь надо, — и словно сглазил: Фома пошатнулся — не чуть-чуть, едва переступив с ноги на ногу, но заметно качнулся, рискуя упасть; Паша едва успел его придержать и сдавленно ахнул от тяжести: все же он сам еще не выздоровел до конца. Выручил Толя, торопливо подставивший Фоме плечо и принявший на себя большую часть его веса; Фома пробормотал «я сам», но вырываться не стал — да и не мог, по лестнице на второй этаж поднялся только потому, что Паша с Толей поддерживали его с обеих сторон, не позволяя запнуться о ступеньки; так же осторожно довели до спальни: Паша испытал доселе незнакомое ощущение, когда открыл дверь и понял, что Фома все эти дни спал на его половине кровати — в основном потому, что какие-то бумаги, придавленные сверху планшетом, лежали на Пашиной тумбочке. Толя поспешил их убрать, едва усадил Фому на постель — тот прижался виском к плечу присевшего рядом Паши и выдохнул с едва слышным постаныванием.       — Я сейчас всё принесу, побудь с ним, — шепотом попросил Толя и выскользнул за дверь. Несколько мгновений Паша смотрел ему вслед, потом повернулся к Фоме.       — Давай помогу тебе раздеться, — не то чтобы это действительно было предложением, у Фомы вряд ли получилось бы самостоятельно снять костюм и рубашку, но он не отреагировал сразу, только когда Паша сел прямо перед ним и повторил свои слова. После этого Фома кивнул, одними губами выговорил «спасибо», — не пошевелившись. Паша сам снял с него пиджак, потом и галстук, разобрался с пуговицами светлой сорочки, мокрой от пота вдоль позвоночника и подмышками — Фома вдруг поднял руки и с отвращением сдернул ее с себя. Паша отвернулся убрать вещи на стул, но не успел даже развесить пиджак на спинке, как Фома успел встать на нетвердые ноги под Пашино хрипловатое «э, куда?».       — Ополоснусь и лягу, — пробормотал Фома: словно это было самое обычное утро и он вернулся из очередной напряженной поездки — или с внеплановой «стрелки», — и собирался принять душ, прежде чем завалиться спать, а не стоял перед Пашей, снова вздрагивая и с трудом фокусируя взгляд, едва ли понимая, что вообще делает.       — Не надо тебе, — Паша придержал его за бок. — Ты там точно упадешь. Сейчас придумаем что-нибудь, хорошо? Фома определенно хотел сказать нет, даже шагнул в сторону ванной, но едва не рухнул: Паша поспешно обхватил его поперек тела и заставил сесть — не совсем удачно: Фома вроде бы сидел, хотя, скорее, безвольно полулежал на руках у Паши, мысленно ужасавшемуся исходившему от его тела насыщенному теплу, болезненно-острому и давящему: такое же мучило самого Пашу на высоте лихорадки. Он как раз подвинулся вместе с Фомой, чтобы устроиться поглубже на кровати, когда вернулся Толя, закативший в комнату небольшой столик с нехитрым набором пациента, включавшем в себя и лекарства от мигрени, которую легко могло спровоцировать нынешнее состояние Фомы. Сам Фома приподнял голову, разглядывая весь принесенный Толей скарб, однако таблетки его заинтересовали мало: Фома кое-как сел, не без Пашиному помощи, и потянулся к обычной кружке, куда плеснул воду из маленького термоса, сделал пару глотков и вдруг побледнел. Паша быстро спросил «где болит?», но Фома слабо помотал головой вместо ответа, и от такого небольшого движения его лицо вмиг стало отчетливо зеленоватым. Он и отвернуться не успел, как его вывернуло водой пополам с желчью, и Паша опешил, увидев, каким беззащитным в этот момент выглядел Фома: он так редко болел, что подобные реакции собственного организма были для него из ряда вон. Толя среагировал быстрее: забрал оскверненную кружку из рук Фомы и промокнул его губы и подбородок выдернутой из пачки влажной салфеткой. Фома едва ли осознал это, беспомощно глянул на Пашу с непониманием в глазах и немым вопросом «что со мной происходит?».       — У тебя высокая температура, так бывает, — забормотал Паша, заставив себя преодолеть неожиданный ступор, и мягко обнял Фому, мелко вздрогнувшего под руками. Вспотевший, жаркий, он уткнулся лбом куда-то под ключицу Паше, погладившему его по спине, лопатке, обходя шрамы, и, поддавшись порыву, зашептал ему на ухо «ничего, Лёх, ничего, держись», даже не заметив, что Толя снова куда-то ушел — и совсем скоро вернулся, принеся небольшой таз. Налил воды в другую кружку и протянул ее Фоме, придержав перед ним таз.       — Просто рот прополощи, — мягко подсказал Паша и забрал кружку из рук у Толи, чтобы самому прижать ее ко рту Фомы: тот совсем немного отпил и подержал воду во рту, прежде чем сплюнул и с едва слышным жалобным звуком снова привалился к Паше, сидеть ему было трудно. Паша извиняющеся забормотал «сейчас-сейчас» и вместе с Толей сначала избавил Фому от брюк и носков, прежде чем помог устроиться в кровати: не лежа полностью, с приподнятым изголовьем. Градусник наконец-то был использован по назначению — пусть у Фомы, без сомнений, была лихорадка, но требовались точные цифры: несколько минут измерения показались Паше вечностью. Фома постанывал, слабо ерзал, но не мог никак найти удобное положение, а Паша только держал его за руку, стараясь успокоить голосом — получалось паршиво, и градусник очень кстати просигнализировал об окончании измерения, демонстрируя в окошке гордые тридцать девять и четыре — все Пашины мысли в этот момент были исключительно нецензурными. Повезло еще, что он проснулся рано и не позволил Фоме уехать по рабочим делам, иначе бы тот рисковал потерять сознание по дороге и оказаться в больнице, которую ненавидел, а не в кровати, дома, где Толя забрал термометр из Пашиных рук — и Паша завидовал его самообладанию. Толя спокойно кивнул и едва слышно сказал:       — Сейчас капельницу поставим. Реакция на эти слова последовала незамедлительно: Фома распахнул глаза и резко сел — его тут же повело, он завалился бы набок, не поймай его Паша. Взгляд у Фомы плыл, но он сам удивительно четко произнес «никакой капельницы» и слабо дернулся: раз, другой, словно его собирались удержать и насильно воткнуть иглу в вену. Фома терпеть не мог медицинские манипуляции — мягко говоря, — и теперь пытался сохранить контроль над своим состоянием и тем, что хотели сделать с его телом — от него отчетливо исходил страх.       — Всё, всё, никакой капельницы, слышишь? — Паша остановил Толю, не позволяя сейчас прикоснуться к Фоме, и не трогал его сам, пока Фома сквозь лихорадочный дурман не осознал, что ничего не происходит. Он часто заморгал, медленно подвинул руку, пока не уперся ею в Пашу, и сжал его локоть влажными от пота пальцами, чуть-чуть потянул к себе. Толя почти яростно бросил «Паш!», но тот не отреагировал: сначала взял с полки под столиком несколько полос холодных гелевых компрессов, которые устроил у Фомы на лбу, у шеи и высоко на бедрах у паха, потом накрыл его широким влажным полотенцем — Фома снова застонал, но с долей облегчения, — и только после этого Паша поднял глаза на Толю и одними губами спросил «что?». Это был Толин прокол, неосмотрительная фраза — он явно думал, что Фома не услышит и в своей полуотключке позволит спокойно начать инфузию. Насколько удивительно точно Толя иногда предугадывал некоторые действия Фомы, настолько же грубо он допускал подобные ошибки. Фома мог согласиться на капельницу — Паша бы уговорил, мягко, не стараясь продавить или заставить, но момент был упущен, к несчастью. У Фомы с самого детства, случись ему заболеть, температура взлетала высоко вверх и без лекарств либо снижалась крайне медленно, либо не снижалась вообще; последствия могли быть самыми печальными, и холодные компрессы едва ли могли в достаточной степени помочь их избежать.       — Лёх, — Паша тронул его плечо и дождался, пока Фома не откроет глаза, подернутые лихорадочной мутью. — Ты не сможешь выпить таблетку, капельницу ставить не хочешь. Температура у тебя просто так не упадет, сам знаешь. Укол сделаем? Паша сомневался, что Фома ответит, его явно утягивало в забытье, но не спросить не мог, приник поближе — и услышал короткое, рваное: «ты сделай», вышептанное обметанными Лешиными губами. Паша так же тихо сказал ему «хорошо» и отстранился, поймав Толин вопросительный взгляд.       — Укол сделаем, — теперь уже утвердительно озвучил Паша, и Толя завозился с ампулами. У него была легкая рука и достаточный опыт, Паша в этом убедился лично, у Толи лучше бы получилось уколоть, но лимит доверия Фомы в отношении действий с иглами Ежов безнадежно исчерпал; оставался только Паша, который терпеть не мог причинять даже самую небольшую боль в благих целях, однако Фома нуждался в этом уколе, остальное не было важно. Получилось лучше, чем Паша ожидал: он ввел лекарство в плечо Фоме, чтобы не тормошить его лишний раз, — Фома вздрогнул, когда игла вошла в мышцу, но расслабился, стоило Паше закончить укол и прижать место прокола маленькой спиртовой салфеткой, а другой рукой погладить Фому по ладони, успокаивающе бормоча «всё-всё, не бойся», но даже так Фома беспокойно завозился, шевельнул губами с едва разборчивым шепотом. Толя дернулся было к нему, но замер, когда Паша остановил его жестом и бережно придержал Фому, чтобы тот остался лежать, провел пальцами по его жаркой щеке, успокаивая, прежде чем спросил:       — Что такое? — снова не особенно надеясь на ответ, но Фома слабо кашлянул и пробормотал:       — Тут пчёлы, — он дернул правой рукой, как от боли. — Жалятся.       — Нет здесь пчёл, все улетели, — Паша к такому привык, Фома частенько бредил даже во время кошмаров, а уж на высоте лихорадки странно было бы ожидать от него ясного сознания.       — Да? — Фома неожиданно посмотрел прямо на Пашу, глаза у него были красными, воспаленными и сухими, с нитями выступивших капилляров, но взгляд оказался отчетливо осознанным, не как у температурящего с галлюцинациями человека.       — Конечно, — кивнул Паша, и для Фомы это прозвучало достаточно убедительно; он не двигался больше, только медленно опустил припухшие от усталости и лихорадки веки. Паша тем временем опять дотянулся до столика, заботливо придвинутого Толей ещё ближе к кровати, взял оттуда одно из намоченных полотенец и накрыл им предплечье Фомы, успокаивая неприятные ощущения. Фома прерывисто выдохнул и устроил левую ладонь поверх полотенца, сжимая в пальцах прохладную мокрую ткань. Толя, до этого молча наблюдавший за ним, посмотрел на часы, потом взял поильник и подал его Паше со словами:       — Пару глотков хотя бы, — их, разумеется, нужно было сделать Фоме. Толя тихо продолжил: — Его нужно поить, иначе мы не справимся без капельницы. Будто Паша не понимал. Он забрал поильник у Толи и тихонечко прижал вытянутый носик яркой кружки к губам Фомы, негромко попросив:       — Давай-ка с тобой попьем чуть-чуть, — больше и не вышло, Фома совсем неохотно сделал глоток, другой и дернул головой, неспособный отстраниться дальше. Паша забормотал «все хорошо, ты молодец», снова отдал Толе поильник и остался возле Фомы, поглаживая его по слипшимся от пота волосам. Паше показалось, что он едва моргнул, как вдруг открыл глаза, обнаруживая, что задремал, прижавшись виском к мягкому изголовью. Толя был рядом, заново устраивал компрессы на лбу и теле Фомы, а это значило, что Паша выключился минут на сорок. Толя поймал его взгляд и сказал:       — Тридцать восемь и девять только что было, снижается понемногу. Неподвижный, весь в нехорошем румянце Фома едва ли подтверждал положительную динамику, но и хуже ему не стало, а Толя вдобавок выяснил, что подслащенные напитки он пьет охотнее, и на столик перекочевал кувшин с морсом и маленькая бутылочка с изотоником, который отлично заходил и в болезни, и в здравии, так сказать. Паша как раз помог Фоме отпить еще немного, когда уходивший до этого Толя вернулся в спальню и поставил на стол поднос: тарелка с кашей, чашка некрепкого чая. И то самое яблоко, теперь нарезанное дольками.       — Тебе надо позавтракать, Паш, — Толя отодвинул для него стул, и Паша только теперь осознал, что голоден; шепотом пробормотал «спасибо» и перебрался к еде, заодно получив и таблетку от головной боли: висок не перестал ныть. Потом Паша оказался отправлен полоскать горло — и к Фоме он уже вернулся буквально на полусогнутых, силы просто закончились. Паша ведь и сам еще не поправился полностью, а нелегкое тревожное утро окончательно его вымотало. Паша надеялся, что не заболеет по второму кругу, иначе Толе в очередной раз придется заботиться сразу о двоих, а это тяжелый труд, но и уходить в другую комнату не собирался: Фома же не оставил его тогда, стонущего в бреду. Паша очень старался не закрывать глаза, сосредоточиться на чем угодно, кроме накатывающей сонливости, но его организм был умнее недужного хозяина, и Паша все-таки заснул, ощущая как Толя бережно устроил его головой на подушке. Спал он странно: вроде бы достаточно глубоко, но ощущая при этом все движения рядом, спокойные тихие слова, неясный шепот Фомы, жар его тела, — и то, как он снова и снова старался нащупать Пашу рядом, только после этого успокаиваясь. Паша бормотал «Лёх», однако глаза открыть не мог; и Толя его специально не будил. Чуть большую осознанность Паша ощутил еще через некоторое время, даже приподнял веки и увидел, что лежавший на боку Фома попытался сползти с кровати — скорее, скатиться на пол и остаться там. Толя попробовал было его уложить, но Фома внезапно вцепился ему в плечи и сел, не отпуская Ежова, который начал спрашивать «куда?..», и Фома перебил его кивком — в сторону ванной. Толя покачал головой, потянулся одной рукой куда-то вниз, снова выпрямился и протянул Фоме ту самую штуку, полимерно-белую и с ручкой, но Фома посмотрел и на нее, и на Толю почти свирепо и все равно постарался встать. Ежов не стал помогать ему — это было правильно, Паша понимал, меньше всего Фоме надо было подниматься с постели и куда-то идти, даже несколько метров от кровати в ванную и столько же обратно; не с такой лихорадкой. Его перепалка с Толей быстро оборвалась исключительно потому, что Фома, во-первых, был болен, а во-вторых, явно не мог больше терпеть нужду. Он остался сидеть, чуть сгорбившись; Паша видел, как Толя помог ему приспустить белье, придержал ненавистную посудину, а потом, когда характерный звук оборвался, поправил на Фоме единственный предмет одежды и придержал перед ним таз, полил водой из небольшого ковшика на руки, помогая их вымыть, следом высушить полотенцем, и осторожно уложил Фому обратно в кровать, рядом с Пашей, прежде чем практически беззвучно унес из комнаты все, что требовалось опустошить и хорошенько помыть. Паша спешно закрыл глаза, старательно изображая глубокий сон, ориентируясь теперь на ощущения и слух: Фома полностью обмяк, дышал тяжело — и вдруг слабо, униженно всхлипнул, думая, что его никто не слышит. Паша боролся с двумя противоположными желаниями, но все же пришел к выводу, что Фома вряд ли бы хотел, чтоб его успокаивали в такой момент — некоторые вещи просто требовалось принять как данность: постельный режим и все связанные с ним неудобства тоже относились к таким. Фома все равно очень быстро не то снова заснул, не то провалился в лихорадочное забытье, сжав Пашину руку пониже локтя — его пальцы, однако, стали попрохладнее, и Паша провалился в сон со слабым облегчением. Разбудил его тонкий писк градусника, который Толя мягко вытащил из-под руки у Фомы, посмотрел на цифры и шепотом сказал:       — Тридцать восемь и два, — и развернул градусник окошечком к неловко севшему Паше. Черные черточки, несомненно, утешали меньшим значением, но куда сильнее Пашу обрадовало, что Фома был в более ясном сознании, пусть и весь осунувшийся, с запекшимися, несмотря на специальный гель, губами. Паша спросил:       — Ты как? — и тронул лоб Фомы тыльной стороной ладони, следом погладил ласково, самыми подушечками пальцев, собирая капли пота.       — Нормально. Пить хочу, — слабо попросил Фома, заставив Толю чуть приподнять уголки губ — это был хороший знак. Паша скрутил крышку с поильника, долил воды и разбавил ее изотоником, чуть поболтал емкостью, перемешивая, и вернул крышку на место, прежде чем осторожно помог Фоме: тот сжал поильник поверх Пашиной руки, сделал несколько больших глотков и едва не заснул с кружкой у рта — так быстро выключился, измученный лихорадкой. Толя снова положил компресс ему на лоб, поменял влажное полотенце, которое у Фомы было вместо одеяла, и попросил «отдыхай, Паш, у меня все под контролем». Паша едва выговорил «спасибо», уткнулся лбом в плечо Фоме, но по-настоящему не спал больше, колыхался в полудреме, из которой выныривал, реагируя на Фому: по очереди с Толей они помогали ему попить, меняли компрессы, все же отвели в ванную, когда Фоме снова было нужно и он оказался в удовлетворительном для этого состоянии: градусник показал тридцать семь и девять. Паша пообедал — вместе с Толей, которого пришлось уговаривать, тот не ел, когда работал, даже если работа заключалась в уходе за больным, но Фома приоткрыл глаза и попросил «Толь, поешь, пожалуйста», что сработало лучше всех Пашиных аргументов. Самого Пашу откровенно разморило: от того, что Фоме стало получше, ну и от еды, конечно, и он, не сдержавшись, широко зевнул во весь рот. Толя тут же оторвался от супа, сказал «горло прополощи и ложись». Паша так и сделал — Фома, правда, осознал теперь, что они в одной комнате, и попробовал было выгнать Пашу в другую спальню, слабо заругал и его, и Толю. Паша, однако, рассудил, что теперь-то уже без разницы — и озвучил это Фоме, в измотанном взгляде которого увидел все то невысказанное, на что у Фомы не нашлось сил, короткая перебранка далась ему нелегко, и он как-то обреченно выдохнул, прежде чем заснул. Паша решил — к лучшему, пускай отдыхает дальше, и мягко обнял Фому поперек живота, засыпая следом. Следующее пробуждение у Паши случилось сильно позже: в спальне горел нижний свет, Паша почему-то обнимал подушку, а Толя помогал Фоме продеть голову и руки в нужные отверстия футболки.       — Толь, — хрипло позвал Паша, приподняв голову. — Который час?       — Вечер уже, — ответил, правда, Фома с присущей ему мягкостью, сейчас словно шероховатой от болезни, но ему совершенно точно полегчало, что подтвердил и градусник.       — Тридцать семь ровно, — сказал Толя, забравший термометр у Фомы, снова устроенного в постели, теперь в пижаме и с обычным одеялом; он чуть кивнул и поблагодарил Ежова негромким «спасибо» — Толино лицо в этот момент выражало крайне сложную эмоцию, пару мгновений он просто смотрел на Фому, прежде чем попросил «отдыхайте, Алексей Леонидович».       — Ты поесть не хочешь? — спросил у Фомы Паша, но тот покачал головой, пробормотал «попозже, может». Паша примерно предполагал, когда — где-нибудь ближе к полуночи, у Фомы всегда так было: в двенадцать ночи карета превращалась в тыкву — точнее, вредный вирус сдавал последние позиции, и Фому отпускало достаточно, чтобы съесть что-нибудь легкое. Паша точно знал, что в холодильнике на кухне все еще обитала печеная груша: практически единственное, что у самого Паши получалось в себя впихнуть в первые дни болезни. Так-то он к малоприятному фрукту и не прикоснулся бы, но пищевые предпочтения его-здорового — и гриппозного здорово отличались. Фома же был одинаково неприхотлив, но о еде пока что думать не хотел: он сполз с подушек и устроил голову на животе у Паши, подставляя макушку под руку. Они оба были достаточно в порядке, чтобы остаться одним: Толя ушел, сказав «я в соседней комнате», и Пашино «спасибо» улетело ему в спину. Полежать спокойно, однако, получилось недолго: Паша как раз поглаживал Фому по спине, будучи уверенным, что тот дремлет, как Фома ни с того ни с сего сел, пару мгновений боролся с головокружением, а потом полез рукой к тумбочке, но нужного там не нашел и собрался встать — Паша придержал его за футболку, поинтересовавшись:       — Что ты ищешь? — все нужное было на столике, но Фома настойчиво оглядывал комнату, прежде чем пробормотал «телефон мой…».       — Зачем он тебе? — Паша знал, конечно, где искомый гаджет, но отдавать его так просто не собирался.       — Будильник заведу, я без него вряд ли встану. Мне в офис надо завтра, — как на духу признался Фома: в другой день слукавил бы, но сегодня слишком уж измучился. Паша чуть не покрутил пальцем у виска — чуть, потому что это было бы лицемерием: он сам легко сорвался бы на службу, даже едва переставляя ноги, если бы Толя с ним не нянчился, поэтому сейчас сначала заново уложил Фому, податливо-мягкого от усталости, но заметно встревоженного. Он выдохнул опять «мне надо», и Паша, не сдержавшись, все же заворчал:       — Завтра тебе надо отдыхать, никуда твоя работа не денется.       — Да? — Фома даже приподнялся на локте; он спрашивал всерьез, ни капли не ерничая, и в чуть подернутых пеленой усталости глазах у него стояло беспокойство.       — Уверен, Лёх, — если б Паша говорил это кому-нибудь другому, точно усмехнулся бы, но только не Фоме: ему Паша уже спокойнее сказал «отлежишься немного, у тебя когда в последний раз выходной был?» — и этот вопрос уже остался без ответа. Они лежали молча, пока Фома вдруг не выговорил «спасибо», и Паша посильнее обнял его, крепче прижимая к себе. fin.