amber of the north

Солнце клонится к горизонту, по обыкновению рано скрываясь от взора столь жадных до ее внимания подданных. Снег хрустит под ногами, усыпая угрюмые ботинки белоснежными искрами. Вскинув взор, морщинистый старик с густой бородой, достающей до груди, прислоняет ладонь ко лбу и закрывает слепой глаз от блеска угасающего светила, разрисовывающего небо в пестрые оттенки. Его тонкая накидка, непредназначенная для суровых северных холодов, безжалостно взметается в воздух под напором грузного мужчины, что сбивает с ног. Закашлявшись, старик давит рукой на сравнявшуюся с ним в росте трость. Из-за потревоженной старой раны на ноге лицо его искажается в агонии. — Куда же вы, молодые… Ступивший вперед мужчина, заслышав эти слова, оборачивается с вызовом в искривленных уголках рта. Шрам, рассекающий все лицо от виска до подбородка, вызывает тлеющую дрожь у стоящих подле ближайших прилавков людей. — Какие-то проблемы? Сглотнув, старик мечет взгляд по белоснежной земле. — Нельзя ведь так со старшими. Разве правильно ли… — Мне плевать, что правильно, а что — нет, — перебивают его в ответ. — Когда-то я посвятил добрую половину своей жизни походам с Завоевателем Кимом, так что теперь каждый клочок этой земли в равной степени принадлежит мне так же, как императору — целый мир. Я могу хоть плюнуть тебе в лицо — ты ничего не посмеешь сделать после того, как я столько раз оберегал ваши трусливые задницы от напасти. — Что бы молвил твой император, услышь он подобные речи? — старик качает головой. — Или, может, как раз твое пренебрежение и говорит многое о нраве того, кто всеми нами, свободными людьми Севера, правит? Недолог час тогда понять, отчего мать пыталась утопить императора еще в младенчестве. Воин изумляется, а затем стискивает челюсть и наступает решительно, вздергивая старика за воротник. — Да как ты смеешь так о правителе говорить?.. Болтая в воздухе ногами, старик смотрит на него совершенного безо всякого страха и вдруг разражается громким смехом, вскоре срывающимся на высокие и почти истеричные ноты. Проложенный вдоль тропы извилистый рынок тут же стихает, слухом обратившись лишь к ним. — Не лезь и отпусти, — хватает мужчину за плечо рослый сослуживец. — Болен он. Не видишь разве? — Совсем как безумец… — доносится со стороны. Не прекращая смеяться, старик растягивает губы в широкой улыбке и оглядывает каждого из тех, кто на рынке собрался. Испуганные дети, вскрикнув под его взглядом, путаются в юбках омег, прячась за них. — Запомните мои слова: этот Ким, безжалостный к чужим и беспощадный к своим, еще не раз изопьет нашу кровь. Это пока вам кажется, будто его правление обеспечит хорошую жизнь. На деле же ничего не имеет значения для столь черствого человека, готового пачками казнить вас от скуки каждый проклятый день. Вы в его глазах не народ, а лишь средство потехи собственного тщеславия. Ни одна империя не расправит крылья, если ее властитель не умеет питаться ничем, кроме как страданиями и смертью, да все грезит лишь об унижении всех, кто повстречался ему на пути! — Ты сам себе могилу роешь, старик! — выкрикивает женщина из толпы. — Что же хорошего было в прошлой нашей жизни, раз ты так плохо отзываешься о нынешней? Где же были все милосердные правители, когда мы умирали с голоду, а богатые не желали нам помочь? Теперь хотя бы у наших мужей есть возможность прокормить семьи и обеспечить нам достойную жизнь, а ты только и можешь, что языком молоть, порицая завоевателя Кима, который сделал для народа куда больше, чем любой другой человек. — Глупая, глупая… — качает головой старик и внезапно кричит. — Безмозглая дура! Вы все обречены! И омега этот, из-за которого император забросил гарем, не принесет нам ничего, кроме горя! Молодой и красивый, словно ярчайший янтарь, он родит ублюдка, который всех нас здесь и похоронит! Никто не остановит его запачканную грязью родителя-омеги кровь! По рынку пускается шепот, стремительно перерастающий в гул. Мощные воины с неверием глядят на добровольно преклонившего колени перед небом старика. — О, пощади нас! — Повелитель до нового похода проводил все свое время в окружении лишь одного омеги, — бормочет тот, что совсем недавно был готов старика покромсать. — И это… — Раб с Юга. — Но девять месяцев назад он родил императору лишь девочку-омегу… — Не слушай эти россказни, — морщится его сослуживец и говорит уже громче. — Взбеленились как все, будто нашли достойного провидца! Угомонитесь же! Один обезумевший старик не предвидит вашу судьбу. Доверьтесь воле повелителя — он знает, что делать. Забыли разве о том, какое благо в ваш дом он привнес? Что же вы все об одежде, заработке да еде? Разве бесплатные школы, в которых обучают ваших детей, храмы, в которых вы можете молиться, и права, данные вам на бумаге, могут быть так просто забыты из-за того, кто никогда хорошо жить не желал и сейчас только смерти себе ищет? Народ послушно кивает, соглашаясь, и переговаривается уже не обеспокоенно, но радостно и восхищенно. Мужчины хмыкают, переглядываясь меж собой. Губы сами собой складываются в два слова: — Стадо бесхребетное. Старика же будто не беспокоят ни риск быть схваченным воинами императора, контролирующими течение жизни в столице, ни даже отвержение всеми его уверений. В слепом белом глазу разливается трепещущее благоговение, устремленное в самую высь, где облака накрывают куполом столицу, предвещая долгие часы снегопада в тени ночи. Иссохшие морщинистые руки складываются в жесте немой мольбы. Через несколько часов внушительная армия входит в город после утомительной войны, длившейся шесть месяцев.

***

Дрова горят, надежно заточенные за небольшой решеткой камина. Тихое потрескивание сменяется шипением, едва рабыня подбрасывает еще одно полено. Звук, однако, тих — сама взвившаяся стихия стремится не нарушить покой маленькой омеги, которая уснула, пригревшись щекой на груди папы, что с ласковой улыбкой гладит ее по пушку на голове. Осторожно покачивая дочь, совсем юный омега, чей оттенок кожи напоминает изысканный мед, счастливо взглядывает на рабыню, скромно застывшую в стороне. — Ну же, подойди к нам. — Господин, я не могу… Завозившись, малышка причмокивает губами во сне, мягкими устами собирая жесткость свертка, скрывшего ее от сурового северного климата. Молодой родитель тут же приподнимается в кресле, устланном мягкими шкурами хищников, и воркует над ней на незнакомом жестокой земле, похоронившей под собой множество замерзших насмерть людей, красивом и переливчатом языке. — Видишь? Твое беспокойство только излишне, — он вскидывает на закусившую губу девушку взгляд больших оленьих глаз, в которых прорезается волнение. — С каких пор ты так отдалилась, Суа? Черты лица девушки смягчаются. Стараясь не наступить на скрипящие половицы, она пересекает комнату и плавно опускается на колени, замирая подле чужих ног. Тонкая рука, исхудавшая из-за недоедания, ложится одновременно на сверток и ладонь. — Ты же знаешь, что ничего уже не будет как прежде. Я не могу говорить с тобой, как с простым другом, — голос ее переходит на шепот. — Ты стал возлюбленным повелителя, но все еще мыслишь, как раб, мой милый. Чонгук поджимает губы, и в глазах его отражается боль, режущая сердце девушки ядовитым кинжалом. — Им я и являюсь, — произносит он неожиданно сильно и твердо. — Свобода не была мне дарована — я от нее отказался. И пока члены гарема каждый день относятся ко мне, словно к грязи, только вы, южане и самые близкие мне люди, вздумали вести себя так, словно я действительно ваш господин. Суа сжимает бережно его ладонь. — Мы просто очень любим тебя и хотим, чтобы все было правильно. Ты должен принять свое место в сердце повелителя и настроиться на ту роль, что тебе уготована. Каждому в этом замке и на всем континенте, принадлежащем Киму Завоевателю, известно: ты станешь его первым и единственным супругом, и участь эта неминуема. Лучше ты отвыкнешь от раболепия и непринужденности в общении сейчас, чем будешь терзаться потом. — Что же ты такое говоришь… Бормотание Чонгука сопровождается румянцем, опалившим уши и щеки. Суа расплывается в улыбке, взирая на него почти с материнской заботой. — Совсем ничего не понимаешь, — брови ее заламываются. — Ты еще так мал… — Рожавший омега считается взрослым. Суа качает головой. — Я не о том. Ты подарил императору ребенка в восемнадцать и сейчас продолжаешь бороться за его внимание с теми, кто в гареме дольше, чем мы с тобой живем… — с губ ее срывается вздох. — Я боюсь за тебя, Чонгук. Удобнее перехватив дочь, Чонгук кладет ладонь поверх грубой, но родной кожи. — Не стоит. — Мне страшно, что его любовь тебя погубит… — Я нахожусь именно там, где желаю. Не потому что намерен извлечь из собственного положения выгоду, а потому что искренне любит — Суа отчетливо это видит в его глазах чистых. — Он так изменил тебя, — уголки ее губ дрожат в слабой улыбке. — Ты стал решительнее и сильнее. Чонгук поводит плечом, склоняясь над захныкавшей во сне дочкой, чтобы ласково огладить ее по лицу. — Я хочу соответствовать ему, — говорит совсем тихо. — Хочу, чтобы Тэхену никогда не пришлось смотреть такими же глазами на кого-то другого, но уже… — голос его дрогнет, — более бойкого и достойного. Суа поджимает губы, ощущая сомнения в собственном сердце от того, как много ей хочется сказать. И о том, что Чонгуку не нужно быть столь неуверенным в себе, и о том, что повелитель не разлюбит его. Никогда. Вообще. Но любое ее слово стоит куда меньше, чем ворвавшаяся в комнату рабыня одного из советников, когда-то плывшая с ними на одном корабле. — Чонгук, — имя его выдыхается в миг, едва она упирается руками в колени, зажмуриваясь из-за долгого бега. — Войска вошли в город. — Что? — вскакивает Суа. — Где же тогда колокола? Словно услышав ее, по всему городу разливается торжественный звон, возвещающий о возвращении воинов. Прислушавшись, Чонгук слышит радостный гул. Топот в замке нарастает. Потревоженная столь сильным шумом, малышка в руках омеги властителя Севера просыпается с громким плачем. Засуетившись, Чонгук покачивает дочь, вознося на волны, по которым плыл отец, и все время поглядывает на дверь, мечась меж двух огней. — Будь послушной девочкой. Давай же, Наын, — шепчет он с нескрываемой мольбой. — Твой отец приехал. Заметив его метания, Суа похлопывает омегу по плечу и забирает ребенка. — Иди. Я займусь нашей принцессой. Чонгук переводит взор с нее, столь серьезной и заботливой, на заходящуюся в слезах малышку, чье лицо покраснело от натуги. — Ты уверена? — Иди, — повторяет Суа с нажимом. — Я же вижу — ты рвешься к нему. Кивнув, Чонгук бросается к дверям, вынуждая главную рабыню южан отшатнуться, и выбегает в коридор, оглядываясь судорожно. В голове вязкость, когда он спешит вниз, не замечая красоту десятков гобеленов, линии которых прежде прослеживал ежедневно, из-за томления в ожидании человека, что забрал вместе с собой его спокойствие, сон и душу. Встреченные ему по пути обитатели дворца вежливо отступают в сторону, склоняя головы и приветствуя, словно настоящего супруга императора, а не простого раба. Не вслушиваясь в их речи, Чонгук устремляется к громоздким дубовым дверям, подле которых уже замерли двое воинов. Сердце стучит быстро, а ладони потеют, когда родной феромон тяжело оседает на языке, заглушая собой все остальное, что его окружает. Не замедляя шаг, Чонгук мимолетно кланяется воинам и распахивает двери руками, широко их отворяя. Стремительный уход воинов, оставивший после себя абсолютную тишину в коридоре, остается им незамеченным. Ничто не имеет значения, когда лихорадочный взгляд оленьих глаз сталкивается с широкой спиной мужчины, скрестившего руки на груди и устремившего взгляд в витражи тронного зала. Почувствовав его присутствие, завоеватель Ким, — опаснейший человек своего времени, повергающий правителей и вассалов в ужас одним своим именем, — оборачивается к омеге с улыбкой. — Сокровище. А Чонгук выдыхает сипло, будто голоса совсем не осталось: — Тэхен. Омега бросается в широко распахнутые объятия. Худые ноги обвиваются вокруг талии, когда он льнет к крепкой груди всем своим естеством, оказываясь надежно подхваченным сильными руками. Носом омега зарывается в открытый участок мощной шеи, вдыхая самый любимый феромон на свете. Чисто мужской, терпкий и пропитанный нотами дуба, крови и сражений, он вызывает у Чонгука желание с покорностью рухнуть к чужим ногам. — Мой Тэхен. — Я здесь, сокровище, — мужчина поглаживает его через теплую накидку, согревающую чувствительное к здешним температурам тело. — Дома. С тобой. Голос его эхом разносится по пустому тронному залу, где между ними двумя, слившимися воедино, и большим каменным троном было лишь бесконечное пространство. Чонгук же, заслышав подобное, оставляет поцелуй, смешанный с одинокой соленой слезой, на щеке щетинистой. В тот же миг руки сжимают его крепче, а затем ставят на землю. Словно оказавшись не в силах больше сдерживаться, мужчина чуть грубовато, но все так же бережно прижимает омегу к себе и склоняется, большими ладонями захватывая румяное лицо в свой плен, устами же — сливаясь с чужими губами в поцелуе влажном и страстном. Вздрогнув, Чонгук едва слышно стонет ему в рот, позволяя языку проникнуть внутрь, и приподнимается на носочках. Трепетная птица бьется в груди почти на грани помешательства, когда он с упоением отвечает императору, бесконечно оглаживая его плечи и волосы, да все силится прижаться еще ближе, как если бы между ними остались хоть какие-то крохи неразделенного на двоих пространства. Дыхание сплетается меж собой, слюна перемешивается, и Чонгук тихо хнычет. Контраст его медовой кожи на фоне бледноты императора — настоящая услада для глаз. Оторвавшись от возлюбленного, Тэхен поглаживает его пухлые щеки, после начала связи с императором вновь обретшие здоровый вид, присущий всем юным омегам, с лица которых еще не сошла пора детской невинности, и целует раба в уголки губ. — Если бы ты только знал, как сильно я схожу по тебе с ума, — Чонгук сладостно дрожит от чувств, дребезжащих в сильном голосе. — Сами Боги давно окончательно от меня отреклись, прознав, что один взгляд твоих красивых черных глаз может сделать со мной, сокровище заморское. Я рассудка лишался ночами, когда в шатрах, на земле промозглой или во время неожиданного нападения видел твое лишь лицо. Ничто не приносило мне удовольствия, пока я не вспоминал о твоих руках и улыбке, — Тэхен прислоняет друг к другу их лбы. — Ты хоть представляешь, какую власть имеешь над своим властителем? — Не большую, чем он — надо мной, — тихо отвечает Чонгук, в подтверждении своих слов сжав жесткую ткань накидки, сделанной из шкуры крупного волка. Когда-то Тэхен безжалостно убил его, едва заслышал истошный крик омеги, впервые выбравшегося вместе с другими рабами в лес в поисках лекарственных трав. Тогда волк был прибит к коре дерева крупным кинжалом с острым концом, а следивший за рабами слуга — казнен без права на помилование. В знак извинений за пережитое император преподнес семнадцатилетнему Чонгуку эту накидку, а уже год спустя родивший три месяца назад омега отдал ее самому Тэхену, велев вернуть ее во что бы то ни стало. Так раб взял с самого императора обещание возвратиться домой. Взглянув в глаза, сияющие ярче неба на самом краю земли, мужчина осторожно подцепляет накидку, в которую закутался Чонгук, и стягивает ее вниз, обнажая худощавое тело, затянутое лишь в растянутую тунику да широкие штаны. Мех неровными волнами усеивает пол, на который тут же ложится отблеск задрожавших свеч — на хрупкие юношеские плечи, сведшие когда-то императора с ума, ложится самая добротная вещь во всех завоеванных землях, сделанная самим властителем и обещанная лишь им двоим. Большая, она почти поглощает омегу целиком. Прижав накидку к лицу, Чонгук вдыхает ее холод, смешанный с природным запахом альфы. — Можно было не бросать ее на пол, а дать мне в руки, — указывает он вниз мягким кивком головы. Тэхен же, омегу оглядывающий, уверяет Чонгука в мысли, что его совсем не слышат — пристальный взгляд потемнел, налившись до боли знакомым и сводящим омегу с ума желанием, которое по обыкновению оставляло их предаваться страсти всю ночь. Тэхен, казалось, не нуждался в отдыхе, если дело касалось Чонгука. Разница в двадцать один год становилась ничтожной, когда доходило до того, чтобы выбивать из омеги звонкие вскрики, а из жадного входа — хлюпы смазки, которой всегда было столь много, что альфа мог зачерпнуть ее в ладони и втереть в каждый участок кожи Чонгука. Он был неутомим в своей жадности, а омега многое ему позволял. — Как же чудесно ты выглядишь, сокровище, — низко рокочет Тэхен, наступая на инстинктивно попятившегося омегу. — Такой маленький, желанный до невозможности, обворожительный до безумия…. Мой. Чонгук упирается спиной в закрытую дверь, отрезавшую все пути к отступлению. Ладонь тянется опуститься на ручку, как ее перехватывают и прижимают к лицу. Не отрывая от омеги хищного и полного обожания взгляда, мужчина чуть склоняет голову, целуя внутреннюю сторону ладони и обжигая горячим дыханием мягкую кожу, со дня, как Тэхен овладел юным рабом, никогда более не знавшую тяжелого труда и мучений. Чонгук взирает на него затравленно и выдыхает судорожно, упираясь руками в грудь, скрытую теперь лишь темной рубашкой, едва император целует его в шею с упоением, оставляя след, что завьется новым оттенком на коже следующим же утром. Небольшие ладони скользят по широким, укрывающим раба от всего мира плечам и давят на затылок, силясь не то отстранить увлекшегося мужчину, не то прижать ближе. — Что ты творишь… — Чонгук издает протяжный всхлип, едва Тэхен кусает его несильно, зубами кожу прихватив. — Тебе нужно отдохнуть с дороги. Я… — Мне ничего не нужно, кроме тебя, — хрипло бормочет император прямо в его уста. — Ни горячая вода, ни мягкая постель не могут согреть меня так, как ты. Я нуждаюсь лишь в твоем тепле, слышишь? — Это неправильно. Мы и так уже… — Чонгук стонет, видя вспыхнувшие перед глазами звезды родных земель, едва Тэхен приподнимает накидку, возбуждением потираясь о внутреннюю сторону бедра омеги, скрытую за тканью штанов. — Слишком много ночей провели вместе. Мой властитель, тебе стоит навестить и других омег, чтобы не вызвать еще больше волнений. В тот же миг всякое прикосновение прекращается. Прежде зажмурившийся Чонгук с удивлением взирает на стиснувшего челюсть Тэхена, что выглядит сильно раздраженным. — Кто сказал тебе эту чушь? Чонгук молчит пристыженно, не желая сознаваться в том, что намеки слышались отовсюду — от наложников гарема, за дверями покоев плевавшихся ядом в его сторону, их рабов, осторожно докладывающих доброму и полюбившемуся всем невольным омеге обо всем, и даже стражников да слуг. — Тэхен… — Кто это был, сокровище? — не дает ему залепетать император, звуча по-настоящему строго. — Мне казалось, я отрезал немало бесполезных языков во время похода, чтобы мое мнение донеслось до каждого уголка империи. Никто не должен сметь нелестно отзываться о тебе, но они делают это, верно? — Чонгук опускает голову, чтобы ее тут же подняли обратно мозолистыми пальцами, поддевшими подбородок. — Ты укажешь мне на каждого, кто своими словами причинил тебе боль, и я лично насажу их головы на пики городских ворот. Пусть знают, как обращаться с сердцем своего властителя. — Тэхен, нет! — восклицает Чонгук, дрогнув от самой мысли о подобном. — Не нужно! Не навлекай на себя гнев. — Я есть гнев этой империи, мое маленькое и глупое сокровище, — мужчина притягивает его к себе в объятия, принимаясь успокаивающе гладить по спине. — И если уж ты не желаешь сменить положение раба на статус супруга императора, мне не остается ничего, кроме как защищать свое любыми оставшимися способами. — Ты ведь знаешь, что я… — Не знаю, Чонгук, — пальцы, навеки заляпанные невидимой кровью врагов и неугодных, осторожно вплетаются в копну волос, поглаживая с принадлежащей лишь омеге нежностью. — Ты никогда не объяснял мне причину своего решения, и я тебе уступил. Но теперь я хочу знать: чего же ты боишься? Чонгук смотрит на него заслезившимися глазами и обессиленно прислоняет голову к чужой груди, захватывая талию в кольцо тонких рук. — Мне кажется, что если мы поженимся, ты вскоре непременно найдешь себе кого-то лучше. Может, вспомнишь о гареме или вовсе в новом походе встретишь омегу красивее, умнее и без стеснения… — голос срывается на шепот. — Лучше уж я буду рабом, лишившимся милости господина, чем супругом, предоставленным самому себе и оставленным с разбитым вдребезги сердцем. Молчание разрезает тишину, как ножны рассекают тела воинов на поле битвы, а розги — истерзанные спины заклейменных обреченными на несвободу чужеземцев. Чонгук краснеет еще сильнее от пристального взгляда, теперь вызывающего не стеснение, но настоящий стыд, а затем дрогнет, едва тяжелый феромон бьет по рецепторам, вызывая инстинктивный порыв обнажить шею в намерении успокоить пришедшего в гнев альфу. Не успев оправиться от собственного порыва, затуманившего тело и разум, Чонгук пораженно вскрикивает, едва его подхватывают под бедра, легко поднимая в воздух. — Вот как, значит? Сокровище принимает меня за обманщика и неверного, что забудет все клятвы, едва мимо него пройдет другая омега? — с заходящимся в быстрых ударах сердцем Чонгук ощущает раскатистый рык, гулко прокатившийся по всему телу императора. — Похоже, маленький омега принял серьезные намерения взрослого альфы за простую игру. В таком случае отныне все будет по моим правилам. Тэхен разворачивается в другую сторону и несет омегу на руках прямо к трону. Завозившись, Чонгук беспокойно оглядывается по сторонам. — Тэхен, мы… — Я не собираюсь больше смотреть на то, как тебя унижают, думая, что останутся за это безнаказанными. Я не позволю сомнениям изъедать тебя каждый день, не дам нашей дочери расти в тени оскорблений, которыми сам был сыт по горло в свое время. С этого дня все будет иначе. Я возьму тебя в мужья, сделав своим первым и последним супругом, и даже мнения твоего, сокровище, спрашивать не буду. Ты станешь вторым властителем мировой империи раз и навсегда, а затем я смогу полноправно казнить каждого, кто посмеет хотя бы неправильно взглянуть в твою сторону. Мои солдаты сделают весь свет послушным, когда поставят его на колени лишь для тебя. Сейчас же… — он останавливается подле трона, прислоняя друг к другу их лица и касаясь своим носом чужого. — Каждый день, начиная с сегодняшнего, я буду всеми силами доказывать, как сильно ты мне дорог. Тэхен наклоняется, и Чонгук ожидает, что его поставят на ноги, только чтобы вместо холода пола ощутить мягкость шкур. Глаза его округляются в ужасе. — Что ты… — Маленький раб не понимает, какую власть имеет над своим властителем, — вкрадчиво молвит Тэхен, подхватывая его лодыжки, чтобы стянуть вниз ботинки. — Значит, мне придется помолиться своему омеге прямо на этом троне, чтобы показать, что юность сделала с глупцом. Ощутив прохладу тронного зала оголившимися ступнями, Чонгук поджимает пальцы на ногах и ерзает, собирая мягкую шкуру в складки, пока порывается выскользнуть из уверенной хватки, что фиксирует его приподнятые бедра на одном месте. Несильно шлепнув юношу, император неумолимо, но быстро стягивает штаны к лодыжкам. — Тэхен! — Непослушный омега, — цокает мужчина и принимается уже за исподнее белье. — Помню, в первый раз ты так извивался, что пришлось тебя связать. Чонгук приглушенно рычит, и звук этот — порыв более древний, чем само общество. Тэхен улыбается довольно, заслышав его предупреждение, а затем окончательно сбрасывает вещи на пол, обнажая соблазнительные ноги и ставшие крупными после родов бедра, распробовать которые он так и не успел — война потребовала уехать без возможности прикоснуться к мужу, только получившему дозволение на близость от лекарей. — Прекрати это безумие. — Да? — Тэхен делано удивляется, а затем с усмешкой одним сильным движением раздвигает напрягшиеся бедра, оголяя самое сокровенное и доверенное лишь мужьям. — А мне казалось, тебе нравится. Заалев, Чонгук беспорядочно взмахивает ногами, ударяя альфу по плечам и едва не попадая в лицо. Тэхен легко перехватывает одну из них, тут же целуя в лодыжку. Рука тянется перехватить ладонь, скрывающую небольшое омежье естество, и отвести ее в сторону. Жадному взору открывается поистине греховный вид — нежная головка уже успела покраснеть от прилившей к паху крови. Из сузившегося за время отсутствия Тэхена и восстановления после родов входа крупными порциями вытекает смазка, источающая самый притягательный для императора аромат — сладкий запах его омеги, похожий на дивные заморские цветы. Не в силах подавить урчание, ушедшее в стены тронного зала, Тэхен склоняется ниже и поддевает влагу рукой, размазывая ее по ладони и втирая в розоватый вход, вызывающий приток слюны во рту. — Как же ты течешь, сокровище, — шепчет император совсем интимно, отчего Чонгук пристыженно всхлипывает. — Отчего ты так тревожишься? Никто не посмеет войти сюда, если не желает лишиться глаз и ушей. Мы одни во всем крыле. Расслабься, маленький мой, сумасшествие мое. И Чонгук, у которого глаза покраснели, а рот раскрылся в шумных выдохах из-за возбуждения, накатившего от прикосновений любимого мужчины, медленно слушается, невольно опуская бедра и приглашающе разводя ноги. — Это осквернение престола, — все же выдавливает из себя напоследок. — Это олицетворение страсти между двумя людьми, что создали великую империю, — Тэхен чередует поцелуи, скользящие вдоль ног, с легкими и почти игривыми укусами. — И даже не говори, что в том нет твоей заслуги. Разве не с твоей подачи открылось столько школ и храмов? Разве не из твоей Родины пришли те законы, что были приняты мной во всей империи? — Раб не может иметь к этому какое-либо отношение. — Раб — нет, а вот возлюбленный императора, ставший его супругом и подаривший властителю дитя — вполне. — У тебя уже есть дети. — Я не признал никого из них, кроме нашей чудесной Наын. Вздохнув, Чонгук откидывает голову на спинку трона и переводит тему. — Тебе не кажется, что это поза будет несколько неудобной для… — он заминается, пристыженно поджимая губы, отчего Тэхен едва над ним не воркует. — Кто сказал, что я собираюсь брать тебя так? Никогда не думал, что у такой невинности, как ты, столь богатое воображение. Вспыхнув, омега ударяет по настойчивым ладоням, усердно оставляющим метки по всему телу. — Все просто, Чонгук, — низко говорит Тэхен, глядя прямо в его глаза. — Я собираюсь съесть свое маленькое сокровище прямо там, где будут сидеть наши потомки, повелевающие целым миром. Округлив глаза, омега порывается было сказать что-то, только чтобы из распахнутого рта вырвалось не слово, а протяжный стон, огласивший весь зал. Обдав горячим дыханием гостеприимно сжимающееся отверстие, император проникает языком внутрь, принявшись толчками неглубокими, но доводящими до дрожи взвившихся бедер, осаженных горячим шлепком ладони, поедать мечущегося на троне омегу. Меха под Чонгуком окончательно сбиваются в неопределимый беспорядок, когда он прикрывает рот рукой, силясь не визжать от сильной хватки, наверняка оставляющей синяки на внутренней стороне бедер, трения щетины о нежную кожу и последовательных фрикций, нарастающих в своем напоре с каждым новым толчком. Крупные слезы катятся по очаровательным щекам, когда молодого омегу безжалостно и вместе с тем нежно клеймит взрослый, подчинивший себе весь мир альфа, ненасытно испивая его соки. Грубая мужественность, сотканная из шрамов, рассекающих тело, густых волос на руках и резких черт лица смотрится запретной сладостью на фоне хрупкой юности, розоватых локтей, лишенного изъянов тонкого стана и мягких черт лица, искажающихся в наслаждении. Чонгук вплетает пальцы в косы императора, оттягивая те с силой и вырывая из усердно хлюпающего ртом мужчины глухие стоны. — Какой же ты вкусный, — бормочет Тэхен, оторвавшись от него с характерным звуком. — Ни один алкоголь, испробованный мной, не сравнится с тем, как сильно пьянишь ты, мой разум. — Тэхен… — жалобно сипит Чонгук. Покрасневший от жестокой ласки вход конвульсивно сжимается при виде собственных выделений, задерживающихся на впитавшей их в себя щетине. — Я недостаточно тебя превознес? Чего ты хочешь, сокровище? — Еще… — Чонгук зажмуривается. — Я хочу еще. — Мой смелый мальчик, — усмехается император. — Смутился везде, но сказал. За хорошее поведение омегам полагается награда, я прав? Мужчина вновь льнет к жаждущему его внимания входу, на этот раз проникая куда более резко. Изогнувшийся Чонгук от этих острых ощущений впивается пальцами в подлокотники трона до побелевших костяшек. Грязные в своем откровении хлюпы беспрерывно сменяют друг друга, пока Тэхен пожирает его с настойчивостью завоевателя, когда-то возжелавшего сделать весь мир своим. Главный подарок богатых южных земель, — одной из очередных территорий, сдавшихся ему на следующий же день, — стонет в его руках высоко, оглаживая макушку, родинки и морщины, да подмахивает бедрами в попытках нагнать растекающееся рекой удовольствие. Ощутив рвение возлюбленного, мужчина принимается лакомиться не лениво, но безжалостно тереть стенки таранящими движениями. Омега воет и тут же рассыпается на части. Семя извергается из уретры. Большая часть попадает Тэхену на лицо, подчеркивая его бездонные черные глаза и темные волосы. Усмехнувшись, мужчина утирает рот, часть влаги на котором уже успела засохнуть, и успокаивающе вырисовывает круги на разгоряченной коже бедер. Чонгук продолжает всхлипывать, не в силах прийти в себя после пережитого. — Отнести тебя до купальни? — ласково вопрошает мужчина. Поджав губы, омега промаргивается и машет головой, приподнимаясь на троне. — Мне нужно… — Что? — подталкивает он стыдящегося юношу к ответу. — Я… — Чонгук вздыхает и решительно на него взирает. — Хочу, чтобы ты взял меня. Здесь. Сейчас. Тэхен замолкает, слов лишившись. Он вглядывается в сжавшегося, но упрямо глядящего перед собой омегу так, словно впервые видит возлюбленного, и роняет почти беззвучно: — Ты уверен? — Ты сделал мне приятно, — Чонгук подтягивает накидку, чтобы скрыть наготу, и перебирает мягкость меха в беспокойных пальцах. — Я тоже хочу. Мы оба друг по другу соскучились, и я не видел тебя столько месяцев, что мне совсем не нравится мысль о том, чтобы откладывать нашу… близость. Следующие его слова, сказанные прямо в глаза, вынуждают сердце жесткого правителя дрогнуть: — Овладей мной перед Богами. Покажи, что я твой. Император обреченно стонет и роняет лицо на чужое бедро, тут же принимаясь благодарными поцелуями усеивать нежную кожу колена. — Гибель моя, какой же ты… — Я хочу со спины, — поспешно добавляет Чонгук, едва не заикаясь от волнения. — Мне, понимаешь, немного… — Все хорошо, — успокаивает его мужчина. — Я сделаю так, как хочешь ты. Поднявшись с колен, затекших из-за долгого отсутствия движения, Тэхен поддерживает переворачивающегося Чонгука за округлые ягодицы. Собственная одежда тихо шелестит, когда император поспешно от нее избавляется, смешивая с общей кучей из вещей Чонгука, и ступает ближе, обжигая горячим возбуждением щель между двумя половинками. Омега вздыхает судорожно, опускает голову на шкуру и стискивает ее пальцами, едва император принимается покрывать поцелуями изгиб его позвоночника и ямочки на пояснице. Веснушки, поблекшие с переездом в суровый северный край, возрождаются вновь от любимых сухих губ, с упоением вбирающих каждую из них. Тэхен осторожно, силясь не испугать и не навредить, отодвигает половинки в стороны и выпрямляется, едва не задрожав при виде собственного естества, прижавшегося к жаждущему затянуть его внутрь входу. От мысли о том, как жарко будет в Чонгуке и как сильно юноша его сожмет, мужчина жмурится, едва подавляя по-мальчишески сладостный стон. Юное сокровище Юга подчинило его себе, даже не представляя, какую силу теперь имело. Тэхен больше себе не указ. Мировое господство лежит в руках его омеги, что поворачивает голову, стыдливо и тихо прося в него войти. Уже в начале своей жизни Чонгук обладает всей властью, который самый страшный человек своего времени добивался десятилетиями. Он не сможет подчинить весь мир — тот и так уже стоит перед ним на коленях, пока жестокий и кровожадный зверь льнет к его ногам, словно послушный волчонок. Одно ласковое касание и взгляд благодарных глаз когда-то навеки пленили неживое сердце, что доселе знало радость лишь в грубых постельных утехах, реках крови да смерти. Принц Юга, приехавший с дальних земель в качестве гарантии перемирия, привез с собой раба, способного уничтожить все величие могущественной империи по щелчку пальцев. Тэхен как был, так и останется слаб перед Чонгуком. Перехватив омегу удобнее, император проникает в него единым слитным движением, пачкая собственное возбуждение в пахучих омежьих выделениях. Сорвавшись на хрип, Чонгук выгибает спину и жалобно мычит. Тэхен толкается глубоко и неспешно, прислоняет его к себе, утирая грубым движением слезы на щеке, и тут же властно вжимает омегу в трон, вынудив уткнуться носом в прохладу камня. Покорный вид юноши, жадно вбирающего его естество и самостоятельно насаживающегося на крупный член, вызывает застрявший в глотке глухой рык. До этого выверенные движения срываются на хаотичные толчки, быстро нанизывающие Чонгука на твердое возбуждение до звонких хлопков яиц об ягодицы, чья чувствительная кожа раздражена порослью волос на лобке. Судорожно сжимаясь, омега вскрикивает, а затем взвывает от укуса, оставленного на плече склонившимся над ним мужчиной. Ногти скребут трон, силясь высечь на нем следы, которое не сотрет время. Локти прокатываются в разные стороны, а непривыкшая к нагрузке спина тянет. Боль смешивается с терпким наслаждением, обрушивающимся на Чонгука при каждом точном попадании в самое сладкое место. — Быстрее, Тэхен, прошу… — Сокровище вредничает? — слова сменяются поцелуем меж трогательно сведенных лопаток. — Куда же сильнее? Может, мне просто оставить тебя так навечно? Нравится мысль всегда сидеть на моем члене? Чонгук от этих слов скулит, роняя слезы на мех, тут же соль впитывающий. Небольшие ладони цепляются за налитые мускулами руки, пока тело трясется от беспрерывных толчков, острота ощущений от которых сглаживается нежным поглаживанием костяшек его пальцев. Тэхен перехватывает тонкие запястья, заводя за спину и удерживая одной рукой, пока другая вынимает возбуждение из обволакивающего жара. Смазанным соками омеги и собственными выделениями возбуждением император толкается меж сведенных бедер, вырывая всхлип из Чонгука, потерянно сжимающегося вокруг пустоты. Успокоив омегу поцелуем в лоб, Тэхен входит вновь, усиливая хватку на запястьях, а затем набирает темп такой, что трон издает глухой звук. Император сдувает прядь, попавшую в глаз, и с упоением вслушивается в откровенные крики Чонгука, что изливается, заляпывая трон и мех. Со стоном сделав пару финальных толчков, Тэхен совершает пару слабых поступательных движений, пока наполняет любимую узость теплом, набухшим узлом надежно припечатывая к месту взвившегося омегу. Пару минут они мокро целуются, прижавшись друг к другу влажными от пота, смазки и семени телами, прежде чем мужчина покидает тело зашипевшего омеги. Выпрямившись, Тэхен поддерживает Чонгука, едва тот, ослабший и разморенный, опасно накреняется вперед. Юноша держится за него крепко, пока император спешно натягивает на себя белье и штаны, укутывая голые ноги Чонгука в плед и подхватывая на руки, чтобы отнести возлюбленного в купальню через скрытый от посторонних глаз выход. Вода, предназначавшаяся омеге и приготовленная рабами Юга еще пару часов назад, когда о приезде правителя никто и не знал, призывно манит к себе. Неспешно раздев сонного юношу, Тэхен первым опускается по пояс и помогает Чонгуку зайти следом. Вид юного тела, дрогнувшего от ощущения ласкающей кожу горячей воды, рождает внутри голодный рык. Завоеватель Ким всегда чувствовал себя животным рядом со своим маленьким невинным сокровищем. Сев, мужчина широко разводит ноги, усаживая Чонгука меж них. Обнаженная спина прижимается к широкой груди. Омега со вздохом откидывает голову на чужое плечо, а на потолке словно бы считает невидимые звезды. Тэхен улыбается, лаская его тело неторопливыми поглаживаниями. Клубы пара, взвившиеся над купальней, вводят в умиротворяющую негу. Чонгук прикрывает глаза, чуть скатываясь вниз. Взмокшие волосы аккуратно, чтобы не потревожить его покой, обливают водой. Взяв масла, император тщательно втирает их в юношу, вымывая собственное и чужое семя да стирая тяжесть, лежавшую на омеге с момента, как Тэхен покинул столицу. Временами Чонгук мычит, словно одобряя его действия, что заставляет альфу быть еще бережнее — так, как ни с кем другим. В животе же закручивается узел от близости желанного тела. Влечение берет верх над разумом, едва рука, еще недавно вычищавшая натруженный вход, медленно ведет верх по внутренней стороне бедра, добираясь до обмякшего члена и полностью умещая его в большой ладони. Ощутив первые неуклюжие движения, ресницы омеги трепещут. Впившись ногтями в мощные бедра, он распахивает рот в беззвучном стоне и выгибается, подставляясь навстречу медленным, но тягучим движениям по всему основанию. Верх-вниз. Верх-вниз. Чонгук молит императора, взывая к нему с любимым именем на устах, что окончательно лишает Тэхена терпения. Желая как можно скорее увидеть хлынувшее на юношу удовольствие, мужчина ускоряет темп, сильнее сжимая головку. Всего через несколько движений чистая вода разбавляется мутным семенем, взявшим их в кольцо. Хныкающего Чонгука зацеловывают с застывшими на устах извинениями. — Тебе всегда мало. — Сокровище, если бы ты хоть раз видел себя со стороны, понял бы, почему я не никогда не смогу оторваться от тебя. Нежась в объятиях неопределенное время, они дают себе возможность отречься от всего мира, оставшись наедине. Выпрямившись, Чонгук вдруг отстраняется от нахмурившегося Тэхена, самостоятельно берет масла в руки, наполняя запахами трав всю купальню, и омывает любимую кожу, повидавшую сотни боев. Склонившись, омега целует каждый шрам и спускается ниже. Император с тихим вздохом поощрительно поглаживает румяную щеку, ощущая, как хорошо обхватывает его изнывающее возбуждение небольшая ладонь. Рассвет задребезжит нескоро — зима на Севере выдается куда более суровой, чем на Юге. Уже через несколько дней задержанного воинами Завоевателя Кима старика казнят, вырвав как зрячий, так и слепой глаз за предсказания, что взбудоражили народ, распустивший об омеге императора нелестные слухи. В день, когда снег заблестит на ярко сияющем солнце, столь редко благосклонным к своим подданным, первый император простирающихся на весь континент земель возьмет маленького раба с Юга в супруги. После брачной ночи будут вырваны все злословившие о новом правителе языки, а провинившиеся наложники будут изгнаны. На следующий же день потрясенная аристократия узнает о том, что гарем и вовсе распустили. Супруги же, увлеченные друг другом и дочерью, будут купаться в собственном счастье, еще неосведомленные о новой жизни, только начинающей зарождаться внутри молодого омеги, к которому ласковым котенком льнет самый жестокий правитель всех времен, обагривший далекую эпоху в кровь. Империя оставит после себя многое, но в первую очередь — любовь.