Правила притяжение

Утро ворвалось в сознание не светом, а тяжёлым, пульсирующим молотом в висках. Сонхун открыл глаза, и первым ощущением стала глухая, раскатистая боль, будто его голову использовали в качестве боксёрской груши. Потолок над ним был незнакомым — высоким, белым, с какими-то геометрическими светильниками. Воздух в комнате пах странно — не домом, а дорогой пылью, чистотой и тишиной. Он повернул голову, и движение отозвалось новой волной тошноты. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, мирно посапывал Джейк. Сонхун сел на кровати, медленно, будто каждое движение могло разбить его на осколки. Он окинул взглядом комнату — просторную, почти пустую, с панорамным окном, за которым виднелись верхушки других зданий. И тут, сквозь алкогольный туман, пробилась острая, холодная мысль: Сегодня вторник. История. Десять утра. Паника, острая и трезвая, мгновенно пронзила похмельную муть. Он заёрзал, начал шарить руками по простыням, ища телефон. На прикроватной тумбочке из дорогого тёмного дерева он обнаружил его, аккуратно лежащим экраном вниз. Схватив аппарат, он разблокировал экран. 11:08. — Пиздец, — хрипло выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор. Он тут же накинулся на Джейка, тряся его за плечо. — Джейк! Джейк, просыпайся! Тот лишь невнятно забормотал, зарывшись глубже в подушку. — Мы опаздываем на пары! Вставай! — настойчиво шипел Сонхун, продолжая трясти друга. Джейк недовольно кряхнул и приоткрыл один глаз. — Бля, Сонхун, чего тебе с утра-то пораньше… — его голос был хриплым от сна и вчерашнего. — Уже не пораньше! Одиннадцать! Мы проспали! — в голосе Сонхуна звенела чистая, не фильтрованная истерика. Джейк, наконец, открыл второй глаз, но не для того, чтобы вскочить, а чтобы посмотреть на друга с ленивым сочувствием. — Охладись, паникёр, — пробормотал он, переворачиваясь на спину. — Рики ещё вчера вечером сказал, что купит нам поддельные справки. Легальные, с печатями. Сегодня нам можно официально пропустить. — Что? — Сонхун замер, его мозг с трудом переваривал эту информацию. У богатых свои причуды, — мгновенно, цинично мелькнуло у него в голове. — Да-да, — Джейк сладко потянулся и снова начал закрывать глаза. — Не парься, умник. Я ещё вчера старосте написал, что справки будут. Всё улажено. Так что отбой, ещё поспим… - И, произнеся это, он мирно отключился снова, уносясь в царство снов. Сонхун остался сидеть на краю огромной кровати, ощущая, как паника медленно отступает, сменяясь ошеломлённым, пустым принятием. Да, так и есть. Для них, для этого круга, пропуск пар — не чрезвычайная ситуация, а мелкая административная деталь, которая решается парой звонков или щедрым чеком. Он шатко встал на ноги. Пол под ним слегка качнулся. Ему нужно было вниз. Хотя бы чтобы понять, где он, и, возможно, найти воды от этой адской головной боли. Оглядевшись, он не увидел привычной лестницы — комната явно была на втором этаже. Он вышел в коридор, такой же безупречный и безлюдный, и начал искать спуск, держась за стену, как корабль, терпящий крушение, цепляется за скалы. Каждый шаг отдавался в его черепе глухим, болезненным эхом. Тишина в коридоре была абсолютной, гулкой, нарушаемой лишь собственным тяжёлым дыханием Сонхуна и шуршанием его носков по прохладному паркету. Солнечный свет, резкий и неумолимый, резал глаза, пробиваясь сквозь огромные окна. Он шёл, почти на ощупь, пока наконец не обнаружил широкую, плавно изогнутую лестницу из тёмного дерева, ведущую вниз. Спускался он медленно, держась за массивные перила, каждый шаг отдавался в висках новым ударом. Внизу царил тот же стерильный, дорогой порядок, но теперь его нарушали следы вчерашнего веселья: пустая бутылка из-под виски, валявшаяся на нижней ступеньке, пара скомканных салфеток, блестящий от разлитой газировки след на стеклянной поверхности журнального столика. Из кухни доносились приглушённые голоса и запах кофе — горький, обжигающий и невероятно манящий. Сонхун, ведомый инстинктом выживания, поплёлся на этот запах. На кухне, за массивным островом из чёрного мрамора, собрались почти все, кроме Сону. Картина была странно-мирной. Чонвон, бледный, как простыня, но живой, сжимал в ладонях милую керамическую кружку с улыбающимися котиками, откуда поднимался пар. Джей стоял рядом с шипящей кофемашиной, одной рукой поправляя её настройки, другой помешивая на соседней конфорке яичницу с сосисками, от которой тянуло соблазнительным, жирным ароматом. Рики, выглядевший так, будто вчерашний алкоголь был для него лёгким лимонадом (а он, по правде, пил мало), с аппетитом уплетал огромный сэндвич с курицей. И Хисын. Он сидел чуть в стороне на высоком табурете, его пальцы были обвиты вокруг высокого термоса из матового металла. Непонятно, что было внутри — чай, кофе или что-то ещё, но он отпивал маленькими, размеренными глотками, его взгляд был устремлён в окно на утренний город. Сонхун подошёл ближе, неуклюже протирая кулаками глаза, пытаясь стряхнуть последние остатки сна и похмельной мути. Его заметил первым Джей. — О, наша соня проснулся! — голос Джея прозвучал слишком бодро для этого часа и для состояния Сонхуна. — Добро пожаловать в мир живых. Все повернулись к нему. Рики с набитым ртом махнул ему рукой, Чонвон слабо улыбнулся, а взгляд Хисына плавно скользнул от пейзажа за окном к его лицу, задержавшись на мгновение. — Доброе утро, — прохрипел Сонхун, чувствуя, как эти слова царапает горло. — Иди сюда, — мягко сказал Чонвон, отодвигая рядом стоящий табурет. — Выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. Кофе хочешь? Сонхун, словно послушный, сонный котёнок, кивнул и поплёлся к указанному месту, с трудом взгромоздившись на высокий стул. Он чувствовал себя здесь лишним, неправильным пятном на этой безупречной кухне, но тяга к кофеину и человеческому теплу после холодного одиночества наверху была сильнее.  Джей, не дожидаясь ответа, ловко поставил перед Сонхуном белую керамическую чашку, украшенную озорными чёрно-белыми пингвинами. Он налил до самых краёв крепкого, чёрного кофе, аромат которого обещал если не исцеление, то хотя бы временную передышку от похмельного ада. — Спасибо, — прохрипел Сонхун, с интересом разглядывая неожиданно милый рисунок. Маленькие пингвины казались странным контрастом на фоне всей этой суровой роскоши. — Не думал, что у тебя на кухне водятся такие чашки. — Благодарю за это Чонвона, конечно, — с усмешкой ответил Джей, разливая себе кофе в простую белую кружку. — Это его трофей из какого-то дурацкого музея. — А что? Милые же, — Чонвон обнял свою кружку с котиками, защищая её, и улыбнулся Сонхуну. — И, знаешь, эта очень тебе идёт. Ты на них похож немного. — На пингвинов? — Сонхун фыркнул, смотря на свой кофе. — Думаю, что нет. — Хм, а мне кажется, очень даже, — встрял Рики, прожевывая последний кусок сэндвича. — Милый, немного неуклюжий, предпочитаешь холод… Сходится. Кстати, Сону всё ещё спит? Его не слышно. — Да, спит как сурок, — Джей пожимал плечами, помешивая яичницу. — Разбудить его сейчас — задача для настоящего героя или очень громкого звука. — Но мне вот что любопытно, — Рики упёрся подбородком в ладонь и перевёл взгляд на другую сторону стола. — Почему наш дорогой Хисын встал с первыми лучами? Он же обычно спит, как принцесса на горошине, до самого обеда. А сегодня бодр и свеж, будто конь перед скачками. Небось, готовился к чему-то важному? — он подмигнул многозначительно, но адресат его слов не отреагировал. Тишина в ответ затянулась на секунду дольше, чем было комфортно. Все, кроме самого Хисына, насторожились. И тогда прозвучал его голос — ровный, без интонаций, разрезающий утреннюю болтовню. — Я не спал. — Да? — Чонвон приподнял бровь, его голос звучал с мягкой, заботливой тревогой. — Чем же ты тогда занимался всю ночь? Хисын медленно повернулся, его пальцы обхватывали матовый термос. Его лицо в утреннем свете казалось бледнее обычного, но глаза, тёмные и ясные, не выдавали ни малейшей усталости. Он сделал небольшой глоток, прежде чем ответить, и каждый в комнате замер, ожидая. — Ничего особенного, — произнёс он наконец, его голос был низким и слегка хриплым от молчания. — Просто смотрел в телефон. Он сказал это так просто, так буднично, что Рики уже готов был отпустить какую-нибудь колкость про соцсети. Но Хисын не опустил взгляд. Он стоял, опираясь о стойку кухонного острова, и его глаза, казалось, случайно скользнули по лицу Сонхуна, сидевшего с чашкой пингвинов в руках. И в этот момент в воздухе повисла странная, почти осязаемая пауза. Фраза была произнесена, но словно осталась неоконченной. Просто смотрел в телефон. Безликий, скучный ответ. Но в его спокойной интонации, в том, как его взгляд задержался на Сонхуне, а потом так же спокойно отвел в сторону, сквозило что-то большее. Как будто за этими словами стояла невысказанная вторая часть. Но кто знает, — будто бы доносилось из тишины, — что этот «телефон» звали Сонхуном.

***

После той ночёвки что-то необратимо сдвинулось. Невидимые барьеры, возведённые возрастом, статусом и слухами, дали трещину и начали медленно осыпаться. Джейк и Сонхун перестали быть просто «младшими», робко жмущимися на периферии. Они влились в общий поток, научились подшучивать над Рики, не боясь получить в ответ что-то колкое, спорить о фильмах с Сону и доверять Чонвону свои мелкие, но важные тревоги. Они ощутили не просто снисходительное покровительство, а настоящую, шумную, местами неудобную, но искреннюю заботу. Они начали заботиться в ответ — приносить Чонвону чай, когда тот засиживался за учебниками, урезонивать Рики, когда тот заходил слишком далеко в своих провокациях, и даже тихо благодарить Джея за очередное пристанище в его нерушимом пентхаусе. Между ними сплелась странная, прочная нить дружбы, возникшая из хаоса, страха и неожиданного тепла одной осенней ночи. Но над этим новообретённым миром висел невысказанный, тяжёлый вопрос, как далёкий гром перед бурей: До каких пор? Эта дружба родилась случайно. Она держалась на поверхности общих бед, на временном убежище от внешнего мира, на пока ещё невинных секретах и смехе в безопасных стенах. Что произойдёт, когда жизнь вернётся в своё обычное, жёсткое русло? Когда интересы разойдутся, а за стенами этого дома снова начнётся реальность с её правилами и предрассудками? И самый главный, самый опасный вопрос, который пока никто не решался задать вслух: Смогут ли младшие принять истинную сущность старших? Пока что они видели лишь верхушку айсберга — эксцентричную щедрость Рики, скрытую нежность Джея, безграничную доброту Чонвона, импульсивность Сону и непроницаемую, манящую глубину Хисына. Они чувствовали, что за этим скрывается нечто большее. Интуиция подсказывала, что за масками беспечных, богатых студентов прячутся иные, более древние и сложные натуры. Нездоровый блеск в глазах Рики в определённые моменты, сверхъестественное спокойствие Хисына, почти животная связь Джея и Чонвона — всё это были лишь намёки, тени, отбрасываемые скрытой сутью. Примут ли они это? Или та самая «истинная сущность», когда она явится во всей своей пугающей и прекрасной полноте, разорвёт хрупкую ткань этой новой дружбы, как коготь шёлк? Смогут ли Сонхун и Джейк, выросшие в мире логики и солнечного света, полюбить тех, чья природа соткана из лунных тайн и вековой тьмы?

***

Тренировка проходила на удивление слаженно. Воздух в спортзале был наполнен звуком отскоков мяча, скрипом кроссовок и смешанным гулом голосов. Разминку провели быстро, почти по-военному, и сразу перешли к отработке новых связок и трюков. Рики, как всегда, был в центре внимания. Он с лёгкостью, граничащей с бравадой, демонстрировал сложный дриблинг и броски с неудобных рук, подмигивая Джейку. Тот, в свою очередь, как верный паж, прыгал на месте и хлопал, его лицо сияло чистым, немым восхищением перед мастерством старшего. Но настоящая, тихая революция происходила на другой половине площадки. Между Сонхуном и Хисыном что-то изменилось. Невидимая стена напряжённости и смущения, что разделяла их раньше, растворилась. Сонхун больше не ёрзал, не отводил взгляд и не держался на почтительной дистанции. Он спокойно принимал советы, задавал вопросы и даже… позволял себе несогласие. — Ты не так делаешь этот финт, — вдруг произнёс Сонхун, наблюдая, как Хисын отрабатывает резкий разворот с мячом. Хисын остановился, мяч замер в его руке. Он медленно поднял взгляд, и в его тёмных глазах вспыхнула не тень раздражения, а скорее, холодная, заинтересованная искра. — Да? — протянул он, и уголок его губ дрогнул. — Ученик собрался учить учителя? — А что делать, если учитель делает ошибку? — парировал Сонхун, и на его губах появилась лёгкая, почти вызывающая улыбка. Он не боялся. В его голосе не было прежней робости, а лишь спокойная уверенность. Хисын смерил его долгим взглядом, а затем коротко, с улыбкой, ответил: — Промолчать. И с этими словами он резко, но точно кинул мяч прямо в руки Сонхуну. Вызов был принят и брошен обратно. Сонхун поймал мяч, не моргнув глазом, и его улыбка стала шире. — Ладно. Как скажешь. И они начали. Не просто отрабатывать приём, а играть. Один на один. На небольшом участке площадки завязалась своя, отдельная битва. Хисын двигался с убийственной, хищной грацией, его обманные движения были отточены и коварны. Но Сонхун не отступал. Он оказался не просто упрямым — он был быстрым, цепким и невероятно сообразительным. Он читал намерения, предугадывал финты и отвечал не силой, а хитростью. Он не был стеснительным пареньком, каким казался сначала. Под этой оболочкой скрывался настоящий боец, с острым умом и непоколебимым упрямством. Хисын, отражая очередную попытку Сонхуна прорваться к кольцу, ловя его быстрые, ясные взгляды, поймал себя на мысли, которая заставила что-то внутри него странно ёкнуть. «Оказывается, он совсем не такой, каким казался». Это открытие было опасным. Оно притягивало сильнее, чем любая милая робость. А вокруг них кипела жизнь: Рики учил Джейка новому трюку под восторженные возгласы, Сону, Чонвон и Джей отрабатывали передачи. Но для двоих на их маленьком островке соперничества и понимания весь остальной мир на время перестал существовать. Были только мяч, быстрые ноги, учащённое дыхание и тот новый, непростой, но захватывающий диалог, который они вели без слов. — Я устал, — выдохнул Сону, сгибаясь пополам и опираясь ладонями о колени. Его футболка прилипла к спине, а волосы были мокрыми от пота. — Да, — согласился Рики, запрокидывая голову и глотая воздух. Но на его лице, в отличие от других, сияла не просто усталость, а удовлетворение. — Давно не было такой… приятной усталости. Тишину, наполненную лишь звуками восстанавливающегося дыхания, разрезал голос Джейка, звучавший немного неуверенно, словно он боялся нарушить возникшую гармонию. — Не хочу рушить атмосферу, но… скоро рубежка, — произнёс он, потирая затылок. Слова, как холодная вода, обрушились на общее ощущение приятной усталости. Сону выпрямился, его взгляд сразу стал сосредоточенным и деловым. — Да, точно. Нужно готовиться, — кивнул он, мысленно уже перебирая список несделанных заданий. — Вам помочь? — тут же предложил Чонвон, его доброе лицо выражало искреннюю готовность броситься на помощь. — Я, можно сказать, лучший эксперт по рубежкам и сессиям в этом университете. Мой мозг — это ходячая шпаргалка. Но прежде чем Джейк успел ответить, рука Джея мягко, но решительно обхватила запястье Чонвона. — Нет, — заявил Джей, мягко притягивая его к себе. В его голосе звучала смесь нежности и затаённого, хищного удовлетворения. — Ты поможешь мне. У меня там целый ворох экономических моделей, которые я собирался разобрать… ещё в прошлом месяце. Без твоего педантичного ума мне не справиться. Чонвон лишь вздохнул, но не сопротивлялся, позволив себя увести, и лёгкая улыбка тронула его губы. Рики, наблюдавший за этой сценой, громко закатил глаза с преувеличенным отвращением. — Фу-у-у, — протянул он, отводя взгляд и делая вид, что его тошнит. — Голубки, уйдите отсюда, сделайте одолжение. Не мозольте глаза нам, простым смертным, своей слащавой нежностью. У меня и так сахар в крови подскочил от одного взгляда. — А что, мило же, — сказал Джейк, и в его голосе прозвучала та хитрая, понимающая нотка, которая выдавала, что он видит больше, чем показывает. — Они так похожи на Хисын и Сонхуна. Его слова повисли в воздухе на долю секунды, а затем все, как по команде, машинально повернули головы в ту сторону, куда указывал Джейк. На дальнем конце площадки, в тени под баскетбольным кольцом, стояли двое. Хисын, казалось, просто слушал, что говорит Сонхун, но его поза говорила о многом. Он стоял так близко, его рука лежала на плече Сонхуна — не тяжело, не властно, а скорее как естественное продолжение его жеста, как точка опоры и утверждения присутствия. Да, они забыли упомянуть: за этот короткий срок они сблизились с такой скоростью, которая поражала всех. Хисын, обычно соблюдающий ледяную дистанцию со всеми, стал вести себя с Сонхуном иначе. Он цеплялся за него, как пиявка, в самом хорошем смысле этого слова — всегда оказывался рядом, касался предплечья, поправлял капюшон, стоял так близко, что их тени сливались в одну. И самое удивительное — Сонхун, который никогда не был тактильным человеком, принимал это. Он не отстранялся, не напрягался. Он просто… позволял. Это стало новой нормой, к которой все уже привыкли. Джей и Рики наблюдали за этой сценой, и на их лицах отражались схожие, но разные эмоции. Рики смотрел с театральным, преувеличенным любопытством, как на редкое природное явление. «Как интересно», — казалось, говорил его взгляд. «Безразличный Хисын, который морщится, если кто-то вторгается в его личное пространство на сантиметр, теперь сам вторгается в чужое. И, похоже, ему это очень нравится». А Джей смотрел и понимал. Он понял это гораздо раньше Рики. Потому что он сам был точно таким же с Чонвоном. Он знал это навязчивое, почти физическое влечение, эту магнетическую тягу, которую невозможно описать словами. Это не просто симпатия или желание быть рядом. Это что-то более глубокое, инстинктивное, первобытное. Как будто твоё собственное существование находит точку равновесия, гармонии и покоя только в непосредственной близости от одного-единственного человека. Ты не просто хочешь его видеть или слышать — тебе нужно чувствовать его: тепло его кожи, ритм его дыхания, сам факт его физического присутствия в твоём поле. И глядя на то, как Хисын, этот воплощение контроля и отстранённости, позволяет себе эту слабость — эту почти животную потребность в близости с Сонхуном, — Джей чувствовал не удивление, а глубинное, молчаливое родство. Он кивнул про себя, и в его глазах промелькнула тень чего-то тёплого и печального одновременно. Он знал, какой путь предстоит этим двум. И знал, что против этой магнетической силы разум и воля бессильны. — Эй, влюблённые голубки! Идите сюда! — замахав рукой, с преувеличенной сердечностью прокричал Рики через всю площадку. Пара у кольца обернулась на зов. Хисын не выразил никаких эмоций — его лицо оставалось бесстрастной маской. Но в его позе, в лёгком замедлении, с которым он повернулся, читалось нежелание прерывать свой маленький, изолированный мирок. Однако он всё же сделал шаг, когда сделал его Сонхун. Было очевидно: это Сонхун тихо сказал «Пойдём» или просто двинулся первым, и Хисын, словно тень или невидимой нитью привязанный, последовал за ним без словесного протеста. Они подошли к общей группе, и Рики сиял, как ёлка, довольный тем, что сорвал их с места. — Мы что-то пропустили? — спросил Сонхун, переводя взгляд с хихикающего Рики на остальных. Его голос звучал естественно, без тени раздражения, хотя он и чувствовал, что Рики опять затеял какую-то игру. Хисын же просто стоял рядом, его рука всё так же лежала на плече Сонхуна, будто отмечая свою территорию. Он не задавал вопросов. Его молчаливый, тяжёлый взгляд был обращён на Рики, и в нём читалось предупреждение: «Говори быстрее, и пусть это будет что-то стоящее». — Мы тут обсуждаем грядущую рубежку, — объявил Рики с деловым видом, хотя в его глазах всё ещё играли чертики. — Которая, напомню, начнётся уже на следующей неделе. Вы, случайно, не забыли? Сонхун, привыкший относиться к учёбе серьёзно, сразу же кивнул. — Да, я уже начал готовиться. Повторяю конспекты с прошлой недели, — его ответ был таким прямым и ответственным, что даже Рики на секунду потерял дар речи. Все взгляды невольно переместились на Хисына. Тот лишь слегка пожал плечом, и его рука на плече Сонхуна лишь слегка сдвинулась. — Я как-нибудь сдам, — произнёс он равнодушно, как будто речь шла не об экзамене, а о прогулке до ближайшего магазина. — Ой, да не ври! — тут же взорвался Рики, указывая на него пальцем, словно разоблачая величайшего мошенника. — Ты, ублюдок, всегда так говоришь — «не готовился», «как-нибудь», а потом выходишь с самым высоким баллом на потоке! Признавайся, ты уже всё знаешь! Хисын медленно перевёл на него свой тёмный, непроницаемый взгляд. — Я не говорил, что не знаю. Я сказал, что сдам. Это разные вещи. В его тоне не было ни хвастовства, ни смущения. Была просто констатация факта, холодная и неоспоримая, как закон физики. Он не готовился в традиционном смысле — не корпел над книгами ночами. Его ум, острый и восприимчивый, схватывал информацию на лету, на парах, из случайных разговоров, и хранил её с безжалостной эффективностью. Экзамен для него был не испытанием, а просто формальностью. — Джей, скажи, тут что-то не так! — Рики уставился на Хисына с преувеличенным подозрением, но его голос выдавал чистую, беззлобную игру. — Он явно подкупает профессоров. Или у него есть доступ к экзаменационным билетам до начала сессии. Другого объяснения нет! — Да, есть такое, — с невозмутимой усмешкой согласился Джей, пожимая плечами. — Но я почему-то уверен, что Хисын просто не тупой. В отличие от кого-то. — Он многозначительно посмотрел на Рики. — Эй, придурок! — Рики фальшиво возмутился, но широко улыбался. — Я вообще-то в тебе поддержку искал! А ты меня оскорбляешь! — Он несильно, по-дружески ткнул Джея кулаком в плечо. Чонвон, наблюдавший за этой перепалкой, тихо вздохнул и поднял руку, словно на уроке. — Тогда давайте подтянем твою учёбу, Рики. Можно заниматься вместе в библиотеке. Всей командой. Предложение прозвучало искренне, но оно было обречено с самого начала. — Нет! — почти мгновенно отреагировал Джей, и в его голосе прозвучала неожиданная, ревнивая резкость. Он притянул Чонвона ближе к себе, наклонился к его уху и прошептал, но, увы, не рассчитал громкость в тишине, воцарившейся после слов Чонвона. Шёпот прозвучал на удивление отчётливо для всех: — Вонни, мы же договорились заниматься в библиотеке наедине. Только мы вдвоём. Наступила секундная, оглушительная тишина, а затем Рики фыркнул так громко, что, казалось, эхо разнеслось по всему спортзалу. — Ой, блядь! — воскликнул он, закатывая глаза с преувеличенным драматизмом. — Не так уж вы нам и нужны, придурки! Можете хоть сейчас начать целоваться, к чему эти смущённые шёпоты и фальшивый стыд? Щёки Чонвона моментально залились ярким румянцем. Он потупил взгляд, но уголки его губ дрогнули в смущённой улыбке. — Эй… — тихо, но с лёгким упрёком произнёс он, толкая Джея локтем в бок, но тот лишь обнял его ещё крепче, не обращая внимания на насмешки Рики. — Рики, хватит, — мягко, но твёрдо вмешался Сону. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Джея с пониманием. — Пусть они сами готовятся. Джею, похоже, и правда не хватает таких… уединённых моментов. — В его голосе прозвучала лёгкая, дружеская ирония, но без злобы. Джей поймал его взгляд и мысленно послал ему воздушный поцелуй благодарности. «Ты мой спаситель», — говорил его взгляд. Но Рики, лишённый одной цели для подначек, тут же переключился, как хищник, учуявший новую добычу. Он плавно, с кошачьей грацией подкрался к Сону и обвил его шею рукой. — Тогда ты поможешь мне, лисёнок. Станешь моим личным репетитором по… ну, по всему, что я пропустил. А это много. — Нет, — Сону тут же выскользнул из его захвата, отступая на шаг. На его лице была написана искренняя, почти паническая решимость. — Я категорически отказываюсь. Мне не нужны ебанутые ученики, которые вместо учёбы будут рисовать карикатуры на профессоров в учебниках. Спасибо, нет. В этот момент в разговор впрыгнул Джейк, его глаза сияли энтузиазмом. — Я тоже хочу присоединиться! К подготовке! Можно? Сону обернулся к нему, и его решимость дала трещину. Он посмотрел на Джейка — на его открытое, ожидающее лицо, на большие, честные глаза, полные надежды. Эти знаменитые «щенячьи глаза» Джейка были оружием массового поражения, против которого не мог устоять даже циник Сону. Он открыл рот, чтобы отказать, но слова застряли в горле. Рики, мгновенно уловив слабину, торжествующе хлопнул в ладоши. — Отлично! Тогда решено! Нашим учителем и наставником на этой сложной учебной тропе будет уважаемый Сону! А мы с Джейком — его верные, хоть и, возможно, слегка… проблемные, ученики. Ведь так, Джейки? — Он бросил многозначительный взгляд на Джейка, явно ища у него поддержки в этом безумном предприятии. Джейк, поймав этот взгляд, засиял ещё ярче и энергично закивал. — Да! Конечно! Я буду очень стараться, Сону! Обещаю! Сону стоял, глядя на эту парочку — на хитрого, как лиса, Рики и на наивного, как щенок, Джейка. На его лице боролись отчаяние и неизбежность. Он вздохнул, такой глубокий и полный страдания, что, казалось, вышел из самых глубин его души. Он понимал, что только что подписал себе приговор. Но под каким предлогом он мог отказать Джейку и выдержать последующие дни подколок от Рики за свою «жестокость»? — Чёрт побери… — пробормотал он себе под нос. — Ладно. Но при первом же дурацком вопросе или рисунке на полях — вы оба летите к чертям. Понятно? — И хотя его слова звучали грозно, в его глазах уже читалось смиренное принятие своей судьбы. Вечера в библиотеке явно станут… интересными. — Тогда мы с Сонхуном, — объявил Хисын, и его голос, ровный и бесстрастный, прозвучал как приговор. Он и так стоял неприлично близко, но после этих слов его рука, до этого лежавшая на плече, скользнула вниз и обхватила запястье Сонхуна, властно и не оставляя места для возражений. Он притянул его ещё на полшага ближе, сократив и без того минимальную дистанцию почти до нуля. Сонхун застыл, его мозг отказывался обрабатывать информацию. «Мы с Сонхуном» — что это значило? Пара для чего? Для подготовки? Но Хисын же только что заявил, что сдаст и так! — Раз у всех есть пары, — продолжил Хисын, словно комментируя погоду, — все решено. И, не дав Сонхуну ни секунды, чтобы перевести дух или задать вопрос, он развернулся и, не отпуская его запястья, уверенно повёл в сторону раздевалки. Его движения были плавными и непререкаемыми, будто он просто уводил с собой свою собственность, о которой уже всё давно решил. — Что? Постой! — наконец вырвалось у Сонхуна, когда он, спотыкаясь, засеменил следом. Он попытался вырвать руку, но захват был твёрдым, хотя и не причинял боли — это было скорее удержание, чем похищение. Он оглянулся через плечо, его глаза в панике искали поддержки у Джейка. Но его лучший друг лишь стоял на месте, скрестив руки на груди. На его лице расцвела хитрая, понимающая улыбка, полная намёка. Он даже подмигнул, словно говоря: «Плыви по течению, приятель. Сопротивляться бесполезно». И Сонхун, с одной стороны смущённый и сбитый с толку, с другой — странно покорный этой внезапной решимости Хисына, позволил себя увести. Он шёл рядом, чувствуя тепло пальцев, сжимающих его запястье, и осознавая, что «пара», которую для них только что определили, явно выходила за рамки простой подготовки к экзамену. Это было что-то другое. Что-то, от чего у него замирало сердце и по спине бежали мурашки — от страха, любопытства или чего-то третьего, что он пока боялся назвать. Хисын толкнул дверь раздевалки, пропустил Сонхуна вперёд и закрыл её за ними с тихим, но решительным щелчком. Гул голосов с площадки мгновенно стих, сменившись камерной, слегка эховой тишиной. Он отпустил запястье Сонхуна, но пространство между ними казалось сжатым, насыщенным. — Когда начнём? — спросил Хисын, его голос звучал в полумраке приглушённо, но от этого только весомее. Сонхун отступил на шаг, его спина почти коснулась холодных шкафчиков. Он опустил взгляд, сосредоточившись на узоре на кафельном полу. — Зачем спешить? — пробормотал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Думаю, я смогу подготовиться и без… помощи. — Последнее слово он произнёс почти шёпотом, чувствуя странную вину за этот отказ, будто нарушал какое-то негласное правило. Хисын не ответил сразу. Он сделал медленный, бесшумный шаг вперёд, сокращая дистанцию, которую Сонхун только что создал. Его тень накрыла парня. — Почему? — спросил он мягко, но в его интонации не было вопроса — был анализ. — Разве не будет эффективнее готовиться вдвоём? Объяснять друг другу сложные темы, проверять? Приближение было почти физически ощутимым. Сонхун заставил себя поднять глаза и встретиться с этим пронизывающим, тёмным взглядом. — Для меня… удобнее готовиться одному, — выдохнул он, стараясь звучать твёрже. — Так я лучше концентрируюсь. Их взгляды скрестились в тишине. Хисын изучал его лицо, будто читая скрытый текст за этими словами. Потом его взгляд смягчился, но не стал менее интенсивным. — Тогда я буду сидеть тихо рядом с тобой, — произнёс он, и это прозвучало не как просьба, а как констатация факта, нового, изменённого плана. — Просто буду присутствовать. Ты будешь готовиться, а я… буду просто там. Согласен? И прежде чем Сонхун успел что-то сказать, Хисын снова взял его руку — на этот раз не за запястье, а просто поднял её. Его длинные, изящные пальцы мягко обвили костяшки Сонхуна, начав медленно, почти задумчиво, гладить их подушечками больших пальцев. Это был странный, интимный и совершенно неожиданный жест, лишённый агрессии, но полный невероятной сосредоточенности. Сонхун почувствовал, как по его руке разливается волна тепла, противоречащая прохладе раздевалки. Он снова опустил взгляд, на этот раз на их соединённые руки, на то, как медовые пальцы Хисына переплетаются с его белоснежными. — Ну… — голос его дрогнул. — Если ты так хочешь… то ладно. — Где будем готовиться? — спросил Хисын, его пальцы всё так же медленно водили по костяшкам Сонхуна, как будто тактильно обдумывая варианты. — Библиотека? Антикафе? Или может, у меня дома? При последних словах Сонхун невольно поднял глаза, его брови взлетели вверх. «Твой дом?» — мысль пронеслась с оттенком суеверного страха. Это звучало как приглашение хищника в свою логово — заманчиво, опасно и невероятно интимно. Хисын уловил его реакцию. Его взгляд стал чуть более пристальным, но голос сохранил ту же ровную, нейтральную интонацию. — Да. Если тебе там будет комфортно, конечно. Он сделал небольшую паузу, как бы давая Сонхуну осознать масштаб предложения, а затем добавил, с лёгким, едва уловимым пожиманием плеч: — Мне, в принципе, без разницы. Сонхун почувствовал, как внутри него борются инстинкты. Одна часть кричала, что это ловушка, что идти в его дом — значит ступить на территорию, с которой может не быть возврата. Другая часть, та самая, что замирала от его близости, шептала о любопытстве, о желании увидеть его в его естественной среде, без посторонних глаз. Разум, однако, взял верх. Вернее, привычка к безопасности. — Лучше… в библиотеке, — выдохнул он, наконец выдернув руку из его захвата, но не отступая. — Там атмосфера помогает концентрироваться. И меньше…отвлекающих факторов. — Он не стал уточнять, какие именно «факторы» он имел в виду. Хисын кивнул, один раз, коротко и чётко. — Хорошо. Как скажешь. — Его голос снова стал бесстрастным. Он отступил на шаг, восстанавливая ту самую дистанцию, которую только что так настойчиво нарушал. — Библиотека, значит. В среду, после последней пары. Я позвоню.

***

Вот они и сидят на втором этаже национальной библиотеки, у дальнего столика, который, кажется, Хисын выбрал не случайно. За их спинами — лишь ряды книжных полок, уходящих в полумрак, а перед ними — панорамные окна, за которыми медленно гаснет осенний день. Сонхун, стиснув зубы, пытается вникнуть в конспекты по истории искусств, но его внимание раз за разом ускользает, как песок сквозь пальцы. Он уже почти привык к этому тихому присутствию рядом. Почти. Хисын погружён в свой ноутбук. На экране — запись лекции какого-то седовласого профессора с умными, живыми глазами. В ушах у него наушники, чтобы звук не мешал Сонхуну. Он сидит с идеально прямой спиной, его профиль резок и красив в падающем свете. Но его левая рука лежит на столе. И время от времени, будто следуя какому-то внутреннему, неотменимому ритуалу, она приходит в движение. Он не смотрит на Сонхуна. Он даже не отрывает взгляда от экрана. Но его пальцы находят руку Сонхуна, лежащую рядом с учебником. Сначала это просто лёгкое, мимолётное касание тыльной стороны ладони — проверка, напоминание: «Я здесь». Потом, чуть позже, он начинает медленно, почти задумчиво, гладить его кожу большим пальцем, проводя по выступающим сухожилиям. А ещё через полчаса, словно невзначай, его пальцы осторожно переплетаются с пальцами Сонхуна, на секунду сжимая их, прежде чем снова отпустить. Сонхун каждый раз вздрагивает от этих прикосновений. Он смотрит на их сплетённые или касающиеся руки, и в его голове звучит одна и та же мысль: «Мы будто похожи на гребанных влюблённых парочек». И если бы кто-то посторонний, проходя мимо, спросил бы: «Вы пара?» — он уверен, лицо Хисына даже бы не дрогнуло. Тот, кажется, готов был бы не отрицать. Вообще. В этом была вся его суть — делать то, что хочет, и не заботиться о том, как это выглядит со стороны. И самое страшное, самое постыдное и самое сладкое открытие пришло к Сонхуну уже несколько недель назад: ему это нравится. Ему нравится это тихое, настойчивое касание, которое говорит больше, чем любые слова. Нравится забота, которая выражается не в громких фразах, а в налитом вовремя стакане воды, в отодвинутой книге, в том, что Хисын всегда выбирает самое тихое и уединённое место, будто создавая для них кокон. Нравится это полное, почти гипнотическое внимание, которое он чувствует на себе, даже когда тот смотрит в ноутбук. Сонхун давно понял, что начинает чувствовать к Хисыну. Это не просто благодарность или симпатия. Это что-то глубже, что-то тёплое и тревожное, что пускает корни где-то в самой глубине его существа и медленно, неотвратимо прорастает наружу. Это желание видеть его, слышать его голос, чувствовать его прикосновения. Это странное спокойствие в его присутствии и хаос в его отсутствие. Но что-то внутри него — гордое, рациональное, испуганное — отчаянно сопротивляется. Оно не хочет признавать это. Потому что признать — значит сделать это реальным. Значит открыться для возможной боли, для насмешек, для непонимания. Значит дать Хисыну ещё больше власти над собой, а он и так уже почти растворился в его воле. И потому Сонхун снова и снова опускает взгляд на страницы учебника, делая вид, что ничего не происходит, что его сердце не бьётся чаще от каждого мимолётного прикосновения, и что эта тихая, странная близость за библиотечным столиком не значит для него абсолютно всё. Часы текли незаметно, и Сонхун, к собственному удивлению, успев разобрать внушительный кусок материала, наконец оторвался от книги. Он выпрямил затекшую спину с глухим стоном и, сидя на стуле, поднял руки высоко над головой, потягиваясь. Позвоночник мягко хрустнул, снимая напряжение. Это движение привлекло внимание Хисына. Он оторвал взгляд от экрана с лекцией пожилого профессора и перевёл его на Сонхуна. Его глаза скользнули по вытянутым рукам, по изгибу шеи, и задержались на лице парня. — Устал? — спросил он, его голос прозвучал тише, чем обычно, адаптируясь к библиотечной тишине. — Да, немного, — признался Сонхун, опуская руки и слегка вращая плечами. — Но надо закончить эту главу. — Не хочешь перекусить? — предложил Хисын, и его рука, почти сама собой, потянулась к нему. Он не коснулся его плеча, а дотронулся до волос на затылке. Его длинные пальцы медленно, почти медитативно, начали водить по коротким, мягким прядям, закручивая их на кончиках. Прикосновение было настолько естественным и привычным, что Сонхун даже не вздрогнул. — До магазина далеко, да и вокруг одни офисные здания, никаких кафешек, — отмахнулся Сонхун, хотя идея еды казалась заманчивой. — Лучше сходить, когда закончим. Но едва он договорил, как тишину между ними нарушил громкий, предательский звук — долгое, жалобное урчание, доносящееся из глубины его живота. Звук был настолько громким и неожиданным в этой тишине, что Сонхун смущённо покраснел. Хисын замер. Его пальцы в волосах Сонхуна остановились. Он удивлённо, почти с научным интересом, посмотрел на него, а затем — туда, откуда донёсся звук. Для него, чей организм не имел такие примитивные, громкие сигналы голода, это было странно и… критично. Его собственный голод был тихим, изощрённым чудовищем, меняющим цвет глаз и обостряющим черты лица, требующим не бутерброда, а иной, более тёплой и живой субстанции. Поэтому этот простой, человеческий рокот желудка Сонхуна он воспринял со всей серьёзностью, как сигнал тревоги. — Тогда ты оставайся, — сказал Хисын, и в его голосе прозвучала та самая, не допускающая возражений твёрдость. Он потрепал его по волосам, уже почти как по голове щенка, и встал. — Я принесу. — Да брось, Хисын, не стоит! — поспешно запротестовал Сонхун. Ему было неловко — старший, который и так уделяет ему столько внимания, теперь побежит по его прихоти. Даже если это была не прихоть, а насущная потребность. — Стоит, — парировал Хисын, и на его обычно бесстрастном лице мелькнула лёгкая, почти невидимая улыбка. — А то твой живот устроит нам сольный концерт на весь день. Я не уверен, что библиотечные правила это одобряют. — Эй! — Сонхун фыркнул, но сам не удержался от улыбки, чувствуя, как смущение понемногу рассеивается. — Это не так уж и громко! Но Хисын уже не слушал оправданий. Он ещё раз, быстро и нежно, провёл ладонью по его волосам — жест, уже ставший привычным, знаком одобрения и… собственности, — и развернулся, бесшумно скрывшись между книжных стеллажей в поисках того, что могло бы утолить самый обычный, но очень важный для него человеческий голод. Сонхун остался один за широким деревянным столом. Второй этаж библиотеки погрузился в почти церковную тишину, нарушаемую лишь далёким гулом системы вентиляции. Тишина была настолько плотной, что ему казалось, будто он слышит собственное сердцебиение — гулкий, ровный стук в груди, отмеряющий время до возвращения Хисына. Он облокотился на стол, подперев подбородок ладонями, и уставился в панорамное окно. За стеклом медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в пепельно-синие тона. В стекле слабо отражалось его собственное задумчивое лицо. Хисын такой заботливый, — пронеслось у него в голове. Это была простая, неоспоримая истина. Но за ней тут же вползло сомнение: А может, он просто такой со всеми? Может, мне не стоит это преувеличивать? Он перебрал в памяти все их встречи. Хисын с другими — с Джеем, Рики, даже с Чонвоном — всегда сохранял ту самую, ледяную, почтительную дистанцию. Он мог кивнуть, ответить на вопрос, даже улыбнуться своей холодной, недолгой улыбкой. Но прикосновений… этих странных, настойчивых, интимных прикосновений — к руке, к волосам — не было ни с кем. Только с ним. Это был факт, который невозможно было игнорировать. Может, он и правда мною интересуется? — мысль была одновременно пугающей и пьяняще сладкой. Но тут же нахлынула волна растерянности. Сонхун мог разобраться в сложной формуле, понять запутанный исторический процесс, но в этом — в области чувств, привязанностей, намёков — он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Любовь, отношения, романтика — всё это было для него чужим, незнакомым языком. Его никогда не тянуло к сентиментальным фильмам или романам о любви. Он не влюблялся — школьные симпатии казались ему глупыми и надуманными, а в университете он был слишком погружён в учёбу и свою небольшую компанию, чтобы обращать внимание на кого-то ещё. О нём, насколько он помнил, тоже никто не ухаживал. Даже с Джейком, своим лучшим другом, они никогда не говорили на такие темы. Их разговоры вращались вокруг учёбы, планов на будущее, игр, глупых шуток — но никогда вокруг чувств, симпатий, влечения. В их возрасте это было, пожалуй, странно, но так сложилось. И теперь, столкнувшись с этой непонятной, магнетической силой, исходящей от Хисына, Сонхун понял: ему нужен гид. Переводчик с этого странного языка жестов, взглядов и тишины. И он знал, к кому обратиться. К тем, чьи отношения были для него одновременно загадкой и самым очевидным примером… чего-то настоящего. К Джею и Чонвону. Они знали Хисына дольше, они сами были частью этой сложной, скрытной компании. Они должны что-то понимать. Как-нибудь спрошу у них совет, — решил он про себя, чувствуя одновременно и облегчение от наличия плана, и новую порцию смущения от того, что ему придётся это сделать. Он вздохнул, и его дыхание запятнало холодное стекло окна. В отражении на мгновение появилось размытое пятно, скрывшее его собственное нерешительное лицо. Ему оставалось только ждать и собираться с духом для самого неловкого разговора в его жизни. Он быстро отогнал сомнения и решил не сидеть сложа руки, дожидаясь возвращения Хисына. Лучшее, что он мог сделать — погрузиться в учёбу ещё глубже, чтобы закончить поскорее. Он снова склонился над конспектами, стараясь сосредоточиться на строках текста, а не на тикающих в голове вопросах. И так, увлечённый, он даже не услышал бесшумных шагов по ковровой дорожке. Только тихий, знакомый голос прямо за его спиной заставил его вздрогнуть и обернуться. — Отдохнул бы хоть, — произнёс Хисын. Он стоял, держа в руках два увесистых бумажных пакета. Как ему удалось пронести всё это в библиотеку и пройти мимо бдительных библиотекарей — было загадкой, но для Хисына, казалось, не существовало правил, которые он не мог бы обойти, если того хотел. Не дожидаясь ответа, он поставил пакеты на свободный край стола и начал распаковывать их с методичной аккуратностью. И тут Сонхуна ждал настоящий сюрприз. На столе появилось не просто что-то съедобное, а целый пир. Самгёпсаль с дымящимся рисом и хрустящим кимчи, порция тирамису в отдельной коробочке и две напитки — классическая кола и двойной латте с шоколадным сиропом. Глаза Сонхуна округлились. Он узнал всё. Это были его любимые блюда, те самые, о которых он как-то вскользь упоминал в разговорах недели две назад. Тогда Хисын расспрашивал его о разных мелочах — о еде, музыке, о том, какая погода ему нравится больше. Сонхун отвечал, не придавая значения, считая это просто странной, но безобидной беседой. Он и подумать не мог, что каждый его ответ где-то там, в голове Хисына, аккуратно раскладывался по полочкам, как драгоценные улики, чтобы однажды предстать вот так — в виде идеального, подобранного специально для него ужина. Запах жареного мяса и специй заполнил пространство вокруг, и Сонхун почувствовал, как у него буквально текут слюнки. Его желудок отозвался новым, уже нетерпеливым урчанием. — Сперва поешь, — сказал Хисын, его голос звучал не как приказ, а как констатация самого разумного решения. Он протянул Сонхуну палочки, аккуратно разъединённые, и пачку бумажных салфеток. — Закончишь попозже. И в этом простом жесте — в умении слушать и запоминать, в этой тихой, но абсолютной заботе, которая не спрашивала разрешения, а просто действовала, — было что-то такое, что заставило сердце Сонхуна сжаться от нового, тёплого и пугающего чувства. Это было больше, чем просто ухаживание. Это было… знание. Глубокое, личное знание о нём. И Сонхун, принимая палочки, понял, что сопротивляться этому уже не просто глупо — невозможно. — Я не ожидал…Спасибо— пробормотал Сонхун, глядя на пиршество перед собой, его голос дрогнул от чего-то большего, чем просто голод. Он уже готовился к этому неожиданному ужину, но потом заметил, что Хисын тянется к своим наушникам, чтобы снова погрузиться в лекцию. — А ты не будешь кушать? — спросил он, и в его вопросе прозвучала лёгкая, но заметная обида. Хисын отвёл руку от наушников и повернул к нему голову. — Нет, я сыт. По дороге перекусил. Этот ответ почему-то расстроил Сонхуна сильнее, чем он ожидал. Он надул губы — непроизвольный, почти детский жест. — Это некрасиво, вообще-то. Мог бы со мной поесть. Мне теперь неловко одному всё это уплетать. Хисын замер, глядя на него. И тогда на его обычно бесстрастном лице появилось выражение — не улыбка, а что-то более мягкое, тёплое и совершенно поразительное. В его тёмных глазах вспыхнула искра чистой, беззлобной нежности. «Милашка», — пронеслось у него в голове при виде этих надутых губ и обиженного взгляда. — Прости, — сказал он, и его голос приобрёл непривычно мягкие, почти ласковые нотки. — В следующий раз обязательно поедим вместе. Обещаю. Он сделал паузу, его взгляд стал изучающим. — И почему тебе неловко? Сонхун покраснел и отвёл глаза к коробке с самгёпсалем. — Просто… всё это так странно. — Ничего странного, — Хисын покачал головой, и его тон стал таким, каким говорят с капризным, но любимым ребёнком, стараясь утешить простой логикой. — Я просто угощаю своего младшенького ужином. В знак благодарности за то, что согласился со мной позаниматься. Всё честно. Верно? Логика была железной и совершенно не отражала той сложной паутины чувств, что вилась между ними. Но Сонхун, пойманный в ловушку этого спокойного тона и тёплого взгляда, не смог ей противостоять. Он слабо кивнул. — Верно… — прошептал он, а затем, уже чуть громче, добавил: — Ещё раз Спасибо, Хисын. На губах Хисына снова появилась та самая, редкая, но от этого ещё более ценная улыбка. Она была маленькой, но достигла своих глаз, смягчив их до неузнаваемости. — Приятного аппетита, — сказал он тихо и, повернувшись, снова надел наушники, вернувшись к своему подкасту. Но для Хисына этот день принёс не просто наблюдение. В тишине под монотонным голосом профессора в наушниках зародилось новое, тихое и почти безумное решение. Оно пришло в тот самый момент, когда он увидел, как надулись губы Сонхуна и в его глазах мелькнула тень настоящей, детской обиды: «Мне теперь неловко одному всё это уплетать». Хисын соврал. Он не «перекусил по дороге». Мысль о человеческой пище вызывала в нём глубинное, физиологическое отвращение. Для его утончённых, вампирских рецепторов она была не просто безвкусной — она была противной, как прах и горелая глина, её текстура казалась грубой и бессмысленной, а запах — назойливым и пустым. Его плоть и кровь жаждали совсем иного, тёплого, живого нектара. Но признаться в этом он не мог. Не мог объяснить, что его «сытость» — это не результат лёгкого перекуса, а состояние, совершенно отличное от человеческого. Но вид расстроенного Сонхуна заставил его задуматься. Зачем создавать эти неловкие ситуации? Зачем врать о таких пустяках, если можно просто… научиться? Это ведь не вопрос выживания, а просто социальный навык. Как умение поддерживать светскую беседу или пользоваться новым приложением. Немного странно, конечно, но не трагично. Так у Хисына появилась новая, сугубо практическая цель: приучить себя к человеческой еде. Хотя бы к самым базовым вещам. Чтобы в следующий раз, когда Сонхун захочет вместе пообедать, он мог просто сесть и поесть с ним, не придумывая отговорок. Чтобы разделить этот простой, но важный для людей ритуал. Не из-за какой-то вселенской тоски, а просто для удобства и чтобы не видеть этих надутых губ. Он мысленно начал строить план. Начать с малого. С чего-то сладкого, может быть? Шоколад, фрукты… Их вкусы хоть отдалённо могли быть приятны. Потом перейти к чему-то более сложному. Это будет болезненно. Его тело будет протестовать, желудок — отвергать чуждую ему субстанцию. Это будет похоже на попытку приучить хищника к траве. Но каждый раз, когда его будет тошнить или когда отвращение станет невыносимым, он будет вспоминать эти надутые губы и обиженный взгляд. Он будет представлять себе будущее: общий ужин, смех, палочки в его собственных, неумелых руках, и лицо Сонхуна, сияющее оттого, что они делят не просто время, а и вкус, и опыт. Эта картина стала для него новой, странной формой голода — голода по близости, которая требовала жертв даже от его нечеловеческой природы. Он отвёл взгляд на экран, но его мысли были далеко. Он поклялся себе, в тишине собственного бессмертного сердца, что преодолеет это. Ради возможности однажды сказать: «Да, давай поедим вместе. Я тоже голоден». И чтобы эти слова не были ложью. Но, как выяснилось, миссия оказалась не такой уж простой. Следующие несколько дней Хисын пытался тренироваться втайне, но в их тесном кругу секретов не бывало. Однажды Рики и Джей застали его на кухне за жалкой, но сосредоточенной попыткой съесть дольку яблока. Это было зрелище. Хисын, обычно безупречный и невозмутимый, сидел с видом учёного, разбирающего сложнейший код, и медленно подносил кусочек фрукта ко рту. Его лицо при этом было искажено таким глубоким, сосредоточенным отвращением, будто ему предлагали съесть живого таракана, а не сладкий фрукт. Рики, завидев эту картину, зашёлся таким звонким, истерическим смехом, что, казалось, запасся им на три года вперёд. Он даже прислонился к дверному косяку, давясь от хохота. — Бля-я-ядь, Хисын! — выдохнул он сквозь слёзы. — Что ты делаешь? Выглядишь так, будто тебя пытают! Завязывай с этим мазохизмом! Хисын медленно повернул к нему голову. В его глазах, обычно тёмных и спокойных, бушевал ураган раздражения и смертельной обиды. — Закрой рот, Рики, — прошипел он так тихо и опасно, что смех у того на миг застрял в горле. — Пока я тебе его не оторвал насовсем. Но Рики был не из робкого десятка и, отдышавшись, продолжил хихикать уже тише. Джей же просто стоял рядом, качая головой с видом глубокого сожаления и удивления. — Дружище, — с искренним сочувствием произнёс он. — Ты реально сошёл с ума. Зачем тебе это? Что за внезапная любовь к фруктам? Неужто врач посоветовал витаминчиков поднять? — Слишком много болтаете, — сквозь зубы процедил Хисын, глядя на них ледяным взглядом, который обычно заставлял людей отводить глаза. Но эти двое были ему не просто людьми. Рики и Джей обменялись понимающими взглядами и, не испугавшись, подсели к столу напротив него. Рики даже развалился на стуле с непринуждённым видом. — Лучше скажи нам, что ты задумал, — предложил Джей, его тон был спокойным, но в глазах читался искренний интерес. — Обычно ты даже бровью не ведёшь, когда Рики трескает свой куриный сэндвич. А тут вдруг яблоки… — Просто захотел повторить за мной, что тут сложного? — с наигранной невинностью вставил Рики, его губы растянулись в широкой ухмылке. — Хочешь, научу, как правильно держать бутерброд, чтобы не испачкаться? — Блядь, я реально сейчас убью тебя, — голос Хисына прозвучал тихо, но с такой плоской, абсолютной уверенностью в своей способности это сделать, что улыбка у Рики на миг сползла. — Ладно, ладно! — поспешно поднял руки Рики, делая серьёзное лицо, хотя его глаза всё ещё кричали о подавляемом веселье. — Успокойся, господин Ли. Говори в чём дело? Может, мы поможем? Или хотя бы посмеёмся правильно, а не как идиоты. Он посмотрел на Хисына выжидающе, а Джей кивнул в знак поддержки, отложив в сторону шутки. Они оба знали, что за таким абсурдным поведением их обычно невозмутимого друга стоит что-то важное. Или, по крайней мере, очень для него значимое. — Просто хочу поесть вместе с Сонхуном, — выдавил Хисын, и его лицо при этом было настолько серьёзным и сосредоточенным, словно он объявлял о плане по захвату мира, а не о банальном совместном ужине. Наступила секундная, оглушительная тишина. Рики и Джей замерли, переваривая сказанное. Потом их взгляды встретились. В глазах Рики вспыхнули огоньки чистейшего, неудержимого восторга, а Джей просто медленно, с полным пониманием, закрыл лицо ладонью. И затем они рассмеялись. Не просто хихикнули, а закатились таким оглушительным, раскатистым хохотом, что, казалось, содрогнулись стены пентхауса. Рики упал на стол, хватая себя за живот, а Джей, задыхаясь, покачивал головой. — Пизде-е-е-ец! — выдохнул Рики сквозь слёзы. — С каких это пор Ли Хисын, самый холодный, самый безразличный ко всему земному вампир в нашей тусовке, так озаботился такой… такой гениально человеческой мелочью?! — Он ударил кулаком по столу, не в силах сдержать новый приступ смеха. — Совместный ужин, — прохрипел Джей, вытирая глаза. — Ты серьёзно изводишь себя этой дрянью ради возможности… посидеть за одним столом и поковыряться вилкой в салате? Хисын, ты… ты безнадёжен. Хисын сидел, абсолютно неподвижный, и смотрел на них. Его лицо было каменной маской, но по едва заметному подрагиванию мышцы на скуле было ясно: он уже тысячу раз пожалел, что открыл рот. Их смех резал его уши, был грубым, нелепым и абсолютно не соответствующим важности его миссии. Он медленно поднялся. Его движение было плавным и смертельно тихим, и смех двух друзей понемногу стих, сменившись настороженным интересом. — Вы закончили? — спросил Хисын, и его голос был таким ледяным, что в воздухе, казалось, заплясали инеинки. Рики, всё ещё давясь остатками смеха, поднял руки в жесте капитуляции. — Ладно, ладно, прости. Просто… боже, это так мило. Трогательно до слёз. Честно. Хисын лишь молча отвернулся к окну, но его молчание было красноречивее любого признания. А Рики и Джей уже обменивались новыми, восторженными взглядами — история принимала слишком уж интересный оборот. — Да, согласен. Это чертовски мило, — кивнул Джей, уже успокоившись, но в его глазах всё ещё светилась тёплая усмешка и что-то другое, — Но, Хисын… — его голос стал серьёзнее. — Ты правда так серьёзен по отношению к Сонхуну? Вы же знакомы всего несколько месяцев. И твои родители не будут против твоего… союза с человеком? — Он сделал паузу, а затем выпалил самое главное: — А как Сонхун примет твою настоящую сущность? Ты ему рассказал? Вопросы висели в воздухе, тяжёлые и неудобные. Даже Рики, обычно такой легкомысленный, нахмурился, понимая, что Джей затронул слишком глубокие темы. — Джей… — начал он тихо, но замолчал, понимая, что эти вопросы всё равно рано или поздно надо было задать. Хисын не ответил сразу. Он перевёл взгляд с них на тарелку с недоеденными яблоками. Его лицо, обычно такое бесстрастное, отражало целую бурю мыслей. Он долго молчал, перебирая варианты, взвешивая слова. — Честно, — наконец произнёс он, и его голос звучал глухо, но с неожиданной для него откровенностью, — мне плевать на родителей. Что они думают, что они попытаются сделать… Я уже достаточно взрослый, чтобы принимать свои решения и жить с последствиями. — В его тоне сквозила привычная, холодная уверенность аристократа, привыкшего к собственной автономии. Он сделал паузу, и его взгляд стал более неопределённым. — А про Сонхуна… — он замолчал снова, и в этот раз пауза была долгой и тяжёлой. — Я точно ничего не могу сказать. Мне он… реально нравится. — Признание далось ему нелегко, слова прозвучали сдавленно. — Но наше происхождение… Он не договорил, просто развёл руками в бессильном жесте. Это было самое честное признание, на которое он был сейчас способен. Он знал свои чувства — странные, новые, навязчивые. Но он понятия не имел, выдержат ли они испытание правдой. Как рассказать человеку, выросшему в мире солнечного света и простых истин, что ты — нечто иное? Что твоя «настоящая сущность» — это не просто эксцентричность богатого наследника, а нечто древнее, тёмное и пугающее? Хисын смотрел на яблоки, и в его глазах читалась редкая для него неуверенность. Он привык контролировать всё, но тут он столкнулся с чем-то, что не поддавалось контролю: с собственным сердцем и с возможной реакцией другого человека. И эта неизвестность пугала его куда больше, чем гнев родителей или насмешки друзей. — Я понимаю тебя, Хисын, — тихо сказал Джей, его голос потерял насмешливый оттенок и стал мягким, почти отцовским. — Но думаю, если ты будешь тянуть, то будет только хуже. Он сделал паузу, глядя прямо в глаза Хисыну. — Что ты сделаешь, если тот откажется, а ты уже привязался к нему? Как ты поступишь? Он пододвинулся ближе, опершись локтями о стол. — Люди — это не вампиры, Хисын. Они эмоциональные, ранимые… и слабые. В хорошем смысле. Они живут быстро и чувствуют остро. Если ты реально желаешь счастья Сонхуну, а не просто хочешь, чтобы он был рядом… то, по-моему, тебе стоит просто сказать ему правду. Хисын смотрел на него, и в его глазах бушевала внутренняя борьба. Джей говорил так легко, так уверенно. — Тебе легко об этом говорить, Джей, — наконец вырвалось у него, и в голосе прозвучала редкая, горькая нотка. — Сонхун — это не всепонимающий Чонвон, который принял тебя со всеми твоими особенностями сразу. Ты так говоришь, потому что у тебя не было такой проблемы. Ты уверен, что у меня всё сложится так же. Он замолчал, собираясь с мыслями, и продолжил уже тише, но с большей силой: — Но как ты сам сказал… люди — очень сложные существа. Они не идентичны. Чонвон принял тебя. А что, если Сонхун… не примет? Что, если он испугается? Отшатнётся? Посмотрит на меня так, как будто я чудовище? — Его голос дрогнул на последнем слове, выдавая глубину этого страха. — Ты говоришь о его счастье. А если правда станет причиной его несчастья? Его страха? Я… я не хочу быть для него тем, кого нужно бояться. Хисын встал. Его движение было резким, отрезающим, как лезвие. Он не сказал больше ни слова, просто развернулся и вышел из кухни, оставив за собой звенящую тишину и запах недоеденного яблока. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Джей и Рики сидели за столом, глядя в ту сторону, где только что исчез их друг. Весёлая, насмешливая атмосфера улетучилась, сменившись тяжёлым, тревожным молчанием. — Бля, — наконец выдохнул Рики, потирая лицо ладонями. Его обычно оживлённые глаза были серьёзными. — Что будем делать? Джей молчал несколько секунд, глядя на дверь. Потом он медленно покачал головой. — Я не имею ни малейшего представления. Но это… — он сделал паузу, подбирая слова, — …это до добра не доведёт. Он зациклился. А когда Хисын на чём-то зацикливается, он либо добивается своего любой ценой, либо сносит всё на своём пути. Или и то, и другое. Рики кивнул, соглашаясь. Он знал, что Джей прав. Их друг был не из тех, кто легко отступает. Но эта ситуация была другой — слишком личной, слишком хрупкой. — Эй, Джей… — Рики тихо начал, перебирая крошки от яблока на столе. — Если… если Сонхун узнает. Что Хисын…ну, ты понял. Как ты думаешь, как он отреагирует? Джей закрыл глаза, как будто пытаясь представить эту сцену. Образ Сонхуна — обычно сдержанного, но всё больше раскрывающегося в их компании — встал перед его мысленным взором. А потом он представлял ему правду. Страшную, невероятную правду. Он медленно открыл глаза. В них читалась усталость и глубокая неуверенность. — Не знаю, — повторил он, и в его голосе прозвучала непривычная для него беспомощность. — Я правда не знаю. Он не трус, это видно. Но это… это за гранью обычного опыта. Он может испугаться. Может отшатнуться. А может… — Джей задумался. — А может, попытаться понять. Но я не могу гарантировать ничего. Люди… они непредсказуемы в таких вещах. Он тяжело вздохнул, откидываясь на спинку стула. Теперь они оба понимали, что наблюдают за тикающей бомбой, у которой нет детонатора, а только хрупкая нить доверия между двумя людьми. И никто из них не знал, что произойдёт, если эта нить порвётся.