Чай и кофе Джойс Байерс

      Они оказались в той ситуации, когда не могли положиться на своих родителей, потому что это было слишком опасно, потому что родители не пустили бы их в это приключение, потому что если они узнают, то попадут под удар. Никто не хотел терять родителей.        Майк был первым, кто понял, что иногда ему не хватает мамы, её рук и понимающего взгляда. Он всегда шёл к ней за поддержкой, когда случалось что-то большее, чем он мог преодолеть сам, но это не работало, когда дело касалось Изнанки. Майку было слишком страшно, когда Оди исчезла вместе с демогорганом и он совсем не знал, куда ему деть себя.       Он ворочался в спальном мешке, стараясь согреть свои ноги, рядом уже спокойно спали Уилл, Дастин и Лукас. Они отпустили Одиннадцать легче, чем он, но всё ещё со слезами на глазах говорили о ней, Майк же старался не говорить вообще. Если разговор заворачивал в сторону демогорганов, или Изнанки, у него в горле вставал ком, не дающий высказать ни одной мысли. Потому что в каждой мысли была Одиннадцать. Этой ночью, на ночёвке у Байерсов, он не мог заснуть, потому что все его мысли были там, с ней, в школе, где она спасла его пожертвовав собой. Майк часто размышлял о том, знали ли Оди цену жизни, понимала ли она насколько это бесценный дар? Возможно — чужие жизни она ценила больше, чем свою.       Выбравшись из спального мешка, он тихо вышел из комнаты друга и, преодолев коридор, тихо прошмыгнув мимо комнаты Джойс, а за тем и Джонатана, оказался на кухне. Включив тусклый свет над столом, Майк залез в ящики, где мама Уилла хранила чай и откапал там последний пакетик ромашки. Глядя на белую тонкую бумагу, лежащую на его ладони, он взвешивал стоит ли тратить его: пакетик лежал в самой глубине полки, скорее всего про этот чай все уже давно забыли и предпочитают ему простой эрл грей, или просто кофе, но мама бы совсем не одобрила. Вдруг миссис Байерс решит выпить ромашкового чая, точно помня, что спрятала один пакетик «на потом», а Майк сейчас так безбожно его израсходует? Но по другому он вряд ли уснёт, а значит нужно всё же выбрать между чувством вины перед матерью лучшего друга и бессонной ночью. Пока он стоял, гладя на пакетик, его ноги совсем замёрзли и он инстинктивно поджал пальцы на ногах, стараясь меньше соприкасаться с полом.        Джойс наблюдала за младшим Уилером долго, облокотившись о стену коридора, она смотрела, как он ищет что-то в её полке с чаем и размышляла. Её сыну невероятно повезло с друзьями, они столкнулись с такими ужасами, с необъяснимыми вещами, но не сдались и продолжили искать, верить в то, что её сын жив. Они всего лишь дети и должны были спать по своим постелям, должны были прогуливать уроки физкультуры и играть в настольные игры, а им пришлось спасать друга из другого измерения, да что там друга, им пришлось спасать весь мир. Майк спрятал Одиннадцать, помог ей, он привёл к ним ту, что смогла указать путь к Уиллу, смогла спасти всех ценой своей жизни. Он, наверное, единственный видел в ней обычную девочку, любил её не как супергероиню. Джойс видела в этих детских прикосновениях нежную и чистую любовь, такую, которую не способны понять и осознать взрослые люди, ту, которую сами дети разучиваются испытывать. У этого мальчика было огромное сердце, в котором находилось место для всех и это трогало до глубины души. Майк верил и заразил всех остальных своей верой, а сейчас он стоял и смотрел на последний пакетик чая.        — Эй, Майк, что-то не так с пакетиком? — Джойс тихо вышла из своего укрытия и направилась к мальчику.       От неожиданности Майк подпрыгнул на месте и резко обернулся, ощущая как бешено в груди колотится сердце, Джойс стояла в проёме между коридором и кухней, с улыбкой глядя на него. Он перевёл взгляд на чай, зажатый у него в кулаке и встряхнул головой, прогоняя испуг. Это была всего лишь мама Уилла, пугаться смысла не было, у неё нет пасти с миллиардами острых зубов, да и роста от силы метр шестьдесят.        — Нет, с ним всё в порядке, просто это последний. — Мальчик всмотрелся в женское лицо, она подняла брови, ожидая продолжения. — Просто, когда я не могу уснуть мама заваривает ромашку, а у вас остался один пакетик, я подумал, что неправильно будет сделать себе чай, вдруг он ваш. Просто, он был так глубоко спрятан в полке. Простите, я не хотел вас разбудить…        Джойс осторожно подошла ближе, видя насколько взволнован Майк и забрала у него из сжатого кулака чай. Достав две кружки, она открыла крышку чайника и налила туда воду, зажгла газ и поставила его на плиту. Мальчик внимательно смотрел за тем, что она делает и это заставляло её улыбаться.        Майк следил, как женщина делает чай, он делал так всегда с мамой, это успокаивало его в особо тревожные ночи. Уверенные движения миссис Байерс были ничем не хуже, она была менее грациозной и чуть не сбила локтем кружку, когда ставила на столешницу сахарницу, но всё ещё знала, что нужно делать. Он был ошеломлён тем, как она выключила огонь под чайником за секунду до того, как раздался свист, на его поднятые брови, Джойс лишь пожала плечами.        — Мне не нравится звук, да и обычно все от него просыпаются. — Женщина насыпала себе две чайные ложки сахара и вопросительно посмотрела на мальчика, он кивнул и показал два пальца. — А что до последнего пакетика? Разделим его на двоих, хорошая мысль?        — Просто чудесная. — Честно признался Майк, улыбаясь, она взяла из полки коробку шоколадного печенья и поставила на стол, за тем переложила пакетик из его кружки в свою и тоже переставила их.        Они уселись на немного шатающиеся стулья и стали размешивать сахар, пакетик всё время закручивался вокруг ложки Джойс, от чего она смешно хмурила брови. Майк снова улыбнулся.        — Так почему ты не спишь, Майк?       Джойс оставила ложку на столе, прямо на скатерти, совершенно не волнуясь о пятнышке сладкого чая, расползающегося под ней. Майк снова удивился, это было так непохоже на его маму, это было так беспечно и по-детски, что на секунду ему показалось, что напротив него сидит такая же девчонка, как он сам, этой секунды хватило, чтобы он сознался. Его голос звучал глухо, сипло, пробиваясь сквозь ком тревоги и невыплаканных слёз, но Джойс всё равно разобрала:       — Это из-за Одиннадцать… Я скучаю по ней… — Он обхватил горячую кружку обеими ладонями и поднял глаза на Джойс. — Она умерла…        — Да, это так. — Просто согласилась Джойс, зная, что этого мальчика нельзя кормить сказками про облака, про то, что его самая дорогая девочка есть где-то там, что, возможно, она всего лишь прячется от них и от плохих людей.       — Она спасла Уилла и меня, она спасла всех нас, а я никак не смог помочь ей… — Майк почувствовал, как засвербило в носу и как зачесались глаза. Ему хотелось понять, почему она сделала это, зачем спасла его. — Я не понимаю, почему она решила, что я достоин того, чтобы пожертвовать своей жизнью?        — Потому что она любила тебя, Майк. — Джойс сделала глоток чая и снова посмотрела на ребёнка, он тёр глаза, стараясь сдержать свои слёзы. — Она спасла Уилла потому что ты этого хотел, она была благодарна тебе, ты был тем, кто спас её от плохих людей. Одиннадцать ничего не знала о мире, но точно знала, что ты её друг и знала, что друзья сделают всё друг для друга.        — Я должен был помочь ей, я бросил её! — Майк перебил её, хватаясь за голову, от резкого движения его ладоней, чашка с остатками чая завалилась на бок, расплёскивая по столу остывшую жидкость. Джойс не шелохнулась, она отставила свою кружку в сторону и взяла мальчика за мокрые от волнения ладони.        — Нет… Нет… Тот бой был не твоим, ты и так сделал слишком много для двенадцатилетнего мальчика. — Джойс встряхнула его за руки и он поднял на неё глаза полные слёз.       — Друзья не подводят друг друга, миссис Байерс. — Слёзы покатились по его щекам, падая Джойс прямо на пальцы. — Я хочу, чтобы она была жива…       — Я знаю, милый, я тоже этого хочу… — Неожиданно для них обоих он врезался в её объятия, почти сползая со стула на пол и дрожа.       — Этот демогорган был таким огромным, а она казалась рядом с ним такой маленькой, но была сильнее всех, кого я знаю… Она не должны была умирать, можно было всё изменить, можно было, я просто не успел придумать… Мне не хватило времени… Почему так?        Он захлёбывался в слезах, позволяя кому в горле растворяться с каждым словом, позволяя себе плакать на коленях мамы своего лучшего друга, потому что она была единственной взрослой, к которой он мог обратиться со своими слезами.        — Просто она любила тебя… Просто любила, Майк… — Джойс поглаживала его по спине, голове, плечам, до тех пор, пока его дыхание не стало ровным, а всхлипы не прекратились.        Майк уснул, уткнувшись красным от слёз носом в её колени, наконец справившись со своими эмоциями, потому что даже такому чуткому маленькому человеку иногда нужен рядом знающий взрослый.

***

      Боб умер. Он так отчаянно пытался стать частью этого дома, вплести себя в эти стены, в распорядок жизни, что переборщил. Он стал частью их трагедии и трагедия забрала его. Дети снова спали в своих спальных мешках, кто где, она только закончила долгие диалоги с Карен, Сью, Клаудией и Сьюзан, отпрашивая их детей на ещё одну ночёвку, потому что оставлять Уилла они наотрез отказались. И вот теперь, ощущая то, как надвигается глубокая ночь, она помешивала свой кофе, глядя на то, как он поглощает свет.       Джим сидел на диване, телевизор подсвечивал его фигуру, он смотрел повтор какого-то матча, выключив звук, чтобы не тревожить детей. Иногда его пробирала дрожь, в голове возникал отзвук крика Джойс и руки снова ощущали тяжесть её тела, сопротивляющегося, бьющегося в истерике. Потому что она не должна была допустить смерти Боба Ньюби. Хоппер обернулся, она стояла возле кухонного гарнитура и размешивала сахар в своей чашке. Её плечи были опущены, волосы заслоняли лицо и он не смог разглядеть её эмоций. Подойти было плохой идеей, Хоппер знал это, потому и не подошёл, снова обратив внимание на телевизор.       Одиннадцать притворялась спящей, потому что слишком сильно устала, чтобы спать, и ещё сильнее, чтобы волновать Хоппера. Он смотрел телевизор без звука, а она свернулась рядом с ним на диване, укрывшись какой-то кофтой Джойс. Потому что они собирались поехать домой, но почему-то не ехали. Оди была этому даже рада, потому что наличие большого количества живых родных людей рядом, заставляло её чувствовать себя лучше. Когда Джим уснул, положив подбородок на грудь, а пульт от телевизора выпал из его расслабленной ладони, девочка встала с дивана. Она плотнее завернулась в кофту, чувствуя запах, который хранила в голове весь этот год изоляции, как ниточку к заботе, и тихо прошла на кухню. Джойс всё ещё была там, над своей кружкой, всё ещё стучала ложкой по её стенкам, совсем не замечая, что кофе уже остыл.       — Джойс? — Одиннадцать коснулась её руки, захватывая пальцами рукав мягкой фланелевой пижамы. Женщина вздрогнула, отпустила ложку, быстро провела ладонями по лицу, и обернулась. Её глаза были влажными, а на губах была тёплая улыбка.       — Да, милая? — Джойс смотрела на неё так же, как смотрела на Уилла, с нежностью и какой-то особенной любовью и Оди хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. — Сделать тебе чай, или что-то перекусить?       Девочка кивнула и села за стол, она принялась следить за тем, как Джойс ставит на плиту чайник, как насыпает заварку в чашку, нарезает колбасу и сыр, как у неё дрожат руки. Оди видела, что она сдерживает очень много эмоций и не знала зачем, почему просто не позволить выйти им наружу? Девочка сама тоже держалась, хотя хотела бы расплакаться в руках Джойс и рассказать, что она нашла маму и потеряла, что теперь она никогда не сможет представить, что ей споют колыбельную и поцелуют перед сном в лоб, потому что некому это сделать.       — Мама… — Вдруг вырвалось у Оди и она в испуге подняла глаза на Джойс, женщина замерла с тарелкой бутербродов в руках, внимательно глядя на девочку. — Я нашла свою маму… Она…       Джойс прекрасно знала, что с ней, она видела это своими глазами, и боялась представить, что по этому поводу чувствует Оди. Голос девочки задрожал, надломился и она плотнее закуталась в кардиган, обнимая себя руками.       — Она там… Не живая… — Девочка закрыла глаза, разрешая слезам покатиться по щекам. — Но она и не умерла… И я… Я узнала, что меня зовут Джейн…       Джойс присела рядом с девочкой и взяла её за плечи, помогая держаться. Показывая, что вот она, здесь, рядом с ней, что ничто больше не страшно, что всё будет хорошо.       — Я так хотела, чтобы у меня была мама… Я поехала туда, сбежала, я думала, что смогу, смогу вытащить её, но… — Голос Одиннадцать сорвался в рыдание и она, как маленькая протянула свои руки к Джойс, забралась к ней на колени и спряталась в её волосах. — Я просто хотела, чтобы она обняла меня, чтобы она… Мама…       — Эй, эй, тише, я здесь, с тобой… — Джойс встала со стула, поднимая с собой Оди, девочка была лёгкой и маленькой, походить с ней по кухне, укачивая, было почти не трудно. — Я никогда не уйду, никогда тебя не оставлю…       — Но ты никогда не будешь моей мамой…       Оди почувствовала, что она просто висит на Джойс, почувствовала, как её укачивают, это было так нежно и трепетно, такого никогда не было в её жизни, никто не держал её на руках с заботой. Её относили в комнату наказаний, трясли в воздухе, но никогда не укачивали, чтобы успокоить.       Джойс хотела бы стать для Одиннадцать мамой, хотела бы восполнить всю боль, заполнить пустоту любовью и заботой, хотела бы, чтобы когда-нибудь девочка перестала мечтать о том, чего у неё не будет, потому что поняла бы, что это есть. Она бы свернула горы, сделала бы тысячи кружек чая, укачивала бы до боли в руках, только чтобы девочке стало лучше, хотя бы чуть-чуть спокойнее.       Джойс ощутила слёзы, покатившиеся по щекам слишком поздно, чтобы остановить их. Это было апогеем, пиком её боли, за себя и Боба, за бесконечные потери, за Оди, которая осталась совсем одна, за Уилла, потерявшего детство, за каждого, оказавшегося сегодня в этом доме. Даже за демопса, которого Хоппер вытащил из холодильника с час назад. Сев на стул, она продолжала укачивать Одиннадцать, но собственные слёзы даже не думали останавливаться, лишь набирая обороты, колотилось сердце, сбивалось дыхание, а в груди разрасталась дыра.       — Когда-нибудь… — Джойс сделала паузу, надеясь, что голос перестанет дрожать. — Когда ты будешь готова… Пожалуйста, назови меня мамой… Потому что… Потому что я хочу быть…       — Правда? — Одиннадцать оторвалась от неё и посмотрела прямо в заплаканные глаза. — Ты хочешь, когда-нибудь, стать моей мамой?       Джойс кивнула, потому что не могла ничего сказать, потому что душили слёзы. Одиннадцать просияла, позволила пальцам женщины вытереть её мокрые щёки, её страхи и сожаления канули и дышать стало легко.       — Уилл рассказал мне про Боба… — Девочка обхватила её лицо ладонями и коснулась своим лбом её. — Мне очень жаль, что он ушёл… Если бы я поняла, что нужна тебе раньше…       — Нет, Оди, это совершенно не твоя ответственность… — Голос Джойс был хриплым, дрожащим и уставшим, она зарылась пальцами в девичьих кудрях и позволила себе выдохнуть. — Это просто горькая случайность.       Потом они съели бутерброды, выпили свои остывшие напитки и укрыли Хоппера пледом.       — Ты хочешь поспать сегодня со мной? — Тихо, почти неслышно, спросила Джойс и получила в ответ радостный кивок.

***

      Это было ужасно, просто всепоглощающе больно и страшно, Джойс почти не стояла на ногах. Она. Убила. Джима. Она повернула ключ, взорвала машину, которая стёрла его с лица Земли. Стёрла того, кто был её якорем, единственного, на кого можно было положиться. Сжавшись в комок, она сидела на полу своей кухни и горько плакала. Где-то в её спальне, наверняка так же плакала и Одиннадцать, которую прижимал к себе Уилл, где-то там, в доме, из угла в угол ходил Джонатан, взявшись за голову, рядом с ним сидели Майк и Нэнси, прижавшись друг к другу. У Джойс не было сил на детей, не было сил, чтобы утешить кого-то из них, а они сами не шли к ней за утешением. Одиннадцать наверняка винила её во всём, считала, что смерть её отца была тем, что можно было избежать и Джойс не винила её за это. Джойс Байерс могла бы стараться лучше, могла бы сделать больше, она могла бы не отказывать ему в свидании так долго…       Макс не знала, куда ей деть себя, она не могла пойти домой, не могла смотреть в глаза отчиму, в глаза мамы. Она должна была броситься на перерез, понять, что он задумал раньше, чем он совершил это. Макс спряталась в ванной у Байерсов, но поняла, что это не лучшее место для того, кто хочет побыть один и переместилась на кухню. Сев на стул, она опустила голову на руки и позволила рыданиям вырваться наружу. Её бледная кожа покрывалась красными пятнами, от солёных слёз, из носа ручьём текли сопли. Она не любила Билли, никогда не любила, но он действительно заботился о ней, он возил её, просил быть осторожнее, искал её, если она долго не возвращалась домой. Макс казалось, что он был тем, кому до неё было дело. Таких было немного. Его образ, его глаза, всё навсегда впилось в её сознание и как только она закрывала глаза, его смерть тут же возникала в голове.        Джойс поняла, что не она не одна, только когда услышала полу крик полу стон со стороны обеденного стола. Вскинув голову, она увидела рыжую макушку и всхлипнув, крепче обняла себя за колени. Макс подняла голову и уставилась на неё невидящим взглядом. Понемногу к ней пришло осознание, что она больше не одна здесь, что не была одна с самого начала. Миссис Байерс сидела на полу, обняв свои колени и смотрела на неё красными глазами, она казалось такой маленькой и одинокой, что сердце девочки сжалось. Она внезапно вспомнила, что Хоппера они потеряли тоже, он, так же пожертвовал собой, Джойс пришлось взорвать ту штуку, а он принял свою смерть с улыбкой… Макс пробрала дрожь, она вытерла рукавом сопли и слёзы, встала со стула и подошла к женщине.       — Можно мне посидеть с вами, миссис Байерс? — Её голос был наполнен слезами и дрожью, она его совсем не узнала, но, получив рваный кивок в ответ, уселась рядом и обняла женщину за плечи.        Они сидели рядом, оперевшись друг о друга, утешаясь друг о друга. Макс уткнулась лбом в плечо Джойс и ощутила, как она положила голову ей на макушку, снова полились слёзы. Казалось, что время замерло, что никогда не существовало ничего хорошего в их жизнях, что осталось только всепоглощающее горе.       — Эй, Макс, ты хочешь чай? — Джойс вытерла слёзы, беря себя в руки.       — Я… — Девочка подняла взгляд и увидела, как в глазах женщины гаснет что-то, как внутри неё по кирпичикам выстраивается стена, о которую теперь она будет опираться, которая когда-нибудь станет несущей. — Может кофе?        — Может и кофе.        Джойс встала, отряхнула штаны, достала из ящика банку с молотым кофе и принялась за рутину. Рутина спасала, в ней была уверенность и спокойствие, потому что она точно знала, как сделать кофе, а вот как жить дальше — нет. Когда две кружки, исходящие паром и ароматом, заняли свои места, женщина поставила перед собой пепельницу, провела ладонями по уставшему лицу и достала из пачки сигарету. Огонёк зажигалки казался неправильно холодным, словно поднеси палец и ничего не будет, но она удержалась, лишь прикурила и затянулась. Сизой дым вырвался из носа, все мысли в голове стали легче, она снова обратила внимание на свою невольную собеседницу.        Макс почувствовала запах сигаретного дыма раньше, чем Джойс достала зажигалку. Её снова пробрала дрожь, а в горле встал новый ком слёз. Кажется, не было и секунды, когда Билли не курил. У него могло не быть времени, но сигареты были всегда. Она протянула дрожащие пальцы Джойс, будучи полностью уверенной, что получит отказ, но это было жизненно необходимо, почувствовать, что он снова рядом, жив, войдёт в эту дверь, пахнущий сигаретами и отругает её.        Джойс увидела протянутую руку и не успела обдумать следующий шаг — руки сами отдали девочке сигарету. Они с Хоппером всегда так делали — делили сигарету на двоих, её тело хотело, чтобы это случилось. Макс затянулась неумело, сразу в лёгкие, закашлялась, из её глаз брызнули слёзы, женщина усмехнулась, вспоминая свою первую сигарету. Она стащила её у отца и Джим показывал ей, как правильно затягиваться, это было противно, но круто, тогда сигареты не были спасением, они были — азартом. Сжимая губами, мокрый от слюны девочки, фильтр, она снова усмехнулась, руки свело судорогой, потому что она ненавидела, как Хоппер слюнявил сигареты. Сейчас она была готова позволить облизать всю оставшуюся у неё пачку.        — Набери дым в рот, потом вдохни в лёгкие. Медленно и спокойно. Потом выдохни. — Джойс закрыла глаза, пытаясь представить, что Макс не одноклассница её сына, что она не учит девочку плохим привычкам, что она просто делит с Хоппером ещё одну сигарету, одну из тысяч разделенных ими сигарет.        Девочка внимательно смотрела за женщиной и представляла, как попросила бы Билли научить её курить. Согласился бы он? Объяснил так же, или смеялся бы над ней, потому что она закашливалась? Сейчас Макс так хотела бы, чтобы они смогли стать настоящем братом и сестрой… Сигарета снова попала ей в пальцы и она затянулась так, как сказала Джойс, кашель зародился где-то в глубине лёгких, но там и остался, дым взвился к потолку, две одинокие слезы скатились по щекам.        Они сидели за столом, пили кофе, делили сигарету и ни одна из них, никогда не вспомнит об этом вечере вслух, но сохранит его в памяти, сохранит в памяти тех, кто ушёл сегодня.

***

      Дома было слишком тепло, после России казалось, что даже жарко. Её губы всё ещё хранили его поцелуи, она облизывала их, не желая расставаться со вкусом любви. Он был жив и она благодарила за это каждую секунду, потому что без него её просто не было.        Лукас сидел на стуле возле больничной кровати, Кейт Буш крутилась по кругу снова и снова, он уже выучил эту песню наизусть, казалось, что она течёт где-то в его венах, что от неё скоро начнёт тошнить, но если это значило спасение для Макс, то он послушает её ещё миллиард раз. Ему было холодно здесь, в больничной палате, в собственном теле, потому что жизни в нём было столько же, сколько в девушке, лежащей на кровати рядом. Он был там и не смог спасти её, не смог включить эту грёбанную песню вовремя, так что теперь он будет слушать её до собственной смерти. Казалось, что смерть наступит очень скоро, потому что без неё, без своей любви, смысла для существования больше не было. Он сидел тут уже третьи сутки и никто не смог выгнать его, ни медсёстры, ни врач, даже его родители, сон приходил урывками, пока он не будил себя сам, страшась, что будет нужен ей и пропустит это. Но, просыпаясь, он неизменно видел её, перебинтованную, бледную, почти мёртвую, отматывал кассету у в самое начало и понимал, что ничего не менялось.        Когда Джойс встретила в больнице Сью и Сьюзан, уставших, грустных, она решила для себя, что сегодня всё же зайдёт к Макс. На лестнице было прохладно и неизбежно, с каждой ступенькой она чувствовала приближение неизбежной пустоты. Она помнила, каким был Уилл, тогда, под влиянием Истязателя Разума, его тело было сосудом и предполагала, что с Макс сейчас происходит что-то похожее… то, что дети рассказали про их нового врага — Векну, пугало и навивало чувство вины. Тогда, после смерти Билли, когда они с Максин делили одну сигарету на двоих, она могла бы спросить её о чувствах, могла бы убедить, что ей не за что испытывать чувство вины, но не стала. Джойс предпочла свои страдания и вот, где они сейчас. Если бы она дала себе труд отстраниться от своей боли и помочь ребёнку пережить утрату, то, быть может, ничего бы не случилось. Возможно, Векна бы не посчитал её подходящей кандидатурой…        Джойс поднялась на этаж и остановилась возле кофейного аппарата, она знала, что Макс предпочла бы сейчас кофе, но руки сами потянулись за чаем. Когда вся мелочь была найдена в карманах, а в руках было два стакана сладкого чая, она пнула плечом дверь в палату и замерла в проходе. Лукас сидел на стуле возле кровати, на которой лежала Макс, казалось, совсем безжизненная.       Лукас почувствовал лёгкий сквозняк и обернулся посмотреть на дверь, там стояла Джойс, женщина, которая всегда была рядом с ними во всех приключениях, кроме последнего. Лукасу вдруг показалось, что всё так закончилось, только потому что её не было рядом.        — Джойс… — Его дрожащие руки наткнулись на её рубашку, обняли, лоб прижался к её животу, из груди вырвалось судорожное дыхание. — Она… она…        — Эй, эй, Лукас, посмотри на меня! — Её пальцы, холодные и тонкие, подняли его лицо за подбородок и заглянули в его глаза, наполненные слезами и усталостью. — Она жива…       — Но она там… Совсем одна… — Его лицо исказила гримаса боли, сердце Джойс сжалось, она прижила его к себе, крепко, огораживая от всего мира. — У меня была всего одна задача — вовремя включить грёбанную Кейт Буш, я не справился даже с этим… Я подвёл её, я… Разве сможет кто-то положиться на меня снова?        Джойс знала это чувство, она жила с ним, бесконечная вина, боль, страх, что все отвернутся от тебя и попытки заслужить прощение. Самого себя — в первую очередь, потому что, на самом деле, некому тебя прощать, потому что ты не виноват. Она знала, что Лукасу помешали спасти Макс, что он сражался за свою жизнь, но этих мыслей в его голове не было.        — Ты не виноват в этом, ты сделал всё, что было в твоих силах, детка… — Женщина гладила его по голове и думала о том, что никто из детей больше не останется с этим один на один. Они все её дети, она будет здесь, сражаться с ними до последнего. — Тебе нужно поспать, отдохнуть, потому что таким состоянием ты убиваешь себя, ты даёшь Векне повод думать, что мы сдаёмся… Но мы не сдаёмся, Лукас, никогда!        — Я не могу оставить её, вдруг случится что-то ещё? — Парень взял в свою ладонь руку девушки, холодную, бледную и сжал. Он любил её, с того самого дня, когда она въехала в его жизнь на своём скейте. Она шутила свои мальчишечьи шутки, плевала на то, что может кому-то не нравиться и слишком честно смотрела в глаза. Лукас не знал, что будет дальше, но смел надеется проснуться с ней в одной постели когда-нибудь, увидеть её сонную улыбку, сварить для неё кофе, потому что это было всем, о чём он мечтал. — Я не уйду…        — Я тоже не уйду, так что ты можешь просто поспать прямо здесь. — Женщина передала ему стаканчик чая и отпила из своего. — Я обещаю отматывать кассету и разбудит тебя, если что-то случиться.        В его взгляде боролась неуверенность и усталость, вторая победила, он выпил чай залпом, укутался в свою куртку, сполз на своём стуле, положил подбородок на грудь и закрыл глаза. Джойс оценила его состояние и удовлетворённо кивнула, завтра она скажет ему, что в больнице жить — не выход, но сейчас она только накинула на него свою рубашку, оставшись в одной майке и обняла за плечи.        — Я рад, что ты вернулась, Джойс. — Голос Лукаса звучал сонно, она игнорировала то, как он стал называть её по имени, потому что была не против. — Когда ты в Хокинсе, всё кажется менее ужасным…        — Я не уеду больше… Я обещаю. 

***

      Дастин ненавидел всё, ненавидел школу, не понимая, для чего она ему в нынешних обстоятельствах, ненавидел эти бесконечные рейды на изнанку, ненавидел одноклассников и ненавидел себя. Со смерти Эдди прошло шесть месяцев и каждый день он упорно надевал футболки адского клуба, снова и снова ругался со спортсменами, дрался, сжимал челюсти от злости и чесал заживающие костяшки кулаков. Каждый день начинался со стычки и заканчивался слезами, потому что отпустить Эдди значило отпустить идею того, что быть не таким как общая масса этих подростков — нормально. Он ушёл с двух последних уроков, желая умыться от крови раньше, чем нужно будет быть на общем собрании перед вылазкой. На радио была тишина, только где-то сверху Стив и Робин занимались работой, он прошмыгнул мимо и спустился в штаб. Там, к счастью, был умывальник. Дастин быстро стянул с себя майку, включил холодную воду взял в руки кусок мыла и принялся отстирывать пятна. Вода окрасилась в бурый цвет, а мыльная пена стала светло-розовой. Дастина затошнило.        Больше всего ему хотелось кричать, когда холодная мокрая майка касалась его кожи, потому что к чёрту сушку на радиаторе, он всё равно ни к чему. Ему хотелось выть от боли, и болели вовсе не ушибы, не разбитый в очередной раз нос, эта боль была где-то внутри, там, где люди говорили, что находится душа. Парень склонился над умывальником, смывая с себя кровь, дрожа от холода и тяжести этого дня. Слёзы брызнули из глаз, казалась, вместе с искрами, когда он снова дотронулся до своего носа. В этот раз, должно быть, точно сломали.        Да что же это такое? Почему у него всегда какие-то проблемы?        Ещё Дастин ненавидел Стива, за то, что он не хотел понять его, не хотел помочь, не видел того, как ему не хватает поддержки. Он ненавидел Лукаса, Уилла и Майка за то, что они приняли образ «нормальных» и осуждали его за то, что он остался тем, кем был всегда. Ненавидел Оди за бесконечные тренировки и то, что дальше собственного рекорда она не смотрела. Дастин находил за что ненавидеть каждого, но всё это лишь в такие моменты, как этот. Обычно, он старался отгонять от себя эти мысли как можно дальше.        Джойс бесконечно переживала обо всём, ей казалось, что земля вот-вот снова разверзнется у неё под ногами и смерть снова унесёт всех, кто был дорог. Хоппер постоянно рисковал собой, а она делала вид, что не знает, что на каждой вылазке на нём надет пояс смертника, не потому что ей было всё равно, просто ей нравилось убеждать себя, что это неправда. Потому что было страшно думать о том, что существует выбор, в котором его семья и она не в приоритете.        Сегодня она пришла раньше всех, сегодня она хотела подумать, покурить и не оправдываться за это перед Джонатаном и Уиллом. Заваривая кофе, она мало думала о Стиве и Робин, мало думала о том, что ждёт их через несколько часов, возможно ли, что сегодня будет битва, на сколько вероятно то, что они проиграют, потому что Оди не готова? Она подумает обо всём об этом позже, но не сегодня, сегодня у неё не было на это сил.        Она увидела Дастина слишком поздно, что в успеть не нарушать его личное пространство, а он понял, что она тут, когда было поздно сделать вид, что всё хорошо и он просто умывается после тяжёлого дня. Джойс отставила на стол кружку с кофе, убрала в карман сигареты и подошла ближе, аккуратно, словно к раненому зверю. Дастину было больно и страшно, ему не хотелось слышать очередные обвинение, не хотелось видеть осуждение в глазах. Не смотреть — показалось ему лучшим выбором, он опустил взгляд принялся изучать свои грязные кроссовки и ждать. Он знал, что не сможет уйти от разговора, но начинать его первым ему не хотелось.        Джойс подошла ближе, схватила парня за щёки и рывком подняла его голову, внимательно осматривая нос и глаза, под которыми уже наливались синяки. Женщина ничего не сказала, прижала его к своей груди, обнимая.       Дастин замер, в её глазах была только бесконечная усталость и вина, глобальная, как будто это она избила его, как будто она была причиной всех бед. Он не увидел там обвинений или разочарование, но увидел своё отражение, разбитое. Когда она прижала его к себе, обнимая, покачивая, как маленького, он не сразу обнял её в ответ, просто не мог поверить, что эта была нежность. За эти месяцы он привык к тому, что его только шпыняют, но никогда не пытаются понять.        — Всё хорошо, мне совсем не больно… — Дастин сморгнул снова подступившие слёзы и, наконец, прижался к женщине теснее. — Я в порядке, миссис Байерс, не волнуйтесь.        — Проси меня, Дастин, прости…        Она бы солгала, если бы сказала, что не замечала раньше, как ему тяжело пережить смерть друга. Она знала, что он рос совсем без отца, она знала, что он отчаянно искал замещающую фигуру, а когда нашёл — тут же потерял. Ей казалось, что она не сможет помочь, она совсем не знала Эдди. Однако, вот они здесь, она прижимает Дастина к себе и просит у него прощение, потому что должна была взять себя в руки раньше.        — За что? Вы точно ни в чём не виноваты… — Голос Дастина звучал приглушённо из-за её вельветовой куртки. Она не ответила. Он испугался. — Я просто не устраиваю «нормальных», как и Эдди не устраивал, так что всё хорошо.        — Нет, не хорошо… — Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Эдди никто не трогал, не ломал ему нос. Они издеваются над тобой, нужно поговорить с директором, с учителями. Хочешь, что бы я?..       — Нет! — Перебил Дастин, тут же успокаивая сам себя. Джойс в школе была подобна взрыву, он знал. — Я просто буду спокойнее, обещаю.        — Ты не должен быть кем-то другим, ты должен быть только собой, Дастин! — Взяв его за плечи, она заглянула в глаза. — Но только собой, ты не должен нести в своих действиях и поступках память об Эдди, он не хотел бы, чтобы ты страдал пытаясь не забыть его, боясь отпустить.        — Я не могу отпустить, он столько всего не успел… — Парень прикрыл глаза, не желая показывать свои слёзы. — Он показал мне кто я, я не имею права отпускать. Пока я… Я чувствую его рядом, как будто он не ушёл, только тогда, когда борюсь за его идеи.        — Но Эдди же не боролся за свои идеи, он просто был собой… — Джойс отпустила его, давая пространство. — Он погиб потому что сделал то, что считал нужным. Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то потому что ты притворяешься, Дастин. Я люблю тебя и ты заслуживаешь того, чтобы тебя принимали таким, какой ты есть: умным, весёлым, добрым и настоящим.        Он сделал шаг и снова врезался в неё, обнимая. Неужели, кто-то продолжал его любить? Неужели он нужен кому-то здесь? Это было так необходимо, так ценно, что слёзы полились из глаз сами, непрошеные, но необходимые. Эта женщина прошла с ними всё, всегда была рядом и никогда не отказывалась от них, у неё мягкие руки и нежные объятия. Он так скучал по ней, по чувству безопасности, по тому, что надежда есть.        Джойс была для всех них синонимом надежды. Они все были её детьми.