Откровение

Комната для занятий, отведённая под «Группу взаимной поддержки и окклюментического восстановления», находилась на восьмом этаже, прямо напротив гобелена с танцующими троллями. Ирония места не ускользнула от Гермионы. Их собрались лечить там, где обычно материализовались самые сильные желания и страхи. Комната была стерильной и безличной: бежевые стены, несколько рядов скрипучих деревянных стульев, расставленных по кругу, и единственное окно, из которого открывался вид на тёмное озеро, поглощавшее последние лучи заката. Воздух пах сухими травами и пылью. И отчаянием. Отчаянием, которое витало здесь, как миазмы. Гермиона села между Лавандой Браун, которая беззвучно перебирала край своего свитера, пряча шею под высоким воротником (шрамы от серых зубов Фенрира Сивого всё ещё были багровыми), и Дином Томасом, который смотрел в пол, нервно постукивая пальцами по колену. В кругу были и другие: смуглолицая девушка из Пуффендуя, её брат погиб в Битве за Хогвартс, тощий парень из Когтеврана с тремором в руках — жертва Круциатуса, и ещё несколько знакомых и не очень лиц. Все они были отмечены войной. Все носили свои шрамы — видимые и невидимые. И, конечно, он. Драко Малфой сидел на стуле напротив, откинувшись назад, скрестив длинные ноги в чёрных брюках. Смотрел не на целителя, не на окно, а в точку на стене где-то над головами всех присутствующих. Поза кричала о презрении и отстранённости, но Гермиона, уже проведя с ним один леденящий душу час в кабинете 713 (в тишине, нарушаемой только шелестом пергаментов и её собственными резкими указаниями), уловила ноту напряжённости. Блондин был настороже, как зверь в клетке. Серые глаза, казалось, покрылись ещё более толстым слоем льда, но под ним, она была почти уверена, бушевала метель. Целитель, мистер Финч-Флетчер, был похож на вымоченное в рассоле чучело совы. Его лицо испещрено морщинами заботы, а глаза смотрели на них с бесконечной, профессиональной усталостью. — Добрый вечер, — начал целитель тихим, успокаивающим голосом. — Сегодня мы не будем углубляться в личные истории. Сегодня мы будем… строить. Строить крепости. Не из страха, что кто-то ворвётся внутрь. А из самоуважения. Чтобы ваши мысли, ваши воспоминания — даже самые болезненные — были вашим личным пространством, вашей цитаделью, куда вы впускаете только тех, кому доверяете. Гермиона кивнула, стараясь вникнуть. Она сжала руки на коленях, сосредоточилась.  Ментальный барьер. Не стена страха. Стена достоинства.  Гриффиндорка представила его: не холодный, непроницаемый щит, а… тёплый, прочный дуб, обвитый плющом. Место силы. Её магия откликнулась, тонкой дрожью пробежав по коже. — Теперь, — продолжал Финч-Флетчер, обводя их всех взглядом, полным жалости, от которой хотелось закричать, — попрошу вас попробовать ощутить присутствие соседа. Не вторгаться. Ни в коем случае. Просто… коснуться краем сознания. Как будто вы протягиваете руку в темноте и касаетесь плеча другого человека, чтобы сказать: «Я здесь. Ты не один». Только с абсолютного разрешения и готовности, разумеется. Кто хочет попробовать? В комнате повисло тягостное молчание. Лаванда робко посмотрела на Гермиону. Гермиона, после секундной паузы, кивнула. Это было логично. Упражнение. Контроль. Она медленно, осторожно направила тончайшую нить своего осознания в сторону Лаванды. Почувствовала… лёгкую дрожь, запах лаванды (ирония судьбы) и смутный образ — не картинку, а ощущение: тепло очага в Большом зале, смех Парвати, безопасность. Гермиона тут же отступила, уважая границы. Лаванда вздохнула, и крошечная улыбка тронула её губы. Потом Гермиона почувствовала лёгкое, вопросительное прикосновение со стороны Дина. Она мысленно «кивнула». К ней потянулось ощущение — запах краски, яркие цвета, чувство свободы, прерванное резким всполохом зелёного света. Она содрогнулась внутренне и мягко отодвинулась. Дин открыл глаза и мотнул головой, будто стряхивая воду. И вот её взгляд, совершенно непроизвольно, скользнул через круг. И встретился с его взглядом. Он смотрел на неё. Не сквозь, а на. Серые глаза, лишённые всего, кроме ледяного, вызова. В них читался немой вопрос: «Ты осмелишься, Грязнокровка? Ты захочешь залезть в мою голову?» А Финч-Флетчер, этот старый, глупый, благонамеренный дурак, сказал: — Может, попробуют те, кто пока молчал? Мистер Малфой? Мисс Грейнджер? Вы — партнёры по проекту Министерства. Доверие начинается с малого. В воздухе что-то лопнуло. Драко встал так резко, что его стул с оглушительным скрипом отъехал назад и с грохотом упал на каменный пол. Звук эхом разнёсся по тихой комнате, заставив всех вздрогнуть. — У меня нет ни малейшего намерения, — голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, — делиться своими кошмарами с этой… публикой. Блондин бросил этот взгляд, полный яда и презрения, на всех присутствующих, но в конце он снова остановился на Гермионе. И в этом взгляде было уже не только презрение. Было что-то дикое, животное, почти паническое. — Это цирк. И я не собираюсь быть вашей ручной обезьянкой, — выдохнул он и резко развернулся, направляясь к двери. Но в тот самый миг, когда он поворачивался, их взгляды сцепились в последний раз. И это случилось. Не мысль. Не образ. Вспышка. Яркая, ослепительная, болезненная. Холод. Не просто низкая температура. Вселенский, космический холод пустоты, ледяного вакуума, где замерзает душа. Темнота. Не отсутствие света, а нечто плотное, живое, вязкое, проникающее в лёгкие, в мозг, в каждую клетку. Тьма подземелья, тьма мантии с капюшоном, тьма внутри собственного сердца. И… стыд. Всепоглощающий, разъедающий, ядовитый. Чувство такой глубокой, фундаментальной неправильности своего существования, что от него хотелось сгореть, исчезнуть, раствориться в той же тьме. Стыд за каждый вздох, каждый удар сердца, каждый прожитый день. Это было не её. Это пришло извне. Это было его. Вспышка длилась меньше секунды. Но её было достаточно. Гермиона ахнула, откинувшись на спинку стула, будто получила физический удар в грудь. Сердце колотилось, как бешеное, а ладони стали ледяными и влажными. Драко замер в дверном проёме, спиной к комнате. Плечи напряглись до предела, как будто он тоже что-то почувствовал — эту мимолётную, ужасную утечку. Затем резко дёрнул плечом и исчез за дверью, захлопнув её с такой силой, что задрожали стёкла в единственном окне. В комнате воцарилась гробовая тишина. Финч-Флетчер выглядел растерянным и глубоко огорчённым. Лаванда сжала её руку. — Гермиона? Ты в порядке? Он что… он что-то сделал? Гермиона покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на пустой дверной проём, а внутри у неё всё кричало. Холод. Тьма. Стыд. Это было не просто воспоминание. Это была его суть. Отравленная, израненная, замёрзшая. И самое ужасное, самое непростительное — в самый центр этой ледяной, тёмной вспышки, как раскалённая игла, вонзилось сострадание. Мгновенное, неконтролируемое, предательское. Он живёт в этом аду. Каждый день. «Нет!» — закричал внутри неё голос разума, голос Гарри, голос всех погибших. — «Это Малфой! Он заслужил это! Он сделал свой выбор!» Но другой голос, тихий и настойчивый, шептал: «А если у него не было выбора? Если этот стыд… он и есть его тюрьма?» — Сессия… окончена, — прозвучал сдавленный голос Финч-Флетчера. — На следующей неделе мы… хмм… продолжим работать над барьерами. Индивидуально. Гермиона встала на дрожащих ногах. Ей нужно было воздуха. Нужно было убежать от этого места, от этих сочувствующих взглядов, от призрака того, что она только что почувствовала. Она вышла в коридор. Там было пусто. Он уже исчез, растворился в лабиринтах замка, как и подобает призраку. Но ощущение осталось. Лёд его стыда всё ещё обжигал её изнутри. И это жжение было опаснее любой ненависти. Потому что оно означало, что стена, которую она так старательно выстраивала между ними — стена из праведного гнева и презрения — дала первую, крошечную трещину. И сквозь неё, против её воли, просочился его ад. Запретно, — прошептало её сознание, уже в который раз за этот день. Это абсолютно, совершенно, смертельно запретно. Идиотка. Он тебя убьёт. Не кинжалом. Не заклятьем. А этой своей проклятой, ледяной, несчастной пустотой. Но было уже поздно. Искра, упавшая в порох. Первая ниточка, протянутая в кромешную тьму. Тупое клише набирало обороты, а она, Гермиона Джин Грейнджер, героиня войны, была теперь не просто его куратором. Она была его невольным свидетелем. И, чёрт побери, возможно, единственным человеком во всём этом замке, который на секунду почувствовал, каково это — быть Драко Малфоем после войны.