Поздний свет

Вечер пятницы, они вдвоём разбирают старый архив миссий - формальный предлог, который давно исчерпан. На столе - чай, печенье в форме зайчат, груда бумаг. Свет лампы отбрасывал на стены два четких силуэта: один - угловатый и неподвижный, как бумажный фонарик; другой - постоянно меняющий форму, когда Сакура жестикулировала, и ее тень на миг превращала стену в театр теней. Пыль только каждый раз мягкой нитью оплетала пальцы девушки, открывающей новую папку. - Твоя система категоризации - это просто преступление. «Срочно, но лень» - это не категория. Она постучала ногтем по файлу, и звук разлетелся по небольшой комнате, как треск сухих цветов. - Зато честно. А вот это - «Дело о пропавшем дыме». Помнишь? Шикамару говорил медленно, растягивая слова, будто они были из жевательной резинки. Сакура засмеялась, откидываясь на спинку стула. - Кто-то явно главный фанат Перри Мейсона, - и хитро прищурившись в сторону парня, продолжила, - а потом Наруто устроил выволочку, как будто это мы виноваты. Ты тогда сказал… что именно? Он посмотрел на неё, медленно жуя печенье, а в его глазах плавали отражения собственных, далеких мыслей. - Сказал: «Какая разница, чей дым, если в итоге все в дыму». Глубокомысленно, да? - Ужасно. Но запомнилось. Он потянулся за следующим файлом, и вдруг свет погас. Не драматично, а буднично - щёлк, и всё. Тьма не была абсолютной, она была сизой, бархатной, как пепел, и материальной. В ней можно было тонуть. - А. Опять, - голос девушки приобрел новую частоту, стал ближе, интимнее. - Там на столбе ремонт. Говорили, до полуночи. Шикамару встал, и его движения в невидимке звучали громче: скрип половицы, шорох одежды, легкий стук пальцев об стол. - Фонари? - Сели. Неудобно. - Свечи? - …Нет. В его паузе повисло некое признание - признание в полной бытовой беспомощности. Стало слышно, как он подошел к окну, отодвинул занавеску. Лунный свет залил часть комнаты серебристо-синим. - Зато луна. Как бесплатный ночник. Сакура подошла, встала так, что ее плечо почти касалось его руки. - Брр. Холодноватый свет. Шикамару снял свой толстый тёплый кардиган с вешалки. - Держи. А то ещё простудишься, а мне потом тебя отхаживать. Она накинула, утопая в ткани, проговорив только: "Спасибо". Они сели на пол у окна, прислонившись к дивану. Колени почти соприкасались. Неловкое, тёплое молчание. Расстояние между ними можно было измерить не сантиметрами, а градусами тепла, которое исходило от каждого. - Знаешь, что странно? Без света всё звучит иначе. Часы вот…, - тиканье настенных часов превратилось из фонового шума в метроном, отмеряющий удары их сердец в темноте. - И дыхание. Парень резко отвернулся в другую сторону. - Что? - Ничего. Он откашлялся, и звук был грубым, человеческим, нарушающим хрупкость момента. Она поправила рукав кардигана, ткань зашуршала громко, как осенние листья. - Я сегодня ученице показывала, как шитьё чакрой работает. Она уколола палец и сказала: «Сакура-сама, а боль - она фиолетовая?» Шикамару хрипло усмехнулся. - Ну что ты ответила? - Сказала: «Нет, голубая. Как синяк под глазом». Глупо? - Нет. Похоже на тебя. Он осторожно, будто проверяя температуру воды, коснулся её пальцев, лежащих на полу между ними. - Руки холодные. Врач. - А у тебя тёплые. Стратег. Он не убирал руку. Она не отодвигала свою. Их мизинцы лежали рядом, как два усталых путника, присевших отдохнуть на краю одной скамьи, боясь занять ее полностью. - Шикамару? - М-м? - Как думаешь… а если бы свет не выключили, мы бы сейчас так сидели? Он не ответил. Вместо этого его мизинец медленно-медленно лег поверх её мизинца. Такой лёгкий вес, будто упало перо... или ее сердце. - Вопрос слишком сложный. Мне нужны… ну, свет хотя бы. Она тихо смеется. - Обманщик. И тут, в эту самую секунду, когда его большой палец провел по её костяшкам - - Ты снова стоишь вся такая… воздушная. Будто тебя сейчас сдует. Надоело уже это вечное «ах, как недолговечно!». - А тебе не надоело быть тяжёлым? Твои лепестки - как бархатная вуаль в опере - безвкусица. - Безвкусица?! Меня сажали специально. Привозили из столицы. За мной ухаживают. А тебя… тебя разве что посадили случайно, потому что пролили воду с семенами. Сакура с претензиями. - Я знаю, откуда мои корни. А ты знаешь? Тебя купили. Ты - товар. Красивый, дорогой и безродный. - Лучше быть купленным и желанным пионом, чем дикой и никому не нужной сакурой. На тебя пялятся неделю в году, а потом забывают. Я же событие. Меня ждут. - Они ждут не тебя. Они ждут твою цену. Твою вычурность. А когда я цвету… они просто замирают. Без слов. В этом разница. Ты - для галочки. Я - для паузы. - Романтизируешь. Они замирают, потому что удивляются: «О, и эта хлипкая штука ещё жива?». Жалеют тебя. - Жалость теплее восхищения. Она человечнее. Ты знаешь, что она сказала, когда увидела тебя в самый первый раз? - Ну? - Сказала: «Какая роскошь». А когда увидела меня… она умолкла. А потом сказала ему: «Смотри, почти как моё имя». Она увидела не цветок. Она увидела отражение. Ты бы выдержал такое? Быть не собой, а чьим-то воспоминанием? - Я… я предпочитаю быть собой. Целиком и полностью, а не намёком. - Потому что у тебя нет намёка. Ты вся - утверждение. Громкое, без полутонов. Скучно и серо, не думаешь? - …А он? Что он говорит? - Ничего. Он смотрит на тебя и скользит взглядом. На меня… его взгляд застревает. Не на цветах. На пустоте между ветвями, на запахе несозревшей вишни. Он ищет там что-то. Как будто я не дерево, а карта, по которой он пытается проложить маршрут… к ней. - Глупо. Нерешительные люди. Всё усложняют. - Не усложняют. Они боятся сломать то, что тоньше твоего лепестка. Ты ломаешься с громким хрустом. А тишина между ними… она не ломается. Она может только раствориться. Исчезнуть бесшумно. Это страшнее. - И что теперь? Будут сидеть в темноте и молчать? - Думаешь, в темноте легче? В темноте каждый звук, каждый вдох - как выстрел. Нет, они… они будут говорить о нас. Использовать нас как слова, которых у них нет. - Жалкое зрелище. - Нет. Я думаю это… честно. Они хотя бы пытаются говорить. Пусть и на нашем языке. Это больше, чем многие способны. - А мы? Мы что, просто инструменты для них? - Мы - свидетели. Самые честные. Потому что мы цветём и осыпаемся, не тая зла. Мы просто… есть. И в этом наша сила. Даже у тебя. Пауза более мягкая. - …Скажи, а если бы он сорвал меня и подал ей… это что бы значило? - Это значило бы, что он не понял ровно ничего. Ты не для того, чтобы дарить. Ты для того, чтобы стоять и быть собой. Её нужно дарить что-то… ненастоящее. Что-то, что не умрёт через день. Например, свой страх. Или своё молчание. - Сложно. - Поэтому они и сидят там. И смотрят в окно. На нас. Гораздо проще смотреть на цветы, чем в глаза друг другу. Мы - прекрасное оправдание. - Что ж… пусть смотрят. Хоть какая-то польза. - Да. Хоть какая-то. - …обманщик, - договаривает Сакура в темноте сейчас, её голос - шёпот. Их пальцы уже полностью сплелись. Часы громко тикают, отсчитывая секунды до того, как свет, возможно, вернётся. Голос Шикамару из ленивого становится резко серьезным, надломным. - Сакура. - Да? - Когда свет включат… мы, наверное, должны будем сделать вид, что ничего не было. - …Наверное. - Это будет ужасно неудобно. - Ужасно. - Поэтому… может, давай не будем ждать света? Он в темноте находит её щёку, ведёт пальцем к уголку губ. И целует. Не мимолётно, а нежно и точно. Поцелуй в темноте, где не видно смущения, но чувствуется нарастающее напряжение где-то там внутри, ниже ключиц и под ребрами. Сакура не контролирует чакру, то ли от волнения, то ли от спокойствия, и она яркой энергией передается Шикамару через мягкие губы. Он чувствует это и усиливает поцелуй, осмеливаясь занять положение рук на талии Сакуры. Она отвечает, полностью поддаваясь его немому вопросу, ощущая приятные мурашки от прикосновений парня по всему телу, и особенно там, где прошлась легкая дорожка прикосновений. Еще одно мгновение, и она загипнотизирована. Еще один поцелуй, и он сойдет с ума. За окном в саду колыхаются воздушные цветы, перешептываются, переглядываются, наблюдают как случайные зрители. Им есть что обсудить. В этот самый момент свет щелкает и зажигается. Они отпрыгивают друг от друга, ослеплённые. Она всё ещё в его огромном кардигане. Он сидит, прикрыв глаза ладонью. Сакура механически поправляет волосы, а ее голос - волнительный, словно сдерживается от внезапного смеха. - …Ну вот. Неудобно. Шикамару проговаривает через пальцы, шумно выдыхая тугой воздух. - Говорил же. Катастрофа. Она смотрит на него - красного, нелепого, своего - и не может сдержать широкую, солнечную улыбку. - Знаешь, что? - Что? - Давай выключим свет обратно. Ненадолго. И она тянется к выключателю.