you and me from the night before

      31 декабря 2016 года       За исключением хоккея, если и есть что-то, в чём Шейн правда хорош, так это в его способности улыбаться без особого повода.       Навык, отточенный годами общения с прессой и интервью в раздевалках, на благотворительных ужинах и мероприятиях, подобных этому, где его представляют не столько как человека, сколько как резюме, а-ля: «А это Шейн Холландер, трёхкратный обладатель титула «Самый ценный игрок» и двукратный обладатель Кубка Стэнли. Разве он не великолепен? О, кажется, он чем-то расстроен? Нет, с ним всё в порядке, он просто такой молчаливый».       Что ж. Сегодняшний вечер не стал исключением.       «Хилтон» сверкает золотом и белизной, хрустальные люстры и полы отполированы до такой степени, что Шейн клянется, будто видит в них своё отражение. Все вокруг него одеты в похожие наряды: смокинги, длинные вечерние платья с пайетками, дорогие туфли, которые больше подходят для того, чтобы в них стоять, чем для того, чтобы их носить. Благотворительная акция уже в самом разгаре, а это значит, что Шейн пожимает руки уже больше часа. Но это не имеет особого значения.       Это просто работа, — думает он, кивая спонсорам и представителям Лиги, чьи имена он уже забыл и над чьими шутками продолжает смеяться, хотя на самом деле ни черта их не понимает.       Сказать по правде, рассеянность Шейна никак не связана с монотонностью самого мероприятия.       Он думает о доме. О Монреале. Не о том, что «сегодня праздник и я должен быть дома». Что за вздор! Такого не было уже много лет, особенно после того, как его призвали в армию. Ему не привыкать проводить праздники в одиночестве, вдали от родителей и семьи. Нет, скорее, Шейн волнуется, как волнуются большинство путешественников. Он должен был улететь сегодня поздним рейсом и вернуться домой до того, как люди выйдут на улицы, чтобы отпраздновать Новый год. Он проспит всю ночь и проснётся в своей постели первого января в тихом Монреале.       Типа, Шейну нравится рутина. Ему нравится знать, где он должен быть. Ну и что здесь такого? — Шейн Холландер, — слышит он и автоматически поворачивается, уже улыбаясь.       Ещё один спонсор.       Ещё один новичок из другой команды.       Ещё один разговор.       Ещё одно напоминание о том, что сегодня он принадлежит Лиге так же, как принадлежит самому себе.       Шейн слушает, как и подобает хорошему игроку, затем отвечает, благодарит за то, что пришли, и принимает шаблонную похвалу за прошедший сезон.       Что ж, — думает Шейн, — по крайней мере, во всём этом есть одно утешение; в другом конце зала с такой же пустой улыбкой и, возможно, с таким же несчастным видом сидит Илья Розанов.       Неудивительно, что он здесь. В месте, где собрались все важные персоны, а Розанов, в конце концов, один из лучших хоккеистов на данный момент. «Рейдерс» сейчас довольно сильная команда, главный претендент на выход в плей-офф, и за весь сезон они проиграли всего две игры. Конечно, было логично пригласить и Розанова.       Он смотрит не специально. Он никогда не смотрит специально. Шейн не позволяет себе искать взглядом Розанова. Не позволяет своим глазам искать знакомую фигуру и ещё более знакомую копну кудрявых волос на его невероятно высоком теле. Розанов стоит у барной стойки, расстегнув пиджак, в расслабленной позе, которая выглядит непринуждённой, но Шейн знает, что на самом деле это часть его тщательно продуманного публичного образа. Он над чем-то смеётся — слегка запрокинув голову, приоткрыв рот и блестя глазами. Рядом с ним стоят несколько новичков, которые слишком близко наклоняются к нему и ловят каждое слово, явно очарованные.       Шейн отводит взгляд.       Не обращай на него внимания, — думает он, сопротивляясь притяжению Розанова, зуду под кожей, который побуждает его пройти вперед, встать рядом с ним и понять, что же здесь такого смешного.       Просто игнорируй его, чувак. Всё в порядке.       И это нормально. Всё правда нормально. Сущие пустяки. Здесь, в этой обстановке, они не должны смотреть друг на друга, ведь от них ждут только того, что они будут соперниками, коллегами и лицами Лиги.       Благотворительная акция длится, длится и длится. Произносятся речи. Скотт Хантер поднимается на сцену, чтобы объявить общую сумму собранных средств, и все снова аплодируют, довольные собой и своим великодушием. И всё это время Шейн чувствует, как внутри него нарастает усталость. Та самая, которая возникает, когда ты вынужден поддерживать видимость общения, хотя на самом деле ты гораздо ближе к тому, чтобы взорваться, чем к чему-либо еще. Он не раз смотрит на часы, и от ожидания у него сводит живот.       Наконец, во время паузы в презентации мероприятий Лиги на следующий год, Шейн извиняется и тянется за телефоном с таким облегчением, что ему почти больно.       Новых сообщений нет, отлично.       Шейн открывает сайт авиакомпании. Обновляет страницу.       Колесо загрузки, кажется, тупит персонально для него. А когда появляется уведомление, Шейн ощущает эту персонализированность ещё сильнее.       СВОБОДНЫХ РЕЙСОВ НЕТ.       Шейн смотрит на него. Смотрит достаточно пристально, чтобы большое жирное «НЕТ» исчезло. Но оно не исчезает.       Он снова обновляет. Затем проверяет запасные аэропорты.       Ньюарк. Ла Гуардиа.       Ничего.       Просто твёрдая колонка из слов.       «Полностью забронирован»              «Задерживается»       «Отменён».       «Отправляйтесь и проведите новогоднюю ночь в Нью-Йорке, как и весь остальной гребаный мир», — кажется, говорится на сайте. «А чего вы ожидали?»       А собственно, чего ещё ожидал Шейн? Он сам не забронировал билет домой заранее, но даже если бы он это сделал, вероятность того, что его рейс отменят или задержат, была очень высока — он уже не в первый раз застревает где-то из-за отмены рейса в Новогодний сочельник. Так что ему не стоило ни на что рассчитывать.       И всё же Шейн с нетерпением ждал, когда сможет лечь спать до 12 часов ночи. Чтобы проспать допоздна, а потом валяться в постели, смотреть повторы матчей «Метрос» и в конце концов пообедать с родителями.       Вместо этого он прячется в углу и прокручивает в голове запасные варианты. Может быть, он попробует ещё раз утром. Продлит бронь в отеле или при необходимости найдёт новый. Он знает, что это не конец света. Но этот инцидент всё равно его раздражает.       Он медленно выдыхает и трёт большим пальцем экран телефона. — Проблемы? — спрашивает голос совсем рядом.       Слишком близко для незнакомца. Шейн поднимает взгляд, уже готовый к чему-то подобному.       Розанов стоит рядом с ним с двумя бокалами — судя по пузырькам — с шампанским. Он машинально протягивает один из них с непринуждённым выражением лица, внимательно вглядываясь в лицо Шейна, отчего у того учащается пульс. — Нет, — слишком поспешно отвечает он и вздыхает. — Просто… смотрю расписание рейсов.       Розанов понимающе усмехается: — А. — Все билеты распроданы, — зачем-то добавляет Шейн. — Или самолёты не летят. Не только в Монреаль. Судя по всему, вообще никуда. — Так в чём проблема? — Думаю, после сегодняшнего вечера мой номер будет занят, так что мне нужно найти отель. Хотя я не уверен. Я толком не проверял.       Розанов задумчиво хмыкает. Он делает глоток своего напитка. Шейн, как ни странно, замечает, как сгибается его запястье. Как манжета рубашки выглядывает из-под рукава пиджака.       Тебе нужно взять себя в руки, — думает Шейн.       Розанов снова издает какой-то звук, и на секунду Шейну кажется, что это будет что-то. Момент, может быть. Розанов скажет что-нибудь легкое или забавное — может быть, ту же шутку, которую он недавно отпустил в адрес новичков, — и они оба рассмеются и придумают историю о том, что сегодня вечером, ради благого дела, они решили отложить в сторону своё соперничество и просто повеселиться.       Вместо этого Розанов склоняет голову, и выражение его лица становится более вежливым. — Извини, — говорит он. — Мне нужно кое с кем поговорить.       И прежде чем Шейн успевает что-то ответить, он уже отходит в сторону и почти сразу же исчезает в толпе впереди.       Шейн замирает на секунду дольше, чем нужно, и бокал с шампанским холодит его ладонь. Он выдыхает через нос, а затем снова смотрит на телефон, как будто тот мог передумать, пока он не смотрел. Но этого не произошло.       Он просматривает свои сообщения и открывает чат с мамой. Он быстро печатает, его пальцы летают по экрану с рекордной скоростью. «Все рейсы забронированы», — пишет он. — «Возможно, завтра придётся отменить встречу или просто перенести обед на ужин, если я смогу улететь после обеда. Прости».       Шейн смотрит на сообщение, перечитывает его трижды, прежде чем отправить. В нём ненадолго вспыхивает чувство вины. Он всегда ненавидел, когда планы менялись. Ещё больше он ненавидит, когда причиной этих изменений становится он сам, даже если это не его вина.       Люблю тебя, — добавляет он быстро.       Её ответ вряд ли придёт быстро. Она, вероятно, дремлет или готовится к ужину у его тети, но просто написать ей уже помогает Шейну. Затем он наполовину засовывает телефон в карман, большой палец зависает над кнопкой включения. Я должен выключить его, думает он, или перевести в бесшумный режим. Нет причин продолжать проверку. Ничего не изменится. Ничего…       Телефон вибрирует.       Шейн замирает, а затем снова включает его, уже испытывая раздражение. Он ожидает увидеть оповещение от Google или, может быть, электронное письмо, которое ему неинтересно читать.       Вместо этого на экране появляется знакомое «Лили».       Он инстинктивно бросает взгляд в сторону, хотя и знает, что так делать не стоит. Рядом с ним никого нет. Все остальные снова сосредоточились на речи, звучащей со сцены. И всё же какая-то часть его сознания заставляет его окинуть взглядом зал, пробежаться глазами по лицам, чтобы убедиться, что никто не обращает на него внимания. Розанова среди них нет. Шейн не знает, где он. Он снова смотрит в телефон.

Лили

1721

      Шейн фыркает себе под нос. Ну конечно. Джейн Серьёзно?       Ответ приходит почти сразу.

Это номер моей комнаты.

Я знаю, что это такое. И отвали уже. Presumptuous. (Самонадеянный).

Э-э?

Presumptuous? Типа, сексуальный?

      Шейн на секунду закрывает глаза, и уголок его рта невольно приподнимается в улыбке.

Эй, Холландер.

Мне нужно знать!

Бесячий. С завышенными ожиданиями. Так понятнее? А ещё ведёшь себя совершенно неуместно.

Чем тебе не угодил номер комнаты?

Это просто номер комнаты.

Мы с тобой оба знаем, что означает «номер комнаты».

А, так ты опять думаешь о сексе.

Нет, Холландер.

Я тупо предлагаю тебе

переночевать у меня.

Пока ты не улетишь домой.

Ясно?

             Шейн замирает и не отвечает сразу.

Ты там жив, Холландер?

Вероятно, уже мечтаешь о сексе.

Ну и кто теперь presumptuous?

Уж точно не я.

Отъебись. Я могу снять номер в другом отеле, ничего страшного.

Можешь.

Но это дорого.

И на сегодня всё забито.

Я знаю, потому что

Кармайкл не может забронировать номер.

Он остаётся у друга.

К тому же скучно встречать

Новый год в одиночестве.

Мне не нужен чумовой Новый год.

Пиздёж.

Я тебе не верю.

И прежде чем ты спросишь: да, мы можем потрахаться. Как ты и мечтал с самого начала.

Я высосу твою душу через член.

Будешь спать без задних ног.

Отличная идея, согласен?

      Шейн закатывает глаза и тихо фыркает. Он снова поднимает голову, ещё раз оглядывает зал и на этот раз замечает Розанова на краю толпы, вполоборота. Он делает вид, что увлечён разговором с кем-то другим, но Шейн знает его как облупленного.       Так было всегда.       Его телефон снова вибрирует.

Ну?

      Мне не нравится, что ты думаешь, будто мы собираемся переспать. А что, если я просто хочу спать?

Я ничего такого не думаю, Холландер.

И я дам тебе просто поспать. Если ты хочешь спать.

Ты скучный, так что, возможно, ты реально этого и хочешь.

38731.

Пароль от двери. Я оставляю её незапертой.

      Шейн сглатывает. Он медленно и тщательно печатает ответ.       Я не сказал «да».       На этот раз в ответе Розанова повисает пауза. Достаточно долгая, чтобы Шейн почувствовал, как в груди у него сжимается что-то маленькое и тугое. Достаточно долгая, чтобы он начал думать, что Розанов отзовёт приглашение.       Но…

Знаю.

      Шейн смотрит на цепочку сообщений дольше, чем, вероятно, следовало бы. Что-то в этом есть — отсутствие давления, уверенность, то, как Розанов знал, что Шейн сдастся без особых уговоров. Он смотрит на слова «Я дам тебе просто поспать. Если ты реально хочешь спать». Он позволяет им поселиться в себе, как чему-то тревожному. Он блокирует телефон и кладёт его обратно в карман.       Розанов наконец-то поднимает взгляд. Их глаза встречаются. Розанов не улыбается. Вместо этого он слегка приподнимает свой бокал.       Вопрос без слов.       Шейн выдыхает.       К чёрту всё.       Он кивает.

***

      К счастью, мероприятие заканчивается в шесть.       Шейн дважды проверяет время, потому что оно кажется ненастоящим. Мероприятия MLH не «заканчиваются» в шесть. Они официально закрываются в шесть, но люди умудряются растянуть это закрытие ещё примерно на десять часов, превращая его в ужин, выпивку и разговоры, которые бесконечно крутятся вокруг одних и тех же тем, прежде чем наконец отпустить всех попавших в ловушку людей — игроков, спонсоров и чиновников. За эти годы он привык уходить с таких мероприятий с лёгкой головной болью и смутным ощущением, что он разучился быть настоящим человеком.       Но сегодня вечером люди уже направляются к выходам, хотя небо за окном ещё бледно-голубое. Кто-то объявляет, что пора забирать верхнюю одежду. Двое сотрудников уже убирают программки со стола на сцене.       Шейн не задаёт вопросов. Он празднует победу.       Прощания произносятся довольно быстро. Шейн благодарит всех людей, которых он должен поблагодарить, и улыбается каждый раз, когда кто-то слишком сильно хлопает его по плечу и говорит, чтобы он снова выиграл кубок для «Метрос» в этом сезоне. Он вежливо уклоняется от приглашений выпить позже, мысль о том, чтобы оказаться в баре в ночь окончания года, кажется ему настолько отвратительной, что ему приходится физически бороться с содроганием своего тела. К тому времени, как Шейн выходит на холод, облегчение наступает мгновенно.       Шесть часов. Он до сих пор не может в это поверить.       Он никогда раньше не был в Нью-Йорке в Новогодний сочельник. Он думает, что это важное событие, что-то вроде спуска шара в полночь. Людей на улице гораздо больше, чем обычно, но пока всё не так плохо. Тем не менее Шейн чувствует, как в воздухе витает беспокойная энергия миллиона или около того людей, готовых встретить начало нового года.       Его отель неподалёку. По крайней мере, достаточно близко, чтобы не брать машину. Шейн быстро проходит несколько кварталов, засунув руки в карманы и опустив голову, чтобы защититься от холодного ветра. На тротуарах, мимо которых он проходит, много людей, они кутаются в одежду и целенаправленно идут в противоположную от Шейна сторону.       Сбор вещей в отеле проходит как в тумане. Он с радостью заходит в тёплый номер и быстро собирает свои вещи. Одежда сложена, туалетные принадлежности убраны, зарядные устройства собраны и дважды проверены, прежде чем он успокоился настолько, чтобы оставить всё как есть, убедившись, что ничего не забыл.       Затем он меняет смокинг на джинсы и мягкий свитер, который ему очень даже по душе, и надевает Reebok, которые не очень хорошо сочетаются с остальным его нарядом.       Обратный путь до «Хилтона» такой же холодный, и на этот раз на улицах больше людей. Шейн смотрит на часы и видит, что уже 7:35. Все, наверное, сейчас направляются на Таймс-сквер. Шейну даже думать не хочется о том, как выглядит толпа в этом месте. Его уже пугает количество людей на улице.       Наконец оказавшись за пределами отеля, Шейн достаёт телефон. Джейн Снаружи.

Лили

?

Хорошо.

Я приглашаю тебя войти, Холландер, а не оставаться снаружи.

      Меня искренне поражает, что ты никогда не перестаёшь быть придурком. У тебя это так хорошо получается. Я бы хотел, чтобы ты направил эту энергию в хоккей.

Помнишь, кто из нас был

первым на драфте?

Помнишь, как я выиграл Кубок Стэнли?

Я тоже выиграл «Стэнли».

Так что ничего особенного.

Попробуй выиграть два раза подряд.

Люди считают тебя таким милым.

Но ты настоящий придурок.

Гораздо хуже меня.

Перестань стоять снаружи.

Просто поднимайся уже наверх.

      Грёбаное «просто поднимайся», — бормочет про себя Шейн, закатывая глаза и протискиваясь в двери. — Чёртов придурок. Ладно.       Он заходит внутрь, и его отражение на мгновение мелькает в стеклянном зеркале вестибюля — то же лицо, та же невозмутимость, скрывающая бушующую внутри него нервозность.       Он едет в лифте, прижатый к другим людям. Он молится, чтобы его никто не узнал, и не сводит глаз с цифр, загорающихся над головой.       Что я должен сказать, когда приду? — думает он, а затем ругается про себя.       Шейн ненавидит, когда его мозг так поступает — пытается составить сценарий для того, что никогда не происходило по сценарию. Но мозг так настойчив. У него слишком громкий голос.       Спасибо за комнату. Извини, что навязываюсь. Всё в порядке? Уверен? Так мы правда не будем трахаться? Ничего, если я просто посплю?       Шейн сглатывает. Последняя часть звучит иррационально, ну правда же.       Он знает ответ. Он знал его годами, если не на словах, то на деле. Если он хочет спать, Розанов даст ему поспать. Эта мысль крепко западает ему в душу, одновременно удивляя и успокаивая. Розанов никогда — ни разу — не давил на него. Или, по крайней мере, не заставлял делать то, чего он не хотел. Их отношения были странными, но он никогда не превращал момент в нечто большее, не проверив. Не подождав. И даже после того, как всё было в моменте, Розанов на каждом шагу проверял, всё ли в порядке с Шейном. Всё ли Шейну нравится.       Шейн обычно не зацикливается на этом. Может, ему стоит это сделать. Это тихая основа, на которой зиждется всё, что их связывает.       Лифт издаёт звук.       Шейн выходит в коридор, его шаги приглушаются ковром.       Здесь тихо, — думает он, как и в коридоре, который ведёт в изолированное пространство, отделённое от остального мира, празднующего внизу. Он подходит к двери в конце коридора и останавливается.       Секунду он просто стоит на месте.       Затем вводит код: 38731.       Замок щёлкает, открываясь. Он проходит внутрь.       В комнате едва уловимо пахнет чем-то вроде духов, как будто кто-то убирался здесь за несколько минут до прихода Шейна. Верхний свет выключен, но все лампы горят, наполняя комнату мягким сиянием. С того места, где он стоит, Шейн видит Розанова, который лежит на кровати, прислонившись к изголовью, вытянув ноги и держа в руке телефон. Он выглядит таким расслабленным, что Шейн остро ощущает… кое-что. Кое-что, чему он даже не может дать название.       Да и не хочет. — Привет, — говорит Розанов, отрываясь от телефона. — Привет, — отвечает Шейн.       Он закрывает за собой дверь и аккуратно кладёт сумку на комод, как будто не хочет нарушать порядок. Его взгляд автоматически скользит по комнате. Особенно по кровати, одна сторона которой явно принадлежит Розанову: простыни уже сбились, на стуле висит толстовка с символикой «Рейдерс», на тумбочке валяются обертки, пара чеков и пустая бутылка… чего-то, лежащая на боку.       Другая сторона выглядит нетронутой. Аккуратной. Убранной. Тумба с этой стороны чистая. Ни разбросанных бумаг, ни наспех задвинутых в сторону вещей. Просто пустая. В сердце Шейна что-то оживает. — Я приготовил её для тебя, — говорит Розанов, проследив за его взглядом. — Она твоя. — Круто, — голос Шейна звучит мягче, чем он ожидал. — Я… спасибо.       Розанов лишь пожимает плечами. — Да без проблем.       Шейн придвигается ближе, снимая обувь и отодвигая её в сторону. Он садится на край кровати, сначала осторожно, как будто не уверен, что ему позволено занимать много места.       Как-то неловко. Единственное слово, которое может описать его состояние.       Матрас слегка прогибается под ним, когда он, наконец, садится, мысленно проклиная себя всё это время. Веди себя нормально, — думает он. — Не веди себя так, будто вы впервые оказались в одном номере.       Розанов, в свою очередь, возвращается к своему телефону.       С минуту они оба молчат. Шейн прислушивается к слабому шуму машин за окном. Он разминает пальцы, а затем кладёт их на покрывало. — Итак, — наконец говорит Розанов, не прекращая скроллить ленту. — Чем хочешь заняться, Холландер?       Шейн моргает. Вопрос довольно простой. Открытый и совсем не провокационный. Как будто он действительно хочет знать, есть ли у Шейна какие-то планы. — Может, вздремну, — честно отвечает он. — Или нормально… посплю, наверное. До самого утра, а там поищу рейс.       Розанов поджимает губы, затем кивает. — Хорошо.       И всё. Никаких колебаний. Никакого разочарования. Никакого скрытого смысла.       Шейн изучает его, пытаясь разглядеть что-то ещё — что угодно, на самом деле. Тем более что несколько часов назад Розанов предложил Шейну отсосать ему вкупе с возможностью остаться на ночь в его гостиничном номере. А также учитывая тот факт, что всякий раз, когда они оказывались вместе в гостиничном номере, Шейна в итоге трахали всеми возможными способами, и всего через несколько часов он был очень, очень раздражённым — к его досаде и самодовольной улыбке Розанова.       Но ничего не происходит. Розанов продолжает листать ленту в телефоне, лишь изредка отвлекаясь, чтобы что-то напечатать, а затем снова возвращается к просмотру. Он доволен как удав, как будто на свете нет ничего более важного, чем то, чем он сейчас занимается.       И тут Шейна осеняет с удивительной ясностью — он и не подозревал, насколько сильно готовился к объяснению. Насколько он был готов спорить и оправдываться, объяснять, почему сон казался приятным, и извиняться за то, что не хотел делать ничего больше этой ночью. Отсутствие давления оставляет его немного неуверенным.       Но, Боже, как же это приятно. — Ты правда не против? — всё же спрашивает Шейн, прежде чем успевает остановиться.       Розанов смотрит на него с недоумением. — А должен быть?       Шейн неловко пожимает плечами. — Не знаю. Просто…       Выражение лица Розанова смягчается. — Холландер, всё в порядке. Ты можешь делать всё, что захочешь. Спи, заказывай еду, прыгай с балкона — мне поебать. — Как грубо. — Я серьёзно. Кончай париться из-за меня.       Ах, чёрт, — думает Шейн. До боли знакомое тепло — которое он чувствует только рядом с Розановым — начинает разливаться в его сердце, проникая в мышцы и помогая расслабиться. Он кивает, глядя на свои руки. — Спасибо, — бормочет он.       Розанов довольно хмыкает и возвращается к своему телефону.       Проходит ещё немного времени в тишине. Шейн меняет положение, откидывается на изголовье кровати и смотрит в потолок. Он глубже погружается в матрас и бросает взгляд на Розанова. — Что ты собираешься делать? — спрашивает наконец Шейн.       Розанов смотрит на него, прикусывает щеку изнутри и пожимает плечами. — Наверное, ничего. Посижу здесь. Может, посмотрю какое-нибудь дурацкое шоу по телику или ещё что-нибудь. Позалипаю в телефоне, пока мой мозг не отключится.       Шейн улыбается. — Как скучно. — О, нет, я интересный человек, — Розанов приподнимает бровь. — Если кто-то здесь и скучный, так это ты. И только ты. Самый скучный человек в Канаде, нет, в мире. — Ладно, ладно, — смеётся Шейн. — Я понял.       Они сидят так ещё какое-то время. В груди Шейна начинает нарастать беспокойство, лёгкое давление и робкое желание. — Розанов. — Хммм? — А что, если… — начинает он и замолкает.       Розанов снова смотрит на него с терпеливым выражением лица. — Что если, что? Я не читаю мысли, Холландер, я уже говорил тебе об этом. — Что, если мы чем-нибудь займёмся? — Спрашивает Шейн. — Я имею в виду… Ну не прямо этим, — он неопределенно жестикулирует, хотя и не уверен, зачем делает это. — Ничего серьезного. Просто так… немного.       Розанов задумчиво смотрит на него. — Мы не обязаны этого делать. — Знаю, — быстро отвечает Шейн. — Я не говорю, что мы должны. Я просто… короче, а что, если я хочу? — Тогда, ладно.       Шейн сглатывает. — Но? — Но, думаю, мы можем сделать что-то прямо здесь, да? — говорит Розанов, оглядываясь по сторонам. — На улице это невозможно. — Из-за падения шара. — Да.       Шейн хмыкает. Он смотрит в пол, затем снова на Розанова. — У меня есть идея, — шепчет он.       Розанов приподнимает бровь. — Я слушаю.       Шейн наклоняется и целует его. Никакой спешки. Никаких осторожных колебаний. Он первым касается губ Розанова, едва прижимаясь к ним.       На мгновение Розанов замирает. В его взгляде явно читается удивление. Шейн чувствует это в паузе, в том, как у Розанова слегка перехватывает дыхание, но это длится недолго. Он тихо выдыхает, прижавшись губами к губам Шейна, а затем целует его в ответ, как будто его тело знало, что делать, раньше, чем мозг. Телефон выскальзывает из его руки и падает куда-то на кровать позади него, забытый напрочь.       Рука Розанова находит талию Шейна, теплую и крепкую, даже сквозь ткань свитера. От этого прикосновения у Шейна учащается пульс. Он, не раздумывая, придвигается ближе, упирается коленями в матрас, и расстояние между ними полностью исчезает.       Поцелуй становится глубже.       Розанов медленно наклоняет голову, давая Шейну возможность последовать за ним. Их губы двигаются в унисон с привычной легкостью. Шейн чувствует слабое покалывание от щетины на подбородке Розанова, ощущает тепло его дыхания, чувствует, как его рука сжимается на талии Шейна, на его шее, словно он хочет убедиться, что Шейн действительно здесь.       Пальцы Шейна сжимают футболку Розанова, сминая ткань. Это не столько попытка схватить его, сколько потребность за что-то держаться, за что-то, что удержит его в этом гостиничном номере. Он чувствует, как Розанов едва заметно улыбается ему в губы, словно точно знает, что означает этот жест. Всё внимание Шейна сосредоточено на Розанове; как же опьяняет возможность прикасаться к нему, обнимать его, просто быть рядом с ним.       В конце концов Розанов отстраняется и, тяжело дыша, прижимается лбом ко лбу Шейна. Шейн ещё какое-то время не открывает глаз, позволяя чувствам улечься, позволяя им существовать. Он в последний раз целует Розанова в переносицу.       Когда он открывает глаза, Розанов уже смотрит на него. — А было бы здорово, — шепчет Шейн, и его теплое дыхание касается моего лица, — посмотреть, как падает шар. Я никогда этого не делал.       Розанов улыбается. — Можем пойти.       Шейн смеётся. — Тогда люди бы нас увидели. — Да. — И они бы заметили нас… Нас вместе. — Мы можем замаскироваться, — говорит Розанов с неизменной улыбкой.       Шейн автоматически усмехается. — Очень смешно.       Но Розанов не смеётся. Шейн отстраняется ровно настолько, чтобы как следует его рассмотреть. Он замечает блеск в его глазах и лёгкую приподнятость бровей и понимает: — О, ты… серьёзно.       Розанов улыбается ещё шире. — Ни за что.       Губы Розанова изгибаются в улыбке, которая одновременно радует и бесит Шейна. — Почему бы и нет? — спрашивает он, как будто только что не изрёк полную чушь. — Потому что, — говорит Шейн, неопределенно указывая между ними, как будто это должно быть очевидно, потому что это так и есть. — Это безумие. На публике? — Нет, — спокойно отвечает Розанов. — Это не безумие. Будет весело.       Шейн усмехается. — Ты всегда так говоришь, а потом всё катится по пизде.       Розанов в притворном возмущении прижимает руку к груди, как и подобает этому придурку. — Ах, чёрт, ты ранил меня, Холландер. — Я серьёзно. Мы не можем просто… ты что, хочешь, чтобы мы замаскировались и пошли на Таймс-сквер как идиоты? Чтобы отпраздновать Новый год? На публике? — Видишь? — Розанов ухмыляется ещё шире. — Ты даже уловил суть. — Ты невероятен — А ты, — возражает Розанов, наклоняясь так, чтобы снова привлечь внимание Шейна, — очень скучный.       Шейн смотрит на него, разинув рот. — Прости? — О, посмотрите на меня, я Шейн Холландер из дерьмовой команды «Метрос», в которой играют дерьмовые канадцы, — говорит Розанов, плохо, очень плохо подражая акценту Шейна. — Я следую правилам. Я рано ложусь спать. Я пью воду.       Воду? — Я… — запинается Шейн. — Какое это вообще имеет значение… это не… я не скучный. Это не имеет никакого отношения к тому, чтобы быть скучным. — Ты, кажется, обиделся. — Да пошёл ты. Нас бы раскрыли, придурок. — Кто? — Все. — Никто, — поправляет Розанов. — Сегодня все будут в дрова. А ещё замёрзшие. И орущие. Американцы очень шумные и тупые. Туристы такие же шумные и тупые.       Шейн выдыхает через нос, не веря, что вообще рассматривает такую возможность. — Ладно, даже если — даже если, не улыбайся пока, Розанов, — даже если я на секунду задумаюсь об этом, где мы возьмём маскировку?       Розанов наклоняет голову, размышляя. — Она у нас уже есть, да? — У нас… что? — У тебя уродливая шапка, а у меня красивая, — говорит Розанов, загибая пальцы. — Шарф. Перчатки. Солнцезащитные очки, и я знаю, что у тебя их две пары. — Это не маскировка, Розанов. Поздравляю с перечислением зимней одежды. — Зимой проще простого замаскироваться.       Шейн проводит рукой по лицу. — Люди всё равно узнают. — Не узнают, — говорит Розанов. — Никто не будет искать Илью Розанова и Шейна Холландера на Таймс-сквер в Новогодний сочельник. Это было бы глупо. — Похоже, именно там они и будут нас искать, — слабо возражает Шейн.       Розанов качает головой. — Никто не будет нас искать. Мы будем осторожны.       Шейн замирает. — Люди, которые знают, что мы здесь, ожидают, что мы будем где-то в тихом месте, верно? — Розанов продолжает, и его голос звучит гораздо мягче. — Или вообще не будем вместе.       Шейн вздыхает. Он отводит взгляд. — Ты правда думаешь, что это хорошая идея?       Розанов потирает щёку, а затем пожимает плечами. — Думаю, на одну ночь сработает. — С тобой дело никогда не ограничивается одной ночью. — Пожалуйста.       Шейн наклоняет голову. — Хорошо, — осторожно говорит он. — Допустим, мы это сделаем. Допустим, мы пойдем. Кто-то всё равно может нас узнать, даже если наши лица будут почти полностью скрыты. — Наверное. Но сегодня здесь так много людей, что, может быть, им просто привиделись Шейн Холландер и Илья Розанов. — А что, если они услышат наши голоса? — В Нью-Йорке много акцентов. Америка — это плавильный котёл. — А что, если кто-то осмелится спросить, как нас зовут? — Вымышленные имена. Знаешь ли.       Шейн моргает. — Конечно, ты уже об этом подумал. — Очевидно. — Ни за что, — снова говорит Шейн, но в его голосе уже меньше раздражения.       Розанов откидывается на изголовье кровати и изучает его. — Тогда что вы предлагаете, мистер «Не-хочу-не-буду»?       Шейн открывает рот. Закрывает его. Думает. Чёрт. — У меня нет другой идеи, — признается он.       Торжествующая улыбка Розанова почти вызывает у Шейна желание ударить его. — Вот именно. — Отъебись, — Шейн закатывает глаза, но на его губах играет улыбка, которая его выдаёт. — Ладно. Чисто гипотетически, какие вымышленные имена? — Лили и Джейн.       Шейн смотрит на него. Затем: — Да пошёл ты. Нет. Нет, ни за что на свете… — Не повторяй этих слов, Холландер, иначе я убью тебя. — Мы не можем использовать Лили и Джейн! — А почему нет? — Ты знаешь почему. — Никому здесь нет до этого дела, — говорит Розанов, глядя на Шейна так, будто это он сумасшедший. — А если и есть, то через несколько секунд мы для них потеряем всякое значение. Я же говорил тебе, что сегодня в городе слишком много людей.       Шейн фыркает. — Ты чертовски нелеп. — Ты уже это говорил. Разве не здорово, что я могу тебя рассмешить, Холландер?       Да, — думает Шейн, но вслух не произносит. Вместо этого он говорит: — Я категорически против Лили и Джейн. Ты меня не переубедишь.       Взгляд Розанова скользит по губам Шейна, а затем возвращается к его глазам. — Ты уверен?       Шейн колеблется, стараясь не ёрзать. Этой доли секунды достаточно для Розанова. — У тебя есть на уме имена получше? — спрашивает он.       Шейн задумывается. Пытается что-то сообразить. Но в голову ничего не приходит. — Нет. — Тогда пусть будут Лили и Джейн, — решительно говорит Розанов. — Они придут туда сегодня вечером. — Боже мой, не могу поверить, что соглашаюсь на это. — Шейн стонет. — Ты не соглашаешься, — уточняет Розанов, как будто ему это действительно нужно. — Ты капитулируешь. — Да ты просто меня затрахал с этим. — Для этого мне даже не понадобилось прилагать усилий.       Шейн невольно усмехается. — Не дави на меня.       Розанов наклоняется так близко, что Шейн снова чувствует тепло его кожи, это глупое, знакомое притяжение. — Тебе нравится, когда я давлю на тебя.       У Шейна перехватывает дыхание. — Это не…       Розанов целует его, не дав договорить.       Этот поцелуй сразу становится более глубоким, чем предыдущий. Шейн отвечает так, словно изголодался по поцелуям, словно слишком долго обходился без них, и в его движениях сквозит отчаяние. Его руки скользят в волосы Розанова и сжимают их так, что тот стонет от удовольствия, прижимаясь к Шейну.       Они целуются так долго, словно у них в запасе всё время мира. — Это нелепо, — снова говорит Шейн, когда отстраняется, чтобы перевести дух. Он прижимается носом к щеке Розанова, вдыхая его запах: едва уловимый парфюм и аромат мыла. — Мы будем выглядеть нелепо. — Да, — улыбается Розанов, прижимаясь к его коже. — Так и будет. — Я серьёзно. Мы, наверное, будем выделяться.       Розанов отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на него сияющими от смеха глазами. — Холландер. — Розанов. — В Нью-Йорке Новый год. — И что? — Все на улице будут выглядеть чертовски нелепо, — говорит Розанов. — Ещё нелепее, чем мы. Я обещаю. Это очень глупое место, полное глупых людей.       Шейн смотрит на него, не мигая. Затем он смеётся, искренне и беззаботно, и этот смех вырывается из него прежде, чем он успевает его остановить. Этот звук удивляет их обоих. Шейн прижимает руку ко рту и качает головой, когда смех стихает. Он наклоняется и в последний раз нежно целует Розанова в губы, и тот сияет, когда Шейн отстраняется. — Ладно. Хорошо. Ты победил. Идём.       Улыбка Розанова могла бы осветить всю комнату.

***

Лили

Где ты?

Джейн. Я взял нам еды. Ну, перекусить по мелочи. Где ТЫ?

Я увидел милую собачку. Остановился.

Я стою перед магазином Victoria’s Secret.

Мне всегда было интересно, в чём же секрет.

Холландер, здесь красный кружевной бюстгальтер.

Тебе бы пошло.

      Ей-богу, Шейн когда-нибудь убьёт его. Отъебись. Кажется, я знаю, где ты, но я туда не вернусь. Пожалуйста, просто иди туда, где я.

Ты не придёшь сюда?

Примерять красный кружевной бюстгальтер?

Я позабочусь о том, чтобы он подошел тебе по размеру.

      Если ты не придёшь через пять минут, я выброшу твою еду.       Шейн закрывает телефон, не желая давать Розанову ещё больше поводов для раздражения. Он стоит на краю толпы, хотя вокруг него по-прежнему много людей. В руке у него два дымящихся бумажных кулька с рыбными котлетами, тепло от которых просачивается сквозь тонкий картон и проникает в его перчатки. Морозный воздух пробирает его до костей даже сквозь слои одежды и заставляет щёки гореть. И он ничего не видит. Тёмные очки, что сейчас на нём, слегка запотевают каждый раз, когда он выдыхает, а нижняя половина его лица скрыта под толстым шарфом, который он одолжил у Розанова и который немного пахнет шерстью и его парфюмом. Мир вокруг него сузился до этого островка веселья и праздника — только неоновые вывески, гигантские светодиодные экраны, на которых одна за другой мелькают рекламные ролики и обратный отсчёт.       Люди снуют мимо Шейна во всех направлениях, в основном — к центру.       Это ошеломляет.       Всё слишком громко.       Совершенно неуправляемо.       В любой другой день Шейн уже был бы невероятно раздражён и замкнут. Но сегодня, видимо, всё по-другому. Сегодня у него в компании Розанов, и впервые в жизни никто на него не смотрит.       Действительно. Никто не следит за ним. Осознание приходит к нему медленно, почти с подозрением. Шейн ждал всю ночь — с того момента, как они с Розановым вышли на улицу, и до этого момента — знакомого покалывания в затылке, ощущения, что за ним следят, что кто-то вот-вот узнает его по лицу или голосу.       Но этого так и не происходит. И снова одна из побед, которых он добьётся сегодня.       До полуночи осталось два часа, плюс-минус, и Таймс-сквер уже сама по себе превратилась в живой организм. Полицейские барьеры загоняют людей в загоны. Музыка гремит со всех сторон. Каждые несколько секунд кто-то выкрикивает время, как будто это какое-то откровение, и каждый раз толпа приветствует это радостными возгласами. Шейн вдыхает через нос. На мгновение закрывает глаза.       Он вдруг вспоминает дом своей бабушки в Оттаве.       Самый шумный Новогодний сочельник, который он может вспомнить, всё равно не сравнится с этим. Да, шумно, но совсем по-другому. Он помнит, как его двоюродные братья и сёстры визжали на заднем дворе, пытаясь убить друг друга снежками, а дядя кричал им, чтобы они следили за окнами. Он помнит, как бабушка наблюдала за ними с крыльца и настаивала, чтобы все что-нибудь съели, чтобы не начинать год голодными. Шейну было лет тринадцать, он был закутан в одежду и смеялся так сильно, что у него болели бока, а снег таял на воротнике. Позже мама отругала его за это, и в конце концов он заболел, но это хорошее воспоминание. Пожалуй, одно из лучших. — Джейн, — раздается голос рядом с ним, перекрывая шум. Шейн оборачивается, сердце его замирает, и он видит Розанова.       Или, на сегодня, Лили.       Лицо Розанова так же скрыто, как и лицо Шейна, — оно закутано в шарф, закрывающий рот и нос. Видны только его глаза — яркие, весёлые, с морщинками в уголках. Шейн вздыхает, и на его лице появляется мягкая улыбка. — Лили, — говорит он, и его голос звучит немного иначе, чуть ниже, чем обычно. Это глупо, но приятно. Розанов подходит ближе, засунув руки в карманы пальто. — Джейн. Я вижу, ты справился с толпой без меня. — Едва ли, — саркастически отвечает Шейн. Он слегка приподнимает кульки, из которых почти перестал идти пар из-за холода и из-за того, что Розанову потребовалось столько времени, чтобы добраться до него. — Вот. Еда.       Глаза Розанова загораются. — Ах. Ты герой, Джейн. Моя любимая. — Не драматизируй, — говорит Шейн, стараясь не краснеть и радуясь, что его лицо почти полностью скрыто. — Это всего лишь рыбные котлеты и суп. — Всё равно герой, — настаивает Розанов.       Они замирают на мгновение, словно в собственном маленьком мирке, пока Нью-Йорк продолжает жить своей жизнью. Шейн снова осматривается. Вглядывается в лица. Ждёт, когда кто-нибудь наконец-то, наконец-то узнает их.       Ничего. По-прежнему ничего. Никто не обращает внимания и не следит. Чёрт. — Ладно, — вздыхает Шейн. — Ты победил. — Хм? О чём ты? — Ты был прав. Всем поебать.       Розанов довольно хмыкает. — Я же тебе говорил. — Пожалуйста, не надо. — Я. Тебе. Говорил.       Они возвращаются к еде, выбираясь из толпы и людского потока. Шейн приспускает шарф, чтобы съесть кусочек, стараясь не показывать слишком много лица. Рыбные котлеты горячие, солёные и очень вкусные. Он медленно выдыхает, позволяя теплу разлиться по всему телу. — Вкусно? — спрашивает Розанов.       Шейн кивает. — Да. Хочешь немного от моей котлетки?       Это предложение было сделано необдуманно, и Розанов не стал отвечать вслух. Он просто наклонился, потянулся к кульку Шейна и без церемоний откусил от котлетки. Шейн вздрогнул, а затем тихо рассмеялся, и звук его смеха приглушил шарф. — Хоть бы предупредил. Словами.       Розанов говорит, жуя. — А я что сделал? Своими глазами. — Я просто не думаю, что это работает именно так. — Ну у меня именно так, — говорит Розанов, откусывая ещё.       Шейн лишь качает головой, фыркает и улыбается, глядя на выходки Розанова. Он съедает ещё один кусочек, потом ещё один. Толпа вокруг них продолжает расти. Кто-то рядом кричит что-то о солнцезащитных очках с надписью «2017» на них. — Итак, — говорит он наконец, оглядываясь по сторонам. — Это всё, что мы будем делать? — Да. — Стоять на Таймс-сквер и есть рыбные котлетки? — О, это временно, Холландер. Потом мы будем кричать. — Я пас, — тут же отвечает Шейн. Розанов смеётся, и звук его смеха тонет в окружающем шуме. — И не называй меня так. — Хорошо. Ты будешь кричать, Джейн. — Ни за что на свете. — Я не это имел в виду. Не здесь. В спальне, позже, зуб даю. — Когда это я кричал во время секса с тобой? — Всё бывает в первый раз, — пожимает плечами Розанов, и Шейн раздражается из-за внезапного прилива удовольствия, который он испытывает.       Возьми себя в руки, — думает он про себя. — Серьёзно, возьми себя в руки.       После этого они непринуждённо беседуют, пережёвывая пищу. Розанов спрашивает, о чём он думал до того, как тот его нашёл, — видимо, он выглядел отстранённым, — и Шейн рассказывает ему о своих кузенах и о том, как они проводили каникулы в доме их бабушки. Розанов внимательно слушает, ловя каждое слово, и время от времени задаёт вопросы. В основном он просто подшучивает над Шейном. — Не могу себе представить, что ты… что ты, хаха, кидался снежками? — Ага.       Розанов кивает. — Да ну нет, ты слишком скучный пай-мальчик для таких забав. — Я не был пай-мальчиком. И не был скучным. Я очень метко целился, и все мои кузены хотели, чтобы я играл в их команде. — Ну-ну, конечно. — Нет, правда, — настаивает Шейн. — Спроси моего кузена Марка. — Я так и сделаю, — торжественно отвечает Розанов. — Я ему позвоню. — У тебя нет его номера. — Я найду его. — Иди нахуй. — О нет, спасибо, — смеётся Розанов. — К тому же «метко целиться» — это большая ложь. Ты не настолько хорош.       Шейн качает головой. — У меня два Кубка Стэнли, а у тебя один. — Видишь, ты продолжаешь об этом говорить, и сам же сглазишь. Ты больше никогда не выиграешь Кубок.       Шейн смеётся, но больше ничего не говорит. Он удивлён тем, насколько всё просто. Насколько всё нормально. Даже по-домашнему. Это должно его пугать, но сейчас он не думает ни о чём, кроме того, как приятно просто быть здесь, рядом с Ильёй Розановым.       Когда кульки пустеют, Шейн мнет их и оглядывается в поисках урны. Розанов без комментариев берет у него один и аккуратно выбрасывает в мусорку в нескольких футах от него.       Чётко и точно в цель… что дико бесит Шейна.       Кто бы сомневался. — Выпендрёжник, — бормочет он, закатывая глаза.       Розанов просто разводит руками, как будто он сделал что-то действительно замечательное. — Природный талант, — говорит он.       Затем он протягивает руку, обхватывает пальцами рукав пальто Шейна и слегка тянет. — Пойдём. Прогуляемся.       Шейн позволяет себя увлечь. Они продвигаются вглубь толпы, Розанов уверенно ведёт их, с привычной лёгкостью лавируя между людьми, несмотря на то, что Шейн знает: Розанов тоже впервые встречает здесь Новый год. Может быть, в России так принято праздновать. Может быть, Розанов уже не раз встречал здесь конец года. Он задаёт ему тот же вопрос. — В такой толпе? Такой большой? Никогда. Новый год в России — это более домашнее событие. — А именно? — Мы проводим его с семьёй. С друзьями. Я как-то праздновал Новый год в квартире, где было пятьдесят человек. — Пятьдесят? — Плюс-минус.       Шейн присвистывает. — Много. — Ну, это нормально. — И что вы могли делать в такой толпе, ребята? — Ну… Мы ели кое-какой салат. Салат «Мимоза» — Прости, что? — Салат «Мимоза». Ну, это салат. Готовится из сыра, майонеза, рыбы и… — Прости, что? — Каждый раз я получаю одинаковую реакцию от других людей. Это забавно. Всё в порядке, Джейн, это не для тебя.       Шейн закатывает глаза: — Ладно, кроме того, что вы едите свой подозрительный салат, чем ещё вы занимаетесь? — Мы пьём, мы едим другую еду — так что не смотри на меня как на сумасшедшего. В основном мы разговариваем и ждём фейерверки. Мы нечасто собираемся большими компаниями, но маленькая комната, полная людей, — это то же самое, что большой город с множеством людей, верно? — Наверное, — признаёт Шейн. — В каком-то смысле. Эй, что…       Раздаётся звонок телефона. Звук пробивается сквозь шум толпы. Розанов вздрагивает, затем морщится. — Извини, — говорит он, уже протягивая руку в карман. Он достаёт телефон, смотрит на экран, и на его лице мелькает раздражение. Затем его сменяет что-то другое: узнавание и неподдельное счастье одновременно. — О, — говорит Розанов, и в его голосе слышится теплота. Он виновато смотрит на Шейна. — Одну минутку, Джейн.       Прежде чем Шейн успевает ответить, Розанов подносит телефон к уху. — Света, привет, начинает он по-русски, закатывая глаза. — Ага, ага, и тебя с Новым годом!       Шейн не понимает ни слова, но внимательно следит за тем, как меняется выражение лица Розанова. Он приспустил шарф, чтобы Шейн мог видеть, как шевелятся его губы, произносящие слова. — Нет, меня сегодня не будет в Бостоне. Не будет, наверное, до завтра. — Розанов продолжает. Затем он вздыхает и потирает переносицу. — Нет, я не один. Да, с Джейн. Заткнись, а? Не надо надо мной смеяться.       Шейн вздрагивает при упоминании «Джейн». Он пытается понять, в каком контексте это было сказано. Стоит ли ему нервничать. Может, над ним смеются, и он стал объектом шутки, о которой даже не подозревал. Но Розанов не такой жестокий, и, кажется, он сейчас не смеётся. Если уж на то пошло, он выглядит… влюблённым. По крайней мере, что-то близкое к этому. — Да, да, мне очень повезло, что она тоже в Нью-Йорке. А? Нет, ты что, я не дам ей трубку, ты что, с ума сошла? Отстань от меня. И от неё тоже.       Розанов смеётся, затем слегка отворачивается, чтобы лучше слышать, но не отходит от Шейна совсем. На самом деле он, кажется, больше смотрит на Шейна и улыбается, но это не дразнящая улыбка. Не та самодовольная ухмылка, которую он демонстрирует на льду. Она… мягче. Реальнее. Она больше похожа на что-то личное, что касается только его и Розанова. — Что значит описать её? Зачем?.. Ну, она очень красивая. Волосы чёрные, короткие. Ниже меня, но это само собой разумеется. Большие карие глаза. И веснушки. Света, у неё столько веснушек, просто ужас. Но мне они так нравятся. Они так хорошо на ней смотрятся. Она немного бесячая, но что поделать?       Снова этот смех, и Шейн чувствует, как у него сжимается сердце, прежде чем он успевает взять себя в руки.       Ты ревнуешь, — шепчет глупый, иррациональный голос в его голове. Он переминается с ноги на ногу, тут же ругая себя. Не глупи, — думает он. Во-первых, Шейн не имеет права. Во-вторых, это может быть кто угодно. Друг. Член семьи. Это может быть… его племянница. Или кто-то ещё. Да кто угодно.       Чёрт. — Да, мне нравится, когда она ко мне пристаёт, — продолжает Розанов, пребывая в блаженном неведении относительно того, что творится в душе у Шейна. Его голос звучит так же оживлённо, как и всегда, а жесты становятся всё более и более размашистыми. — Потому что! Это значит, что она думает обо мне. Света! Тебе что, не нравится, когда красивые мужчины думают о тебе? Ладно, ладно, что ещё… У неё охуительная задница. Мне очень нравится, когда… ты же сама просила описать. Нет, погоди, чё ты ржёшь? Надо мной? Блядь, отстань, а? — Извини, Джейн, мне нужно ответить на этот звонок в другом месте. Шейн моргает. — А? — Прости.       Розанов бросает на него ещё один извиняющийся взгляд, на этот раз более искренний, и отступает, уже поворачиваясь, чтобы снова взять трубку. — Я вернусь, — говорит он, а затем добавляет тише: — Я обещаю. Останься тут.       Шейн кивает. — Всё в порядке. Не торопись.       Розанов колеблется всего секунду, словно хочет сказать что-то ещё, но передумывает, и исчезает в толпе. Шейн остаётся один. Пространство, которое оставил после себя Розанов, кажется холоднее воздуха.       Шейн покачивается с пяток на носки, затем снова наклоняется вперёд, не зная, что делать с руками. Поэтому он засовывает их в карман, а затем достаёт телефон, радуясь, что ему есть чем заняться, пока Розанов развлекается с… хватит. Ладно, чувак, тебе правда нужно остановиться.       Он что-то бессвязно напевает себе под нос, едва осознавая это. Он открывает сообщения, в том числе от мамы.       «Всё в порядке, малыш. Не торопись. С почти наступившим Новым годом.»       Шейн улыбается и быстро печатает в ответ: «И тебя с Новым годом. Не жди меня». Он немного колеблется, а затем добавляет сердечко и отправляет сообщение. Затем он открывает камеру и поднимает телефон повыше, чтобы сфотографировать толпу, экраны и шар, который они собираются запустить вдалеке. На экране отображается обратный отсчёт, показывающий, что до Нового года остался всего час. Шейн отправляет его в семейный чат с подписью «Угадайте, где я». Почти сразу же его двоюродные братья и сёстры начинают отвечать потоком шокированных эмодзи и глупых подколов.       Он уже собирается выключить телефон, как вдруг тот вибрирует, и на экране появляется новая цепочка сообщений. Шейн улыбается.

Лили

Я снова потерял тебя, Холландер.

Каким-то образом.

Я же говорил тебе не отходить от места.

Джейн Я не сдвинулся с места! Просто иди в обратном направлении. Ты меня увидишь. На мне чёрное пальто.

Обратно? Что?

Да они тут все в чёрных пальто.

Я знаю 😘

И снова ты ведёшь себя как придурок.

Ты же знаешь, что ты коротышка, Холландер?

Я не знаю, на тебя ли я сейчас смотрю.

Или на другого коротышку.

Пошёл ты. Я не такой уж и низкий. Ты выше меня всего на три дюйма. Ещё слово, и я уйду. Не испытывай моё терпение.

Не-е-ет, Холландер, не уходи.

Отлично, я тебя нашёл.

Я бы всё равно тебя узнал.

Оставайся на месте, хорошо?

У меня для тебя большой сюрприз.

Насколько большой?

Больше, чем мой член.

🙂

Знаешь что. Ладно. Это была моя вина. Я сам себя к этому подтолкнул.

Видишь, ты этого уже не отрицаешь.

— Я его убью. Я его точно убью, — бормочет Шейн, убирая телефон в карман. — Мне даже плевать на отсидку. Я его убью. — Убьёшь кого? — Господи Иисусе… Роз… — Это не мое имя. — Лили. — Тебя очень трудно найти, Джейн. Но вот ты и здесь. — Вот я здесь— говорит он с чуть большим облегчением в голосе, чем рассчитывал. Розанов улыбается ему той же мягкой улыбкой, что и раньше, и чуть расстёгивает пальто, чтобы поправить шарф, повязанный вокруг шеи. — Я же говорил, что вернусь. — Я и не утверждал обратного, — отвечает Шейн. — Нет, — легко соглашается Розанов. — Но ты, наверное, так подумал.       Шейн закатывает глаза, не желая отвечать прямо. Вместо этого он переводит разговор на что-то ещё более глупое. — Кто это был?       Розанов удивлённо выгибает бровь. — Ты хочешь знать? — Как бы… про между прочим, — говорит Шейн, стараясь изобразить незаинтересованность, но у него это плохо получается. — Как Джейн бы спросила у Лили. — Подруга, — просто отвечает Розанов. Он внимательно вглядывается в лицо Шейна, словно что-то ищет. Затем, слегка поддразнивая, добавляет: — Не ревнуй, Джейн. — Даже не думал — тут же отвечает Шейн. От скорости ответа Розанов ухмыляется ещё шире. — М-м-м, — протягивает он. — Не к чему ревновать, Джейн. Я ведь сейчас с тобой, не так ли?       Шейн не отвечает. Ему и не нужно. Слова Розанова находят отклик где-то в глубине его сердца, и он позволяет им там остаться. В безопасности. Они стоят плечом к плечу, пропуская толпу, чтобы подобраться поближе к моменту спуска шара. Воздух становится более напряжённым, наполненным предвкушением. Шейн смотрит на телефон — до полуночи осталось меньше двадцати минут. Розанов оглядывается по сторонам, затем протягивает руку и нежно обхватывает запястье Шейна. — Пойдём. — Куда? — удивлённо спрашивает Шейн, когда Розанов начинает вести его сквозь толпу. — Прочь отсюда. — Куда? Если мы сейчас уйдём, то не сможем как следует всё рассмотреть.       Розанов оглядывается на него через плечо. — У меня сюрприз, — говорит он. — Как я тебе и говорил.       Шейн уже готов открыть рот, чтобы возразить, но снова его закрывает. Он позволяет себя увести, лавируя между людьми, извиняясь всякий раз, когда они с кем-то сталкиваются, и то тут, то там ныряя под чью-то руку. В конце концов они добираются до более спокойного места на дороге. Здесь всё ещё шумно и многолюдно, но уже не так душно. Не так давит. Розанов останавливается и поворачивается к нему лицом. — Ладно, — говорит Шейн. — Что за сюрприз?       Розанов ухмыляется и лезет в карман пальто. Затем в другой. А потом с театральным жестом, который кажется слишком наигранным и почти нехарактерным для него, но Шейн знает, кто такой Розанов на самом деле, он достаёт два бенгальских огня. Шейн моргает. — Ты шутишь.       Розанов поднимает их, как трофеи. — Та-дам! — Где ты вообще их взял? — Кто-то раздавал их, — говорит Розанов. — Я взял два.       Шейн смеётся. — Конечно, так и было. — Тебе не нравится? — спрашивает Розанов, внезапно засомневавшись. — Нет, — быстро отвечает Шейн, качая головой. — Нравится. Я просто… я не знаю. Ты какой-то невероятный. — Спасибо, — довольно хмыкает Розанов.       Шейн подходит ближе и тянет Розанова за рукав. За минуту до полуночи Розанов достаёт из кармана зажигалку. Шейн, должно быть, корчит гримасу, потому что Розанов тут же начинает насмехаться и закатывать глаза. Он щёлкает зажигалкой, и пламя оживает. — Не начинай это дерьмо, Джейн. Не говори мне, чтобы я бросил курить, пожалуйста, — надувает он губы. Надувает губы. — Не порти мне эту прекрасную ночь. — Я не собирался ничего говорить, — ухмыляется Шейн. — Но раз уж ты об этом упомянул, возможно, это твоё решение. — Я принимаю решение не слушать тебя. — Удачи тебе в этом.       Розанов первым поджигает бенгальский огонь Шейна и держит его, пока тот не загорается. Бенгальский огонь потрескивает, а затем вспыхивает, разбрасывая искры в холодном ночном воздухе. Шейн ухмыляется, наблюдая за тем, как искрит и танцует огонёк. Розанов поджигает свой бенгальский огонь, и какое-то время они просто стоят там, два взрослых мужчины в плохой маскировке, с бенгальскими огнями в руках посреди Нью-Йорка, который готовится встретить новый год. — С ума сойти, — говорит Шейн с лёгкой ноткой нежности в голосе. — Да, — соглашается Розанов. — Но ведь хорошо же.       Шейн кивает, не в силах произнести ни слова. Ему весело — по-настоящему весело. Он смотрит, как летят искры, и слушает отдалённый треск, пока последние минуты превращаются в последние секунды.       Но в основном он наблюдает за Розановым. За тем, как его лицо сияет в свете софитов. За тем, как он широко и лучезарно улыбается, и на его резких чертах лица явно читается радость.       Таким он выглядит моложе. Свободнее. Красивее.       Он правда такой красивый.       Шейна переполняет такая сильная тоска, что ему ничего не остаётся, кроме как отвернуться. И, может быть, признаться хотя бы самому себе, что он действительно рад, что позволил Розанову притащить его сюда. Что он позволил втянуть себя в это сумасшествие.       Что он сказал «да». Сейчас и много лет тому назад.       Начинается обратный отсчёт, вокруг них раздаются голоса. — Десять! — Девять! — Восемь!       Шейн едва ли всё это слышит. Он не сводит глаз с Розанова. — Три! Два!       Когда толпа взрывается — когда часы бьют полночь, год сменяется новым, и город наполняется звуками, светом и шумом, — Шейн не думает. Он просто действует. Он подходит ближе и притягивает Розанова к себе, порывисто и нежно целуя его в губы.       Быстро. Почти стыдливо из-за своей целомудренности.       Всё прекращается, не успев стать чем-то серьёзным. Но этого было достаточно. Достаточно для того, что у них было. Достаточно, чтобы этот момент стал моментом, без необходимости брать на себя слишком много.       Розанов на мгновение замирает от удивления, забыв про бенгальский огонь в руке. Затем он поднимает свободную руку и нежно обхватывает щёку Шейна, проводя большим пальцем по его челюсти. — Зачем ты это сделал? — тихо спрашивает Розанов.       Шейн вздыхает, чувствуя, как колотится его сердце. — Традиция, — говорит он. — На Новый год нужно с кем-нибудь поцеловаться. — Зачем? — спрашивает Розанов, продолжая обнимать его щёку. — Не знаю, — отвечает Шейн с легким оттенком отчаяния. Они на людях. Они не Джейн и Лили. Они стоят лицом к лицу, Розанов положил руку ему на щеку, а Шейн — на лацканы его пальто.       Они не должны этого делать.       Но в мире нет другого места, где Шейн хотел бы оказаться в эту секунду. — Всё в порядке. — Думаю, это на удачу, — наконец продолжает Шейн. — Для хорошего года.       Розанов улыбается, и на его лице появляется довольное выражение. — Что ж, — тихо говорит он, обращаясь только к Шейну. — Теперь он точно будет таким.       1 января 2017 года       Шейн просыпается от тупой боли в висках, которая дает о себе знать еще до того, как он полностью приходит в сознание. Он тихо стонет и снова зажмуривается, чтобы проверить, насколько сильно он может не обращать на это внимания. В конце концов он сдается — головная боль не проходит. Он заслужил её за то, что пил шампанское в четыре утра.       Номер в отеле залит светом. Они забыли полностью задёрнуть шторы, и они приоткрыты ровно настолько, чтобы впустить холодный утренний свет. Шейн не двигается с места, позволяя своим чувствам постепенно вернуться. Первым возвращается осязание, и он остро ощущает тепло рядом с собой, чувствует тяжесть прижатого к нему тела. Головная боль отступает, вытесненная чем-то более нежным.       Точно…       Шейн слегка поворачивает голову, стараясь не потревожить спящего, и просто… смотрит. Розанов лежит на спине, закинув одну руку за голову, а другую свободно положив между ними. Его волосы спутаны, локоны с одной стороны приглажены, а с другой торчат под странными углами. Между бровями залегла едва заметная морщинка, как будто он хмурится во сне. Шейн с трудом сдерживается, чтобы не разгладить её ладонью.       Может, поцеловать его?       Вместо этого Шейн запечатлевает его в памяти.       Он проводит взглядом по чертам его лица и откладывает увиденное в той части своей головы, где он хранит всё, что связано с Розановым: изгиб его подбородка. Слабую тень от щетины. То, как свет падает на его скулу, делая её почти золотой.       События прошлой ночи вспоминаются в основном по кусочкам, хотя Шейн вполне может восстановить хронологию. Они ушли с Таймс-сквер где-то после трёх часов ночи, с шумом в ушах и ноющими ногами, и оба слишком много и слишком громко смеялись на заднем сиденье такси. Он помнит, как они нырнули в вестибюль отеля, натянув шарфы так высоко, что почти закрыли глаза, и хихикали как идиоты, как будто кому-то было дело до них в такой час.       Потом они открыли это дурацкое шампанское, которое к тому моменту уже успело нагреться и выдохнуться. Они всё равно выпили его, сидя на краю кровати и передавая бутылку друг другу, пока обсуждали оставшуюся часть сезона и подшучивали над другими командами.       А потом, как ни странно, они начали танцевать без музыки. Просто Розанов положил руки ему на талию и медленно и уверенно вёл его, несмотря на алкоголь в крови. Шейн отчётливо помнит, как прислонился лбом к плечу Розанова.       Шейн сглатывает, пытаясь унять эмоции, внезапно подступившие к горлу. По правде говоря, и он может признаться в этом сейчас, потому что Розанов ещё спит и не может его видеть, он боялся, что прошлая ночь закончится. Он не знает, когда снова увидит Розанова, особенно в таком состоянии. Вряд ли. Их жизнь не располагает к подобным утрам.       Наверное, никогда не будет располагать.       Поэтому Шейн делает то, что у него получается лучше всего. Он медлит. Запечатлевает образ Розанова в памяти, чтобы потом было к чему возвращаться. И, прежде чем он успевает отговорить себя от этого, Шейн наклоняется и целует Розанова в уголок рта.       Нежно.       Розанов всё равно вздрагивает от прикосновения. — Мм, — мычит он сонным голосом. Он поворачивает голову к Шейну, его ресницы трепещут, и он открывает глаза. Ему требуется несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд, но когда он это делает, на его лице появляется лёгкая улыбка. — Доброе утро. — Доброе утро, Холландер. Поцелуй меня как следует.       Шейн фыркает. — Утренний запах изо рта.       Розанов щурится. — Мы совершали поступки и похуже, чем поцелуи с несвежим дыханием. — Это… к сожалению, правда, — отвечает Шейн и снова наклоняется ближе. Рука Розанова тут же взлетает и зарывается в волосы Шейна, притягивая его ближе. Он целует Шейна, сначала нежно, а затем всё глубже, пока Шейн не начинает постанывать. Шейн, в свою очередь, растворяется в поцелуе, забыв о головной боли в свете недавних утренних событий.       Через некоторое время они отстраняются друг от друга, и Шейн успевает сделать глубокий вдох. — Ты в порядке? — спрашивает Розанов, всё ещё сонно щурясь. — Да, — отвечает Шейн. — Наверное, просто устал. Немного. — Можешь поспать подольше.       Шейн на мгновение задумывается. Затем он качает головой, отбрасывая эту мысль. Вместо этого он забирается на Розанова сверху, упирается коленями в его бёдра, а ладонями — в плечи. Розанов тихо смеётся, удивлённый и довольный одновременно, и его руки сами собой ложатся на талию Шейна, словно так и должно быть. — Ну, — протягивает Розанов. — Я не имел в виду это. — Новогодний подарок. — Как же мне повезло.       Розанов снова целует его, прижимаясь к нему всем телом. Они целуются какое-то время. Долго. Пока не сбрасывают с себя одежду и не оказываются вплотную друг к другу, при этом Шейн по-прежнему сидит на Розанове. — Ты хочешь? — спрашивает он Шейна.       Шейн лишь кивает, а затем снова наклоняется, чтобы медленно и томно поцеловать Розанова, и поцелуй становится глубже, когда Розанов просовывает язык в рот Шейна. — Пожалуйста, трахни меня, Розанов, — говорит Шейн, отстраняясь. Его глаза блестят от желания. — Пожалуйста.       Розанов проводит пальцами по спине Шейна. — Ладно, ладно.       Он тянется к прикроватной тумбочке, достаёт из ящика презерватив и смазку. Он слегка приподнимается и уверенными руками разрывает упаковку. Он надевает презерватив на свой уже возбуждённый и истекающий смазкой член, что обычно доводило Шейна до слёз, но сейчас он слишком занят, покрывая поцелуями место, где челюсть Розанова переходит в шею. Шейн слышит, как открывается тюбик со смазкой, а затем, через некоторое время, чувствует, как смазанные пальцы Розанова кружат вокруг его дырочки. — Расслабься для меня, — тихо просит Розанов, медленно вводя один палец. Шейн вздыхает, его тело отзывается на прикосновения, пока Розанов проникает всё глубже. — Приятно, — выдыхает Шейн, двигая бёдрами в такт.       Розанов не сводит глаз с его лица, наблюдая за каждым проблеском удовольствия. Он добавляет второй палец, раздвигая их, чтобы растянуть Шейна. В комнате раздаются влажные, похотливые звуки, от которых Шейн стонет ещё громче, а его член полностью затвердевает между ними и медоточит на живот Розанова. — Ты такой красивый, — хвалит его Розанов таким низким голосом, что это больше похоже на рычание. Он сгибает пальцы, попадая в то место внутри Шейна, от чего тот громко вскрикивает. — Вот так, — шепчет Розанов. — Тебе нравится, Холландер? Тебе хорошо со мной?       Шейн отчаянно кивает, на его лбу выступают капли пота — Розанов, пожалуйста, — хрипит он. — Розанов, я готов. Давай. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Тшшш, все в порядке. Все в порядке. Ты получишь всё, что хочешь, любимый, — говорит Розанов, убирая пальцы, оставляя Шейна ноющим и опустошенным.       Так просто, — думает Шейн, осторожно опускаясь, головка члена Розанова входит в него с восхитительным жжением. Шейн не останавливается, пока полностью не усаживается, и даже тогда он делает это только для того, чтобы насладиться ощущением Розанова внутри себя.       Насладиться ощущением связи между ними. — Чёрт. Чёрт, Розанов…       Рука Розанова ложится на талию Шейна, крепко сжимая его. — Вот так, мне чертовски хорошо. Оседлай меня, Шейн. Покажи мне, как сильно ты этого хочешь.       Что ещё может сделать Шейн?       Шейн приподнимается, затем опускается, повторяя эти движения, пока не выработает устойчивый ритм. С каждым движением член Розанова скользит по его стенкам, и его головка каждый раз попадает в нужное место, посылая по телу волну удовольствия. Его собственный член покачивается между ними, твёрдый и нетронутый. Бедра Шейна дрожат, и он наклоняется вперёд, чтобы опереться на грудь Розанова, меняя угол проникновения, — о, чёрт, как хорошо, — думает он. — Да, вот тут, да, блядь… о, блядь, Розанов.       Розанов приподнимает бёдра, встречаясь с Шейном резкими толчками. Одной рукой он обхватывает член Шейна, крепко сжимая его в такт их движениям. — Ты невероятен, — выдыхает Розанов в губы Шейна, проводя большим пальцем по чувствительной головке. — Чертовски красив. Так тесно сжимаешь меня, Холландер. Так хорош для меня.       На их коже блестит пот, в номере становится всё жарче и жарче от их стараний. Ритм Шейна сбивается по мере приближения к кульминации, его тело дрожит. — Я сейчас кончу. Чёрт, Роз… — предупреждает он напряжённым голосом, всё сильнее двигая бёдрами. — Я не могу, я сейчас…       Глаза Розанова устремляются на него. — Приготовься, — шепчет он.       Шейн едва успевает среагировать, как чувствует, что сильные руки Розанова обхватывают его, и они плавно переворачиваются, при этом Розанов остается глубоко внутри Шейна. Он с тихим стуком падает на матрас, обхватив ногами талию Розанова, который нависает над ним. Теперь, задавая темп, Розанов входит в Шейна всё глубже и жёстче, и кровать под ними прогибается и скрипит при каждом толчке. Он прижимает запястья Шейна к его голове и наклоняется, чтобы поцеловать его в шею, царапая зубами кожу, словно хочет укусить. Оставить свой след. Шейну приходится приложить все усилия, чтобы не умолять его оставить такой след.       Шейн выгибается, встречая каждый толчок, и напряжение в его животе нарастает. — Да, блядь… Роз… о, блядь, вот так. Вот так, о, бля… — задыхается он, сплетая пальцы с пальцами Розанова.       Свободной рукой Розанов закидывает ногу Шейна себе на плечо, открывая его для ещё более глубокого проникновения. — О, блядь… я сейчас кончу. Пожалуйста, я… — Кончай, — тихо приказывает Розанов, горячо дыша Шейну в ухо. Он сам теряет контроль. От одного этого слова Шейн взрывается — он сжимается вокруг Розанова, и оргазм накрывает его горячими волнами, сперма окрашивает их животы, а он выкрикивает имя Розанова.       Розанов с трудом сдерживается, его движения становятся всё более беспорядочными по мере приближения к оргазму. Сделав последний глубокий толчок, он стонет и кончает в Шейна. — Холландер… чёрт, — выдыхает он и осторожно опускается на Шейна, стараясь не придавить его.       Они лежат так какое-то время, их сердца бешено колотятся, а дыхание замедляется, пока член Розанова не становится достаточно мягким, чтобы он мог выйти из Шейна. Он завязывает презерватив и отбрасывает его в сторону, отчего Шейн морщится от отвращения, но не мешает Розанову притянуть его к себе и поцеловать во влажный висок. — Ты в порядке? — Да, в порядке, — кивает Шейн и с довольным вздохом прижимается к Розанову. — Отличное начало нового года. — Как другой вид фейерверка, да? — Ладно, ты всё испортил. Отъебись. — Нет, Холландер, — скулит Розанов, притягивая его ближе. — Не отъебусь.       Шейн смеётся, тихо, устало и приглушённо, уткнувшись в грудь Розанова. Он позволяет притянуть себя ближе и прижимается щекой к сердцу Розанова, которое, он готов поклясться, бьётся так же быстро, как и его собственное. Некоторое время они лежат так. Пальцы Розанова бесцельно скользят по спине Шейна — круги сменяются линиями, а затем и вовсе исчезают. — Эй, — бормочет Шейн через некоторое время, морща нос. — Мне как-то не по себе. — Нет, ты идеален, Холландер. — У меня на животе засохла сперма. — Ладно, значит, ты идеальный и грязный. Как и все люди после секса.       Шейн фыркает. — Да ладно тебе, я хочу в душ.       Розанов снова сжимает его в объятиях, уткнувшись подбородком в волосы Шейна. — Позже. Сейчас хочу обниматься с тобой. — Ладно, хорошо, — отвечает Шейн, хотя не похоже, чтобы он сильно сопротивлялся.       Он чувствует, как Розанов довольно улыбается, уткнувшись ему в волосы, и они ещё немного остаются в таком положении. Но в конце концов дискомфорт берёт верх, и Шейн выпрямляет ноги. Он хлопает Розанова по груди. — Я всё ещё хочу в душ. Мы можем принять его вместе. — Уф, — стонет Розанов, явно разрываясь. Затем он с преувеличенным нежеланием отпускает его. — Ладно.       Они вместе вваливаются в ванную, сонные, уставшие и смеющиеся, натыкаясь друг на друга в узком пространстве. В какой-то момент Розанов целует Шейна в висок, затем в затылок, и они просто стоят под струями воды, держась друг за друга.       Затем они вытираются полотенцами и возвращаются в постель, сдвинув верхние простыни, чтобы не лежать на том, что они сами же и испачкали.       И они просто лежат там. Снова. Чистые и согревшиеся, переплетённые телами. Шейн снова прижимается головой к плечу Розанова. — Мне правда нужно поскорее найти билет до Монреаля, — наконец говорит Шейн.       Розанов вздыхает. — Сделаешь это позже.       Шейн вздыхает, размышляя об этом: о логистике, о своих обязанностях в Монреале, о неизбежности их с Розановым раздельного проживания за пределами четырёх стен его гостиничного номера. Это много. Это слишком много.       Поэтому он целует Розанова в губы. — Хорошо.

***

      Шейн сидит на одном из неудобных металлических стульев у выхода на посадку, застегнув пальто и поставив сумку между ног. Вокруг него кипит жизнь, люди взволнованы из-за праздника и из-за того, что после вчерашних задержек рейсы снова начали отправляться.       Он слушает объявление о посадке, когда телефон вибрирует у него в руке. Внезапность этого заставляет его дёрнуть большим пальцем, и когда он опускает взгляд, то видит «Лили» на экране.

Лили

Как проходит полёт?

Джейн Всё ещё в аэропорту. Жду. У тебя?

Мой рейс только вечером.

У меня для тебя сюрприз.

Опять?

[IMG_1410]

— О, ты, должно быть, шутишь.       Это размытая фотография спящего Шейна, который слегка свернулся калачиком на боку, подложив руку под подушку. Его лицо расслаблено, чего он редко позволяет себе, рот слегка приоткрыт. На переднем плане, близко к камере, виден глаз. Тёмные ресницы, знакомый голубой цвет. Отъебись.

Почему?

Ты прекрасно выглядишь, Холландер.

Как спящая принцесса.

Ты придурок.

Я всё равно тебе нравлюсь.

Увидимся.

      Шейн смеётся, хотя бы для того, чтобы унять внезапную тревогу в сердце, вызванную мыслью о том, что Розанов может прервать свою жизнь, держа в руке телефон, лишь бы запечатлеть этот момент с Шейном рядом. Джейн и Лили больше нет. Они вернулись к Холландеру и Розанову, настоящим именам, настоящей жизни и всему остальному. Да. Увидимся.

Уже считаю дни.

      Но зато у него есть Илья Розанов.       Неплохое начало года.