I
12 января 2026 г., 23:23
Майк знал, что Оди вернётся. Однажды уже вернулась, словно предчувствовала момент, продала душу дьяволу за наивысший коэффициент пафоса, или продала дьявола, отымев все его предложения и сделав хорошо-по-своему.
Она всегда умудрялась возвращаться из самых необратимых ситуаций и делала это так неожиданно ожидаемо, что Майк уже просто устал считать секунды, не прекращая думать об этом каждый миг своей чёртовой жизни. Пялился на дверь во время завтрака, давясь кленовым сиропом. Зависал над печатной машинкой, прислушиваясь к шуршаниям за стеной. Пропускал мимо ушей колкие замечания Дастина, игнорируя выпавшую двадцатку на костях, ведь половицы неожиданно скрипнули в полупустом доме, разве это нормально?
Мыши, чертовы мыши, пора заводить кошку.
Майк верил, что Оди вернётся, потому что она обещала ему путешествие к водопадам, а друзья никогда не лгут. Парни, может, лгут, девушки лгут, но прежде всего они были друзьями. Это правило создала сама Оди, деликатно пробираясь ладошками за его воротник и притягивая ближе для поцелуя.
Майк надеялся.
Стоя перед каменной подпоркой на заднем дворе, он крепко сжимал в руках верёвку и пытался выцепить в ней что-то, похожее на нелепую шутку. Выцепить в дереве. В узелке. В стуле. Зияющая пустота в мыслях уводила далеко от шуток и нелепостей. Одиночество выскребло все чувства. Тоска не укладывалась в пять букв. Ему бы только сказать ещё раз, как сильно скучает. Сказать бы ещё раз, как сильно любит, так мало он это говорил.
К господу от верующего атеиста: у тебя есть ещё две минуты, чтобы разрешить эту ситуацию, иначе под землёй станет на одну грешную бездушность больше. Не потому, что Майк Уилер истинно хочет умереть, а потому что с вероятностью в сорок пять процентов это положение может закончиться внезапным приливом подобного желания. И вероятность росла прямо пропорционально скорости движения солнца, отстукивая фантомные «тик-так» где-то между порывами ветра.
…Не потому, что хочет умереть, но потому что безумно устал.
Да, вероятно, Майк надеялся, что Оди, тайно выслеживая его будни, увидит что Уиллер больше не способен терпеть этой тоски. Словно он просто… Просто теряет каждый день что-то значимое, хотя все, что имело вес, и без того разбежалось по углам или вовсе исчезло.
Это было очень по-майковски, разумеется, быть способным к принятию серьёзных решений, способных спасти мир, а потом совершать глупые манипуляции, не видя иного выхода из кошмара. И все-таки нелепость находила его где-то глубоко в подкорке сознания, давя нудным «хватит так жалко мыслить». Ведь несмотря на абсурдность ситуации, в одном Майк был уверен больше всего: он так и не нашёл своего места, зато чётко терял все ранее имеющиеся.
До банальности простой алгоритм действий: делаешь и не думаешь. Примитивное принятие примитивных последствий:
Если Оди вернётся, все решится само собой. Если Оди не вернётся, все решится само собой.
Дастин бы обязательно подметил просчёт в решении этой задачи. Но единственной константой Майка было всепожирающее, гнетущее чувство в груди, где неуютно обжилась боль.
Две минуты истекли.
Небо не рухнуло. Птица на соседней ветке почистила перья и улетела. Где-то вдалеке проехала машина, шурша шинами по асфальту, и этот будничный звук ударил больнее всего. Миру, собственно, было плевать.
— Сука… — выдохнул он, и этот звук стал последней каплей.
Майк опустил руки. Веревка повисла жалкой, перекрученной петлей. Внутри ничего не оборвалось, не взорвалось, просто стало тихо и пыльно, как в заброшенном сарае.
Он почувствовал себя придурком. Идиотом, который стоит на табурете посреди заднего двора и торгуется с пустотой.
353 дня. И вот к чему всё пришло. К выпирающему из табурета гвоздю, что впивается в подошву кроссовка.
Злость накатила не горячей волной, а тошнотворным спазмом. Майк спрыгнул на землю, споткнувшись о собственные ноги. Схватил табурет, — этот дурацкий, старый табурет, который видел всё это позорище, — и со всего размаха ударил им о ствол.
Удар вышел глухим. Деревяшка не выдержала, развалилась слишком легко, будто тоже устала. Ножка отлетела в кусты, сиденье треснуло пополам. Майк замахнулся обломком снова, но ударить сил уже не было. Он просто выронил его из рук.
Ладони тряслись.
Он осел на землю, прямо в сырую траву, прижавшись лбом к шершавой коре дуба. В груди сперло. Первый звук, который вырвался из горла, был похож на кашель. А потом его накрыло. Он не кричал. Он выл сквозь сжатые зубы, уткнувшись лицом в колени, размазывая по щекам грязь и слезы. Это было не возвышенное страдание героя, а истерика человека, который просто очень сильно разочаровался. Ждать. Смотреть на дверь. Существовать в режиме ожидания.
Он ненавидел себя за то, что всё ещё надеялся. Даже сейчас, разбив этот чертов стул, он краем сознания сканировал пространство: а вдруг? Вдруг этот звук заставит её появиться? Это было жалко. Это было больно до скрежета зубов. Быть привязанным к призраку, которого, возможно, придумал он сам.
Нужно было просто развернуться. Сделать десять шагов до задней двери, повернуть ручку и войти в дом. Там, внутри, был мир. Там была жизнь, которая продолжалась, игнорируя дыру в форме Оди.
Но Майк не мог сдвинуться с места.
Войти в дом означало согласиться. Сдаться. Признать, что завтра будет 354-й день, а потом 355-й, и они будут такими же пустыми. У него физически не было сил на эту нормальность. У него не было сил притворяться, что он помнит, как дышать воздухом, в котором нет её запаха. Этот «настоящий мир» без неё казался вакуумом, в котором его череп просто схлопнется.
Он застрял. Застрял между деревом и дверью, в мертвой точке, где надежда уже сдохла, а принятие так и не пришло. Он был нигде. Пустая оболочка, которая забыла, зачем ей нужно сердце, если оно умеет только качать отравленную кровь.
Майк ощущал себя настолько жалким в этом моменте, что даже не успел среагировать.
Удар в спину был мягким, но тяжелым.
Чьи-то руки стиснули его поперек груди, резко и отчаянно. Майк дернулся, захлебнувшись вдохом, но хватка только усилилась, пригвоздив его к месту. В спину ему уткнулось что-то мокрое и горячее.
Она не говорила ни слова. Просто вцепилась в него, как утопающий, и её трясло. Трясло так сильно, что эта дрожь передавалась ему, пробивая сквозь куртку, сквозь кожу, прямо в позвоночник.
Майк замер. Всхлип застрял где-то в горле. Он чувствовал, как её слезы быстро пропитывают ткань его рубашки на спине, обжигая лопатки. Она рыдала ему в спину.
И в этом судорожном, ломающем кости объятии было больше правды, чем во всех словах, которые они когда-либо говорили друг другу.
