Ten plus one

      Война пришла не с грохотом бомб, а с тихим удушьем. Сначала это было похоже на дымку от далёкого лесного пожара — что-то на горизонте, что портит закат. Потом дымка стала гуще, превратилась в пыль, которая оседает на деревьях, на крышках почтовых ящиков в городке Крествью, штат Аризона.       Официально война началась из-за воды и предательства. Река Рио-Гранде, вечный источник споров, почти пересохла после семилетней засухи. Штаты, вопреки старым договорам, перекрыли воду, направив её на свои поля и жаждущие города. «Водная блокада», — кричали заголовки в Мексике. «Суверенное право», — парировали в Штатах. А потом был взрыв. Американский патрульный катер, подорвавшийся на мине у границы, десятки погибших. Мексиканское правительство назвало это провокацией, Штаты — актом войны. Санкции, ультиматумы, мобилизация. Наша медийная реальность треснула, как пересохшая земля, и в трещину хлынула стальная лавина. Мексиканские войска, годами готовившиеся к такому сценарию, ударили неожиданно и точно по самым уязвимым местам. Наш тихий университетский городок с его 40 тысячами душ оказался на пути одного из клинков.       Пыль, которая поднималась на окраинах бронетранспортёры под зелёно-бело-красным флагом. И тишина. Такая густая, что в ней слышен был шелест собственных мыслей, похожий на звук пересыпающегося песка.Теперь здесь, в оккупации, по самым оптимистичным подсчётам, оставалось человек шесть тысяч. Остальные – бежали, погибли или… исчезли.       Выбора не было. Сдашься под белым флагом – отведут в «лагеря для интернированных», которые в народе уже окрестили филиалами ада на земле. Попадёшь в плен «американским» патрулям, в которых с первого взгляда было видно что-то со вкусом надежды, а по факту окажешься в таком же лагере, только под другой вывеской. Американская армия где-то там, далеко, ведёт свои манёвры. Нам же оставалось выживать.       Мы – это те, кому просто повезло оказаться в одном месте, когда небо обрушилось. Наша группа. Десять бывших студентов и выпускников, теперь – пыльные, пахнущие страхом и потом обитатели подвала. Прячемся тут, под винным погребом старого особняка на окраине города, что раньше принадлежал кому-то далекому из семьи Марка, что из нашей группы. Дом давно обшарпан, военные прошли его в первые дни. Они искали оружие, провизию, людей. Не нашли потайной люк, искусно вмурованный в каменный пол кладовой. Здесь, среди пустых дубовых бочек и полок, покрытых вековой пылью, мы устроили гнёзда из спальников. Здесь было сыро, холодно и относительно безопасно. Ирония: нас спасло то, что хозяин любил выпить.       Я, Хан Джисон, ещё месяц назад был тем, кто всех мирил. Не лидером по приказу, а тем, кого слушали. Душа компании в кофейне у кампуса, где я работал бариста, и на инженерном факультете. Мне доверяли, потому что я всегда искал компромисс, мог понять каждого. Фраза «давайте просто успокоимся и всё обсудим» была моей мантрой. Теперь эта мантра превратилась в инстинкт выживания: не конфликтовать, не привлекать внимания, искать тихие решения. Теперь моя душа сжалась в тугой, болезненный комок где-то под рёбрами. И страшно постоянно. Особенно ночью, когда в тишине пробивается мысль о родителях. Они в другом штате. Связь мертва. Тишина в эфире о них — это отдельная, глухая боль, которую я ношу с собой, как камень на сердце. Эта неизвестность гложет хуже голода.       Рядом всегда он. Мой якорь — Ли Феликс. Мой брат по общежитию, бариста за соседней стойкой, мой антипод и дополнение. Где я гасил ссоры, он зажигал смех. Пугливый, как заяц, но с невероятной силой духа. Мой щит от мрачных мыслей в мирное время. Именно Феликс после каждой неудачной вылазки находил слова, чтобы заставить кого-то улыбнуться. Его смех в нашем каменном подвале был кислородом. Его глаза по-прежнему блестят озорством, а на губах вертится шутка, даже неуместная, – наш главный источник света.       Силу и уверенность нам даёт Чанбин. Наша физическая опора. Он уже закончил университет, работал автомехаником и был заядлым скаутом. Его руки, знающие толк и в моторе, и в разведении костра, – наше главное оружие. Когда закончились консервы, он научился ставить силки на голубей и крыс, находить воду там, где, казалось, её нет.       Он ходит в разведку, расчищает пути, принимает решения, когда у остальных в глазах только паника. На него можно положиться.       Есть ещё девушки. Чэрён, наша тихая хозяйка, растягивающая скудные запасы. И Лия с актёрского факультета. Её красота теперь лишена гламура, волосы собраны в простой хвост. Имеется острый язык, она строила из себя стерву, но по ночам я видел, как она смотрела на догорающую свечу со слезами на глазах, одетая в потерянность, что сердце сжималось. В её глазах, когда она смотрит на меня, остаётся что-то неуловимое, какая-то сложная надежда. Я знаю, я не слепой. Делаю вид, что не замечаю. Замечать – слишком больно и непрактично. Раньше я знал, что нравлюсь ей, её взгляды на лекциях, её случайные «о, привет, Джисон» у кофейного автомата. Но тогда была другая жизнь, с её мимолётными симпатиями. Теперь же это чувство, если оно и есть, кажется роскошью, артефактом из прошлого, который слишком хрупок, чтобы брать в руки. Она держится стервозно, огрызается, но это её броня. И я её понимаю.       Ещё были ребята: Марк, наш картограф, тихий и обязательный. И Кай, но все зовут его Джексон, после первой же стычки с мародёрами, где он сломал нос нападавшему голыми руками, кто-то из нас обронил: «Да это же Джексон, как тот боец». Прозвище прилипло. Кай был не силён в стратегии, но в рукопашной — наш щит. Всегда работает в паре с Бином.       Ещё пара ребят с моего потока и знакомые знакомых, с которыми мы раньше общались только в перерывах между парами, огоньками на истории в инстаграме.       Будни – это ритм, придуманный от отчаяния. Вылазки — наш необходимый риск. Выходим редко, раз в неделю, иногда реже. Идём в сумерках, когда тени слитые с покровом тьмы. Маршрут – через лес, вдоль старой трассы, к заброшенному супермаркету. Его уже обнесли колючкой, но мы знаем лаз. Ходим обычно я, Чан Бин и Кай для подстраховки. Феликс редко, он плохо переносит эти вылазки. Но в тот вечер настоял: «Задыхаюсь от этих камней».       В тот вечер здание было пустое, как череп. Луч фонаря, затянутого тканью, выхватывал из темноты пустые стеллажи, разбросанные коробки, битое стекло. Мы скользили между пустых стеллажей, как тени, собирая в рюкзаки всё, что не испортилось за месяцы: пакетированные супы, леденцы, банки с фасолью. Провинции становилось всё меньше. Знак: не мы одни.       У Феликса была монтировка, у меня — самодельная дубинка из трубы. У Кая и Бина полноценные пистолеты, пока мы не испытывали их в деле, носим на всякий случай. Тишину резал только шелест наших курток и треск стекла под подошвой. Мы крались вдоль рядов с консервами. Феликс шёл сзади, я чувствовал его нервную дрожь за спиной. Я уже тянулся к банке с кукурузой, когда услышал шорох в следующем ряду.       Металлический щелчок. Звук снятия предохранителя. Феликс вскрикнул от неожиданности, заставив всех вздрогнуть.       Мы развернулись, и свет фонаря выхватил его. Фигура в чёрном тактическом костюме, сливающаяся с мраком. Винтовка за спиной, очертания пистолета у бедра. Лицо скрывала чёрная балаклава. Он стоял, держа за шиворот Феликса, на него смотрело круглое, холодное жерло ствола.       Сердце встало колом. Я шагнул вперёд, поднимая руки в жесте «мы не опасны». Чан Бин замер в боевой стойке, Кай впервые опустошил карман от железа.       Незнакомец посмотрел на нас. Медленно, без всякой спешки. Ствол не дрогнул. Казалось, прошла вечность. Потом те глаза во тьме метнулись по нашей группе, оценивая численность, позы, уровень паники. Паники, которой у нас был переизбыток. В этом взгляде было нечто уничижительное. Он не видел в нас угрозы. Вообще ничего не видел.       Затем он просто отпустил Феликса. Толчком отправил его в нашу сторону. Без слов. Он развернулся и бесшумно пошёл прочь, вглубь тёмного зала, к чёрному ходу, пряча пистолет в карман.       Мы застыли в ошеломлении. Такого не было никогда. Ни угроз, ни требований. Только ледяное, абсолютное равнодушие.       Мы переглянулись, отдышались. В тишине зазвучал шёпот. – Что за хуйня.. – начал Кай, но голос его сорвался. – Феликс, ты в норме? Уходим.       И тут взорвался Чанбин, впервые за долгое время. Его терпение, и без того на пределе, лопнуло от этого презрительного молчания и типа. Он грубо расталкивал нас и бросился вдогонку. – Бин, стой! – крикнул я, но было поздно.       Я рванул за ним в темноту, натыкаясь на коробки. Парни не успели схватить меня, оставляя позади тихие крики. Они были уже у чёрного выхода, силуэты вырисовывались на фоне сизого сумеречного неба.       Чанбин догнал незнакомца у аварийного выхода, грубо хватая его за плечо. – Эй! Ты! Какого чёрта? Думаешь, можно вот так?       Фигура в чёрном остановилась. Медленно, с таким видом, будто его отвлекли от важного дела, он повернул голову. Балаклава скрывала всё, кроме намёка на резкий профиль. – Отстань, – прозвучало сквозь ткань. Голос был низким, ровным и смертельно усталым, будто одно слово выходило с трудом, будто не говорил месяц.       Но Чанбин не отставал. Он был разъярён этим пренебрежением. Тогда я встрял. По старой привычке – гасить. Я подошёл, осторожно отстранил Бина и встал между ними, обращаясь к незнакомцу. – Прости. Мы на нервах. Он не хотел.. — я запнулся, понимая абсурдность извинений перед вооружённым незнакомцем в заброшенном супермаркете. — Ты один? Пошли с нами, у нас бункер, стопроцентная гарантия на безопасность.. Лишних лиц нам не.. – мой голос слегка дрожал. Я говорил много, пытаясь разрекламировать нас, вспоминая свой опыт дебатов в девятом классе. Ощущение ядовитого взгляда от Бина пронзало, но взгляд незнакомца пронзал сильнее.       Он не дал мне договорить. Молниеносным движением он схватил меня за воротник и рванул на себя. Наши лица оказались в сантиметрах. В прорези для глаз — мрак, но в последних лучах фонаря я успел мельком увидеть их. Карие с голубым отливом. Пустые, ни злобы, ни страха. Только холодная, отточенная ясность и бездна презрения. – Вы, испуганный скот. Ваш «лидер» ищет дружбы в мире, где выживает только тот, кто не боится одиночества. Вы – самоходные мишени. – Прошипел он и толкнул меня в грудь, отправив на шаг назад. Развернулся и сделал два шага в темноту. – Следующий, кто вас встретит уже на подходе и не будет таким терпеливым, — бросил он через плечо. — Цените свою удачу, щенки.       И растворился.       Мы молча, на автомате, собрали жалкие остатки еды и, не сговариваясь, почти побежали обратно, периодически оглядываясь из-за последних слов незнакомца. В лесу, уже возле дома, напряжение выплеснулось. – Он ебнутый какой-то! — выдохнул Кай, с силой ломая ветку, которые мы используем для небольшой печки в подвале. – Он был.. как Рейнджер, — тихо сказал Феликс, всё ещё бледный. — Помните, мы слышали истории? Про одиночек, которые охотятся на солдат. – Рейнджеры выживают, а не философствуют, – резко оборвала Лия, которую мы встретили на улице под домом. — Этот просто наслаждался своим превосходством. Как тот тип, Хантер, что мы встретили на заправке. Тот хотя бы был человеком, а не бесчувственной запрограммированной машиной, которую вырастили в лаборатории. – Тараторила Лия, она любит говорить даже если её не слушают, а её обширная фантазия, что в университете играла ей на пользу, сейчас порой играет ужасную шутку с ней.       Имя «Хантер» повисло в воздухе. Бродяга-отшельник, которого мы пытались приютить месяц назад. Он сломался, плакал, рассказывал, как потерял семью, после того как направил на нас курок, как этот незнакомец. Взял еду и ушёл в ночь. Мы его больше не видели. Возможно, этот в чёрном когда-то тоже был кем-то вроде Хантера. А теперь в нём не осталось ничего человеческого. – Он прав в одном, — хмуро проговорил я, придерживая колючую ветку для идущей сзади Лии. — Мы шумим. Мы действуем по старым шаблонам. «Вместе мы сила». А что, если в этом новом мире сила — в умении стать тенью? – мысли прокручивались одна за одной. – Сила в том, чтобы не терять своих, Джисон, – твёрдо сказал Чанбин, уже отодвигая маскировку у люка. — Запомни. Это же твоя изначальная позиция, её ты нам вкладывал и видишь её плоды. Так почему сомневаешься после слов какого-то подонка, который поплатиться за свою гордость.       Оставив Чанбина без ответы мы один за другим скользнули в наше каменное чрево. Запах сырости, дыма и немытого тела – запах дома. Я оглядел своих друзей. Свою семью. Своих «щенков». И фраза незнакомца эхом отдавалась в висках: «самоходные мишени». И где-то в глубине души, вопреки всему, что я говорил и во что верил, шевельнулся холодный, чужой вопрос, который я осуждающие пытался выкинуть из головы: «А что, если он всё-таки прав?».