Частота, на которой слышно сердце

Воздух на высоте был холодным, разреженным и чистым, пахнул ржавым металлом и далекими соснами. Они стояли на маленькой площадке, на полпути к вершине старой радио-вышки, цепляясь за холодные перила, которые дрожали под порывами ветра. Вся Изнанка лежала под ними, как разбросанная детская игрушка, залитая багрянцем заката. В этой тишине, над миром, слова обретали особый вес. —Здорово, что ты вот так смог всем открыться,—сказал Майк, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал тихо и почтительно. Он облокотился на перила, чувствуя, как холод металла проникает сквозь ткань рубашки.—Серьёзно. Я думаю, ты очень смелый. Фраза повисла в воздухе, и тут же, как отражение в темной воде, в его собственной голове всплыла горькая мысль: «Очень смелый. Жаль, что я не такой». Он завидовал этой ясности, этой отчаянной честности Уилла, который смог назвать вещи своими именами. Сам же Майк тонул в собственных невысказанных чувствах, как в трясине. Они переводили дух после подъема. Майку даже не верилось, что этот день, этот сумасшедший, невероятный день, подходит к концу. Еще чуть-чуть — и всё изменится навсегда. Только вот станет ли от этого легче? За эти несколько часов мир перевернулся: Макс вышла из комы, ее хрупкая улыбка была лучшим светом в больничной палате; Одиннадцать и Хоп, запыленные и измученные, но живые, вернулись из Изнанки и привели с собой Кали — сестру Оди, о которой они и не подозревали; наконец-то проступили контуры плана, как найти Холли… А для самого Майка главным событием этого апокалиптического дня было тихое, сбивчивое признание Уилла. Забавно, да? На фоне вселенских угроз и чудес — всего лишь слова о чувствах. Казалось бы, такой пустяк. Но этот «пустяк» перевернул всё внутри Майка, заставил старые раны заныть с новой силой. —Мне жаль, что…—он запнулся, глотая комок в горле, стараясь выловить из водоворота эмоций нужные, неранящие слова. Внутренний голос, наглый и правдивый, подсказывал: «Жаль, что этот твой Темми Томпсон не я». Но Майк отогнал эту мысль прочь. Это было слишком. Слишком эгоистично, слишком опасно.—…что ты не сказал мне об этом раньше. Мы же были лучшими друзьями. Я думал, у нас нет друг от друга секретов… —«Были»? — Уилл, до этого момента молча слушавший, уставившись куда-то вдаль, резко повернул к нему голову. Его зеленые глаза, обычно такие мягкие, теперь отражали боль и удивление. Он грустно вскинул брови, и эта маленькая морщинка между ними заставила сердце Майка сжаться.—Хочешь сказать, что теперь… мы не лучшие друзья? —Нет!—Майк поспешно перебил его, и его голос сорвался, став громким и резким в тишине. Сердце на мгновение замерло, а ладони, несмотря на холод, покрылись липким потом и тут же заледенели. Его пронзила острая, физическая обида — обида от того, что Уилл мог так о нем подумать.—Нет, конечно нет,—повторил он тише, но с невероятной интенсивностью, впиваясь взглядом в Уилла, пытаясь донести эту истину до самого его сердца.—Просто…ты всегда был для меня ближе, чем Дастин или Лукас. Ты был…другим. Особым. А потом ты пропал, и я места себе не находил. Я думал только о тебе. Но появилась Одиннадцать, и…— он на мгновение замолчал, осознавая, как это сейчас звучит: как оправдание, как предательство.—Я, видимо, не только дерьмовый друг, но и парень, раз она в итоге меня бросила. Заслуженно. Майк снова замолчал, нервно потирая заднюю часть шеи, где мышцы задеревенели от напряжения. Об их расставании с Оди не знал никто. Это была тихая, взаимная боль, о которой они не говорили. Но Уилл… Уилл обязан был быть первым, кому он это скажет. Ему, а не Лукасу с его извечным сарказмом или Дастину с его попытками анализировать. —А теперь ты вечно с Робин,—продолжил Майк, и его голос стал жалобным, детским, чего он сам ненавидел.—Вы что-то шепчетесь, строите планы, смеетесь над шутками, которых я не понимаю…И мне так грустно. Я думаю, что совсем не нужен тебе. А это…—он нервно шмыгнул носом, чувствуя, как предательское тепло подступает к глазам,—…довольно дерьмово. Ощущать себя лишним. Его начало трясти. Мелкая, предательская дрожь, исходящая из самой глубины груди.То ли от пронизывающего ветра, то ли от переизбытка наконец-то вырвавшихся наружу чувств, то ли от страха — Майк так и не понял. Но Уилл заметил это мгновенно. Он не сказал ни слова. Просто накрыл его дрожащую ладонь, лежащую на перилах, своей рукой. Его пальцы были удивительно мягкими, теплыми и такими родными, что это тепло, казалось, растопило лед в жилах Майка. — А я боялся, что я больше не нужен тебе, — тихо, почти шепотом, добавил Уилл. Он смотрел не на Майка, а на их соединенные руки, сжимая пальцы друга еще крепче, будто пытаясь через это прикосновение передать всю накопленную тоску. — До моего переезда в Калифорнию ты все время был с Оди. Каждый день. А после… ты так мало звонил, так редко писал. Письма были короткими, будто отписка. Я звонил, а ты был вечно занят или просто не брал трубку. Я просто… отчаялся. Решил, что ты меня бросаешь. Что я стал воспоминанием. —Что?—Майк удивленно захлопал своими огромными, «оленьими» глазами, в которых отразилось чистое недоумение.—Да ни за что в жизни!—Он протестующе замотал головой, и его темные волосы развевались на ветру.—Уилл, неужели ты не знаешь ту историю? Про ирокез? Уилл, все еще держа его руку, лишь с недоумением и грустью хмыкнул, отрицательно качнув головой. Он не знал. Он пропустил этот фрагмент их жизни. —Значит, слушай,—сказал Майк, делая глубокий вдох, будто собираясь нырнуть в глубину.—Когда вы только-только уехали в Калифорнию, Нэнси постоянно трещала с Джонатаном по телефону. Часами. А мне… мне было так интересно! Я думал, может, Джонатан заикнется про Оди. Или, что важнее, расскажет что-то о тебе. О том, как ты там…—он виновато опустил взгляд на их сплетенные пальцы, понурил голову. —Я решил подслушать. Помнишь же, что наши телефоны на кухне и в подвале связаны одной линией? Уилл медленно кивнул. Тень улыбки тронула его губы — он помнил их детские секреты, как они любили часами сидеть и подслушивать телефонные разговоры миссис Уилер. —Так вот,—продолжил Майк, ускоряясь.—Я спустился в подвал, взял трубку и начал слушать. А там…там Джонатан рассказывал Нэнси, как же ты, оказывается, без ума от Дэвида Боуи. Что тебе в нем всё нравится! От его андрогинной внешности и этого дерзкого ирокеза до самой сути его песен. И что ты теперь только о нем и трещишь. А я…—Майк виновато покосился на Уилла, пытаясь прочитать что-то на его замершем лице,—…я просто заревновал. Как дурак. Потому что ты всегда, всегда с таким же восхищением и обожанием говорил обо мне. Ты рисовал меня, ты слушал все мои планы, ты…ты видел во мне кого-то особенного. А тут появился он. Этот… рок-идол. И я подумал, что он занял мое место в твоей голове. Это же глупо, да? Ревновать к певцу? Уилл не ответил. Он просто смотрел на Майка, и его взгляд был неоднозначным: в нем была и боль, и нежность, и какое-то глубокое понимание, которое Майк не мог расшифровать. —Я знаю, что это глупо,— сам себе ответил Майк, сдавливая переносицу пальцами свободной руки.—Но эти переживания не ушли. А теперь…теперь ты влюблен в какого-то Темми Томпсона. И я снова чувствую, как ты отдаляешься. Будто в твоем сердце, которое когда-то было моим домом, не осталось и самого крохотного, пыльного уголка для меня. И это…это хуже, чем любая Изнанка. Их взгляды наконец встретились в полную силу. Карие глаза Майка — темные, огромные, полные невыплаканных слез и детской ранимости. И зеленые глаза Уилла — глубокие, как настоящий лес, понимающие и бесконечно уставшие от недоговоренностей. — Майк, — тихо произнес Уилл, и его голос прозвучал как успокоение. Он снова сжал его руку, а большим пальцем начал нежно, почти неуловимо водить по его костяшкам, успокаивая дрожь.—Ты просто идиот, знаешь? Самый большой идиот на свете. И тогда он усмехнулся. Это была не насмешливая, а невероятно теплая, сокровенная улыбка, которая на мгновение стерла с его лица всю грусть. Он поднял свою свободную руку и мягко, очень бережно положил ее на бледную, острую скулу Майка. Его пальцы были теплыми, а прикосновение — таким осторожным, будто он боялся спугнуть что-то хрупкое. —Майк,—повторил он, заглядывая ему прямо в душу.—Ты и есть мой.. вернее, моя Темми Томпсон. Всегда ей и был. Слова повисли в холодном воздухе, наполненные таким смыслом, что у Майка перехватило дыхание. Ветер внезапно стих, и в наступившей тишине они слышали только бой своих сердец — сначала растерянный, а потом все более уверенный, сливающийся в один ритм. Мир внизу, со всеми его монстрами и проблемами, на мгновение перестал существовать. Существовали только они двое, ржавая вышка под ногами, закатное небо над головой и эта простая, ошеломляющая истина, наконец-то высказанная вслух. И, не дав Майку ни секунды на осмысление, не позволив страху или сомнению снова возвести между ними стену, Уилл быстро, по-детски неловко и неуклюже, клюнул его в губы. Это было больше похоже на столкновение, чем на поцелуй — порывистое, стремительное движение, в котором смешались вся накопленная годами нежность, страх быть отвергнутым и отчаянная надежда. Что делать дальше, Байерс абсолютно не понимал. Он просто застыл, прижавшись к теплым, чуть шероховатым от ветра и волнения губам друга, чувствуя, как его собственные губы горят, а веки дрожат. Он не дышал, весь превратившись в одно большое, колотящееся сердце. Внутри Майка все взорвалось тихим, ослепительным фейерверком. Мир сузился до точки соприкосновения их губ. Его сердце не просто забилось — оно сделало немыслимый кульбит, подпрыгнуло к самому горлу и грозило вот-вот вырваться наружу вместе с криком, смехом и слезами облегчения. Тепло, исходившее от Уилла, было спасением, которого он не осознавал, что ищет. Он на секунду оторвался, всего на сантиметр, чтобы вдохнуть воздух и увидеть — действительно ли это происходит. Его взгляд утонул в манящих зеленых омутах Уилла, которые сейчас были так близко, что в них можно было разглядеть золотые искры заката и собственное отражение — растерянное, счастливое, потерянное. И этого взгляда было достаточно. Все сомнения, все «а что, если» и «как же теперь» рассыпались в прах. Майк снова потянулся к нему, но теперь его движения были уже не робкими, а уверенными, полными благодарности и нежности. Он не просто поцеловал Уилла снова — он осыпал его лицо звонкими, нежными поцелуями. Касался губами уголков его рта, где таилась улыбка, его щек, смущенно горящих румянцем, закрытых век, на которых лежали темные, длинные ресницы. Каждый поцелуй был словно тихим «спасибо» — за терпение, за смелость, за то, что остался, за то, что это он, Уилл. Наконец, когда дыхание спуталось, а щеки запылали, Майк отстранился, но не отпустил его. Он прижался горячим лбом к его виску, а потом уткнулся лицом в теплый изгиб шеи Уилла, в то нежное место за ухом, где пахло детским шампунем, хлопком и чем-то неуловимо родным — просто Уиллом. Он прятался там, как в самом безопасном убежище на свете. Друг? Это слово теперь казалось таким мелким, таким неполным. И как его называть теперь? Это вопрос витал в воздухе, но ответа пока не требовал. Было достаточно просто чувствовать. Руки Майка, которые до этого висели как плети, наконец пришли в движение. Они осторожно, почти с благоговением, скользнули по спине Уилла, ощущая под тонкой тканью фланелевой рубашки лопатки, хребет, тепло его тела. И затем сжали его в объятиях крепко-накрепко, так, как будто боялись, что его унесет ветром с этой высокой вышки, или что этот миг окажется сном. Он вжался в Уилла всем телом, чувствуя, как их сердца стучат в унисон — бешено, ликующе. —Знаешь,—осторожно начал Уилл, его голос прозвучал тихо и немного смущенно. Его собственные руки медленно обняли Майка в ответ, одна ладонь легла между его лопаток, другая вцепилась в складку его куртки на плече. В этом прикосновении была и нежность, и собственная, долго сдерживаемая потребность в близости.—Мне кажется, ты не договорил про Боуи. Дальше-то что было? Майк фыркнул, и его смешок, теплый и влажный, щекотал кожу на шее Уилла, заставляя того непроизвольно вздрогнуть и прижаться еще ближе. —Дальше?—Майк выдохнул, и в его голосе зазвучала легкая, почти забытая беззаботность.—Дальше я несколько месяцев ныл всем подряд о том, как отчаянно хочу покраситься в ярко-рыжий, как у него, и сделать самый безумный ирокез в истории Хокинса. Представлял, как шокирую всех в школе.—Он засмеялся, и это был чистый, звонкий звук, который, казалось, отгонял последние тени от этого места.—Но Нэнси меня отговорила. Уже и не помню, что именно она там лопотала про «социальную адаптацию», «буллинг» и «мамино сердце». Наверное, спасла меня от позора. Он замолчал, наслаждаясь тишиной и теплом, которое их окружало. Затем Уилл слегка отстранился, ровно настолько, чтобы снова увидеть его лицо. Его зеленые глаза сияли озорным, глубоким пониманием. На его губах играла та самая, сокровенная улыбка, которую Майк видел лишь мельком раньше и которая теперь принадлежала ему полностью. —Знаешь что, Майк?—Уилл сказал, и его голос дрожал от сдерживаемого веселья и безмерной нежности. Он поймал взгляд друга и крепче сжал его в объятиях, будя в памяти все их совместные глупости, все детские проказы и ту безусловную преданность, что прошла сквозь годы и ужасы.—Ты и правда идиот. Самый большой идиот на свете. И в этих словах не было ни капли упрека. Была лишь бесконечная, прощающая любовь, которая наконец-то нашла свои слова и свое смелое, неловкое, совершенное воплощение в поцелуе на краю света, под багряным небом, где их ждало не падение, а новое, общее начало.