"ВЫ"

Признайся, сердце Что ты устало биться Признайся, душа Что ты устала терять И вроде бы легче В человеке укрыться А вроде и от него Бежать, бежать «Признайся». MONOЛИЗА & Дарья Клименко ...Марья привыкла к старым стенам «Радуги» и пыльным мастерским, но Башня «Вместе» казалась декорацией к фильму о далеком будущем. Стекло, холодный металл и бесконечная высота. Предложение Разумовского встретиться у него было неожиданным. Да, они общались уже недели три, но до встреч кроме как в парке или кафе дело еще ни разу не доходило. Субботним утром мест на парковке около башни было предостаточно, но некоторая тревожность всё равно заставляла раза три проверить ровность припаркованной машины. Холодная глыба стекла внушала трепет и некоторое беспокойство где-то внизу груди. Когда лифт плавно нес её на верхние этажи, у девушки заложило уши. Она нервно поправила манжеты полосатой блузки, закрывая белесые слова татуировки, набитой еще в юности, прокашлялась, подавляя привычное желание проверить, не пахнет ли от неё сигаретами — в этом стерильном храме технологий это казалось бы святотатством. Сергей встретил её на террасе. Он выглядел иначе, чем в парке: в его глазах горела лихорадочная энергия творца. — Мариша, проходи! Я хотел показать тебе это первой, — он подвел её к огромным сенсорным панелям, где мерцали чертежи и наброски интерфейса. — Это новое обновление «Вместе». Это будет не просто соцсеть. Это будет голос для каждого. Без цензуры, без границ. Мы дадим людям возможность влиять на мир напрямую. Мариец смотрела на его руки, быстро порхающие по экрану, постепенно успокаиваясь. Сергей показывал ей скетчи: странные, местами агрессивные, но безусловно гениальные. На полях виднелся еле заметный повторяющийся мотив — стилизованное изображение птицы, расправляющей крылья над городом. Наброски дизайна сети почему-то больше походили на тетради по МХК её седьмых классов - то тут то там рукописные очерки и пометки со стрелочками. — Ты кажешься здесь... на своем месте, — тихо произнесла девушка, завороженно глядя на графики и разного вида иконки . — Ты действительно хочешь изменить мир к лучшему, да? — Я хочу, чтобы справедливость перестала быть теорией из твоих учебников, Мариш, — Сергей на мгновение замер, глядя на неё сверху вниз. — Чтобы дети в интернате знали: за их спинами кто-то стоит. В тот момент он казался мессией. Гением, который направил свою боль в созидание. Перед глазами всплывали сцены из интерната: мокрые площадки, голоса детей, Лёша с вечным вопросом в глазах… Тело само приняло стойку учителя: ровная спина, спокойный выдох, строгий взгляд, который успокаивает. Но под этой маской сидело что-то другое — маленькое, твердое, как щепка в ладони чувство, что где‑то крадётся опасность. «Голос для каждого», — думала она, и в этих словах слышалась и надежда, и приговор. Птица на набросках — очищающая, возвышающая... или охотящаяся. Её пальцы пробежали по запястью, где буквы «думай головой» почти слившись с кожей, напоминали последствиях любого действия. Небольшие шрамики на ладонях, чуть натянув кожу, будто подтверждали: у неё за спиной опыт рук, способных и лечить, и ранить. И если она когда-то, когда еще училась, чуть не погубила всего одну жизнь… Сергей держал в руках почти весь мир. Сережа говорил о детях, и её сердце грелось — до тех пор, пока не заговорило здравое сомнение. Он видел в ней соратника и она это чувствовала, чувствовала как это льстит и пугaет одновременно. Мариец заметила, как мужчина заглушил экран и посмотрел на неё иначе — не как на слушателя, а как на судью. «Ты пойдёшь со мной?» — немой вопрос был прост, но в нём слышалась ставка: поддержка или молчание. В её груди снова зашевелилось то самое детское требование честного мира, и рядом — учительское «не спеши». Она ответила как всегда: правда с пометкой : «Я помогу там, где это поможет детям». Слова были излишне. Разумовский улыбнулся, и в этой улыбке были все невысказанный слова. Была и надежда, и решимость, и сомнение, и радость.

***

Когда она выходила, город казался не тем, что утром — металлический, ровный. По пути к машине закурила — привычка, которую так яростно отрицал в ней Сережа, но нынешний вечер требовал антракта, чтобы упорядочить мысли. Дым тянулся вверх, как вопросы, на которые пока не было ответов. Она думала о завтраках в школьной столовой в 10:45, о облепиховом чае, шубах матери, которые пахли домом и притворством, которые она видела чаще чем ее саму, о машине, которую она кропотливо парковала вдоль разметки — маленькие ритуалы контроля. Контроль был ей необходим, особенно сейчас, когда внутри все так шатко.

***

Вечер на Гороховой улице был тихим. Мариша сменила строгий костюм на уютный домашний кардиган и занялась ужином. На кухне шипело масло, пахло чесноком и травами. После стерильной Башни её квартира с не высокими потолками и стопками книг по искусству казалась настоящим убежищем. Затхлый запах домарного лака, льняные холсты и запачканные красками бумаги по ИОПам. За кухонным столом сидела Стася — Станислава Владимировна, её коллега и, пожалуй, единственная близкая подруга. Стася, миниатюрная блондинка в аккуратных очках с толстыми линзами, вела у старших классов и работала в «Радуге» с самыми сложными детьми — с нарушениями зрения и задержками развития. Её терпению завидовали все педагоги. — Ох, Мариш, эти отчетные недели меня добьют, — Стася устало потерла переносицу, сняв очки. — Заполнять документацию по индивидуальным программам... иногда кажется, что я больше пишу, чем занимаюсь с ними. А впереди каникулы, нужно составить график дежурств.— Девушка с громким стоном опустила лицо на сложанные на столе руки. — Я возьму на себя первую неделю, — Мариша поставила перед подругой тарелку с пастой. — Тебе нужно отдохнуть, Стась. Твои «солнечные» ребята забирают слишком много сил. — Они их и дают, — Стася грустно улыбнулась, копая вилкой в тарелке. — Леша Макаров сегодня на литературе спросил, почему в книгах злодеев всегда наказывают, а в жизни — нет. Я не знала, что ему ответить после этого суда над Гречкиным. Марья замерла с вилкой в руке. Воспоминание о вчерашнем разговоре с Сергеем в парке отозвалось колкой тревогой. — Мы все не знаем, Стась. Мы просто учим их рисовать, читать, да хотя бы верить, надеясь, что это их спасет. Они ели в тишине, пока на фоне негромко бормотал телевизор. Стася любила включать новости «для фона». «...Экстренный выпуск. Мы прерываем трансляцию...» — голос диктора внезапно стал напряженным. Мариша и Стася одновременно повернулись к экрану. «Только что поступила информация о трагедии в центре города. Машина Кирилла Гречкина, сына известного предпринимателя, была взорвана на территории дома его отца - сожжен вместе с машиной. По словам очевидцев, неизвестный в костюме, напоминающем средневекового врача, облил автомобиль горючей смесью и...» Камера задрожала, показывая кадры с мобильного телефона какого-то репортера. Огромный столб пламени уходил в ночное небо. Сквозь треск огня были слышны чьи-то крики. — Боже мой... — Стася прикрыла рот ладонью, её глаза за стеклами очков расширились от ужаса. — Это же... он сгорел заживо? Мариша стояла неподвижно. В её голове пульсировала фраза Сергея: «Скоро в этом городе станет чище». Она вспомнила те странные рисунки с птицей и ту холодную уверенность, с которой он говорил о правосудии. Внутри неё боролись два чувства. Ледяной профессиональный ужас человека, видевшего смерть еще в медицинском институте на практике в морге и не только, и крошечное, постыдное чувство облегчения за маленькую девочку, которую Гречкин сбил на набережной. — Мариш? — Стася посмотрела на подругу. — Тебе плохо? Ты бледная как полотно. — Это... это просто шок, — Девушка медленно опустилась на стул. — Это начало чего-то очень страшного, Стась. На телефон пришло уведомление. Одно короткое сообщение от Чумного Доктора: «Справедливость наступила.». Марью затрясло. Она поняла: мир, который она знала, сгорел вместе с Гречкиным.