Герой на героине, героиня на героине

      Шаги разлетаются по тихой улице, оповещая о человеке, который торопится домой. Листья переговариваются, передавая весть: «хорошая жизнь заканчивается». Кисе кажется, что слышит он это наяву. Но матушка природа даже и не думает разгадывать подростку свою тайну. Около торца серого здания курит мужчина, хмуро созерцая рассвет. Сигарета отдает никотиновый яд в человеческие легкие, а затем оказывается выброшенной на тротуар, где ее услужливо придавливает носок увесистого ботинка. Ваня тоже хочет курить. До зуда под кожей и дрожащих пальцев. Тело сковывает холод, тогда как голова наполняется жаром, будто огромный газовый котел. Всё-таки последние несколько банок пива были лишними.       Металлическая дверь скрипит, впуская молодого человека в объятия сырого подъезда. Мокрота облизывает все, до чего может дотянуться: фасады домов, людей, спешащих на промозглую улицу, их нутро. Первые восемь ступеней не вызывают трудностей, другие даются тяжелее, остальная половина выбивает всю энергию из изнуренного ночными гулянками тела. Второй этаж. Парень едва ключами в замочную скважину попадает, негромко выругиваясь, и заползает в отчию квартиру, где по всему периметру расползается утренняя тишина. Кислов кроссовки с ног стягивает, почти распластываясь на грязном полу и брезгливо отодвигая чужую мужскую обувь, куртку на расшатавшийся крючок вешает и плетется в собственную обитель, стараясь не разбудить мать вместе с ее новым ухажером.       Телефон в кармане вибрирует и лишь один человек может писать в такое время.       — Блять, ментёныш, иди нахуй, — шипит Ваня, но вновь открывает переписку, где висит сообщение. Обычный глухарь. Простая точка. Пустота, возведённая в ничто и поделанная на ноль. Бессмысленность, как она есть в истинном своем обличии. Но Киса знает, что завтра — или уже сегодня? — вечером его ждут в чужой квартире. Это игра, построенная ими по принципу горячо-холодно: они не видятся долгое время, редко собираются в гараже, редко собираются компанией «Черной весны», но никогда не касаются друг друга, будто двойная сплошная ложится у них на пути, молчат и смотрят так пронизывающе, что кости начинают замерзать. А в один из дней прилетает глухарь: маркёр, показывающий, что кто-то затухает. Что кому-то из них нужно присутствие, тепло.       Кислов равнодушно отбрасывает телефон на кровать, укладываясь на него следом, и закрывает глаза: он подумает над всем этим чуть позже, когда поспит.

***

      Вечер. Ваня готовится основательно: достает из закромов колёса: цветастые, на любой вкус и действие, выискивает смазку, бережно спрятанную под матрасом. Таблетка ощущается горечью на языке и через промежуток времени туманом в голове, за которым последуют волны эйфории. Мозг откажет совсем скоро, и парень хочет скорее успеть к месту встречи. Киса не готов дарить сегодня собственное тепло, но он способен синтезировать жар другими методами. Такими, которые в приличном и цивилизованном обществе порицаются, но ему плевать. Он юн, глуп и беспечен. Молодость всё простит, но ничего не станет обещать взамен.       Парень пробирается в ванную под банальным предлогом: мыться. Но сам пальцы в смазке пачкает и заводит руку за спину, выгибается, пропихивая фалангу внутрь. Киса старается молчать, наспех растягивая себя кое-как.       — Когда вернёшься? — женщина, только вернувшаяся с работы, сейчас высовывается из-за угла, наблюдая за тем, как ее сын собирается в неизвестность.       — Скоро, — бросает подросток и хлопает дверью.

***

      — Привет.       — Здорова, — Кислов просачивается в чужую квартиру, будто отравленный воздух в лёгкие.       — Чай? — Хэнк интересуется чисто из мнимой вежливости, про которую знают оба: она никому здесь не сдалась. Ваня едко улыбается и проходит вальяжно в комнату Бори:       — А предки где? — младший на кровать падает, вытягивая стройные ноги. Под кожей будто волны идут, и вновь это ощущает лишь Киса.       — Отец на сутках, мать с сестрой у бабушки, — коротко инспектирует «сын мента» и также усаживается рядом. Между ними — не более тридцати сантиметров, но и это слишком много.       — Так и будешь пялиться, ментёныш? — когда в Ване колеса – он становится резче, жёстче, будто сгорает изнутри, стараясь похоронить под своим пеплом тех, кто находится рядом.       Хенкин понимает с первого раза: сам пригласил, нет смысла отпираться сейчас. Киса как-то совсем незаметно оказывается на собственных коленях. Ладони заползают под извечный черно-красный свитер, где располагаются на тощих боках. Старший слегка кожу царапает, стараясь вобрать тепло, которым его сполна одаривают чужие губы. Ваня целуется, как в последний раз. Под кайфом в особенности. Он кусает, пускает реки крови, раздирает кожу и душу вместе с ней. А затем мокрым кончиком языка проходится гладящим движением по только что нанесенным увечьям. Боря ведом. Пока ведом и очарован. И Кислов об этом в курсе, поэтому и пользуется: тонкие фаланги пальцев запутываются в светлых локонах, направляют, заставляют открыть рот чуть шире и поддаться кусачим поцелуям. Старший течет взглядом по комнате, останавливаясь на извечной детали: иконе, которая созерцала всю перверсию, возникшую между двумя подростками.       — «Надо было хоть отвернуть», — ни то, чтобы Хенкин был сильно этим озабочен, но очень верующая бабка вбила в голову ещё маленькому Борису, что иконы должны видеть лишь светлые стороны человеческой души.       — Хинкальня! Ау! Как слышно? Я зря тут стараюсь?! — парень на бедрах чуть ёрзает, стараясь вновь обратить на себя внимание. Голубые глаза встречаются с карими, в которых зрачок уже давно и полностью поглотил радужку.       — Я здесь, прости, — ладони тут же стягивают с младшего верхнюю одежду, оголяя жилистое тело: тонкие запястья, такие же утонченные плечи, небольшую талию. Губы плотно приникают к груди, где манят своим цветом затвердевшие соски. Боря накрывает один губам, тогда как другой заключается между пальцами. Киса стонет — ярко так, будто салют в новогодней тишине взрывается. Тело вибрирует, тут же поддаваясь касаниям, а ноготки вцепляются в извечный синий трэшер. Хенкин к другому соску губами припадает, меняя с пальцами местами.       — Я не баба… Быс..тре-хе… — Кислов в спине прогибается и за волосы светлые тянет, заставляя податься вниз.       Хэнк в глаза поплывшие глядит, стараясь то ли потеряться на дне чужих зрачков, то ли запомнить Кису таким: взмыленным, лохматым, запутавшимся во времени и пространстве.       Боря с колен своих Ваню снимает, укладывая мягко на собственный диван. Киса хочет грубо, так, чтобы до саднящего горла, сорванного голоса и синяков на ребрах. Так, чтобы он почувствовал. Видимо, наркотики на что-то повлияли, и младший стал чувствовать намного меньше, чем ранее. Хенкин может причинить боль, но точно не сегодня. Икона презрительно осматривает слипшиеся тела, так, по крайней мере, кажется старшему, который вниз спускается, выцеловывая плоский живот. Хэнк на чужом боку замечает синяк, только-только начавший вецветать на бледной коже, но пропускает его, стараясь скорее дотронуться до полу вставшего члена, но ладонь замирает. Замирает от слов, слетевшие с потрескавшихся губ:       — Быстрее, — токсин начинает есть сознание: тело горит, подплавляя нервные окончания, а лёгкое возбуждение постепенно захватывает контроль. Кислов к штанам сам тянется, но тут же больно получает по рукам:       — Нет.       Все внутри Вани вскипает: да как он смеет!?       — Слышь, ментён..ах!!       Большая ладонь сжимает половой орган, и у Кислова все замирает внутри: взрывается, болит и меркнет. Младший стонет, буквально кричит так, что уши закладывает. Все же голос он, похоже, сегодня сорвёт. Такое чувствуется сразу. Чувствуется и отдает крупной дрожью в мозг.       Боря привык, что Ваня громкий, привык, что Киса остер на язык, но никогда не смирится, что парень так легко ложится под него. Как такой хара́ктерный младший так легко подставляется чужому «хочу»?       Хенкин больше не дразнит — срывает с тощих ног джинсы вместе с нижним бельем и замирает. Кажется, он нашел прообраз, с которой Боттичелли писал рождение Венеры.       — Красивый, — теплая рука ползет по голени, тогда как Кислова размазывает по дивану. Внезапно мягкая поверхность под телом становится будто нашпигована тонкими иглами, впивающимися в кожу.       — Борь… — ещё правило: Ваня практически никогда не зовет Хэнка по имени. Тем более так… Разбито и сломано.       — Готовился? — оба знают, что такое «глухарь» и оба понимают, что произойдет после хлопка двери.       — Да, блять! Ты, сука, быстрее можешь?! — на Кисе кожа горит, тогда как конечности холодеют, а образы перед глазами сливаются в монолитную картинку.       Хэнк не отвечает. Незачем, да и некому, откровенно говоря. Кислова тут уже нет. В руках — оголённый провод, отдаленно напоминающий человека. Старший с себя спортивки домашние стягивает, тут же чувствуя облегчение: член больше не сдавливает осточертевшая ткань. Боря больше не ждёт: бессмысленно все это ожидание. Слюна вязкой каплей падает на ладонь, которая тут же натирает половой орган.       — Готов?       — Мх?! — осоловевший взгляд течет по комнате.       — Ясно, — Хенкин входит, сразу же стараясь протиснуться полностью. Тело в руках искрит, тогда как Ваня громко кричит. Больно, но так хорошо. Из темных глаз текут слезы, которые оседают на ткань дивана.       — Блять! Ебланище, порвешь! — младший голосит, будто его действительно прибивают к распятию. Икона недобро хмурится.       — Тихо-тихо. Я не двигаюсь, — старший действительно замирает, стараясь не тревожить чужое нутро. Кто ж знал, что Кисе захочется острых ощущений в области анального отверстия посредством плохой подготовки? — Скажи мне честно: ты еблан? Ты не мог сказать, чтобы я…       — Завались, хинкалина, заебал, — Кислов насаживается и тут же воет: болит. Младший вновь орет, затем опять двигается, а потом поднимает на Хенкина вполне осмысленный взгляд: — Ты долго любоваться будешь, царевна? Я сам должен себя трахать? Нахуя тогда пи…ах!       Старший устает слушать. Он рывком входит до конца и Ваню изламывает: он, будто наэлектризованный, выгибает спину и тут же вцепляется острыми ноготками в диван под собой, плачет, пытаясь отпинаться ногами или, наоборот, притянуть Хэнка ещё ближе. Боря устал. Устал вникать. Устал разбираться в мыслях, глубоко засевших в лохматой голове. Он сразу же берет быстрый темп, лишь изредка поглядывая на чужое лицо. Там отражается всё: от боли до немого благоговения. Киса постепенно привыкает, старается подстроиться, чтобы крохи удовольствие доставались и ему. Ваня лыбится, будто омежника нанюхался, и подмахивает бедрами, изредка кривясь. Хорошо, до дрожи в пальцах, до зудящей кожи и взрывов в голове. Наркотик? Скорее всего, он. Младший стонет, иногда перебивая высокие крики смешками. Боря привык, не впервой ему сношаться с объебанным Кисловым.       — Я скоро, — мимоходом предупреждает старший.       — Давай! — по комнате разносится резкий гогот.       Боря голову отворачивает, тут же натыкаясь взглядом на икону: та закономерно молчит, но написанный взгляд будто клеймит тело Хенкина — «нечистивец».       — Ха… — старший замирает, прикрывает глаза и изливает горячее семя в нутро Кислова. Тот макушку в сторону резко откидывает, также натыкаясь взглядом на хоругвь.       — Сущий наш, иже еси на небесах! — истерический смех распирает лёгкие, вырываясь громкими шумами из глотки.       — Ты чё?       Старший лениво к члену чужому тянется, даже не пытаясь заткнуть то, что льется изо рта Вани. Пусть так, это его все равно не касается. Плоть в руке горячая настолько же, насколько и сам Киса. Боря темп задаёт, пока младшего по постели опять размазывает: ему всегда тяжело кончить. Дело ли в наркотиках или в природных особенностях организма, никто узнавать не планирует.       — Ты там скоро? — рука уже откровенно устала, а тяжесть в теле постепенно заволакивает сознание. Темп сбивается, замедляясь. Киса недовольно косится себе в ноги:       — Блять, убери руки, я сам, — Хэнк делает, как велено и поднимается с дивана, уходя искать салфетки. На кухне, как обычно, сквозит из-за неплотно закрытого окна. Парень створку сильнее прижимает и смотрит за стекло. Там серость и сырость медленно съедают улицы, затапливая город балабановской тоской. Боря от форточки отходит и тянется к кружке, набирая воды.

***

      — Ну и? — старший в комнату входит, оглядывая пространство: сбившиеся покрывало, разгоряченный Кислов, тяжелый запах, склубившийся в помещении.       — Нихуя… Принеси водички, — Ваня раздосадовано на диване садится, смотря на медленно опадающее возбуждение. Чувствует, как в собственном нутре растекается чужая сперма, да на икону поглядывает:       — Ебать… Зырь, — парень с постели неожиданно подрывается, подходя к столу. Хенкин лишь голову поворачивает, глядя за тем, как младший перемещается из одного конца комнаты в другую. Кислов тут же к хоругви тянется, подставляя ее под свет: — Мироточит, Борь, дурной знак, — по обкусанным губам расползается кривая усмешка.