Святой отец

Дождь в тот день начался внезапно, как часто бывает в баварских лесах. Он застал Кими у реки, и юноша, не раздумывая, свернул к единственному укрытию — небольшой каменной церквушке на окраине деревни. Внутри пахло деревом, воском и тишиной. Не той пустой тишиной, а густой, уютной, будто стены годами впитывали тихие молитвы и шёпот. — Кими? — из-за алтаря вышел человек в чёрном. Отец Тото. — Я думал, ты уже уехал. Он был невысок, держался очень прямо, а в глазах его жила глубокая, спокойная усталость. Кими видел его несколько раз за месяц, что он провëл здесь — всегда сосредоточенным, немного отстранённым, будто основная часть его внимания была где-то очень далеко. И это не давало покоя юноше. Что чувствует такой человек? О чём он думает, оставаясь здесь один? — Я поеду завтра. Решил напоследок прогуляться и меня застал дождь, — просто сказал Кими, сбрасывая мокрое пальто. — Могу я переждать его здесь? И, быть может, поговорить? Я многое хотел бы узнать. — В церкви говорят с Богом, — мягко заметил Тото, но жестом пригласил его внутрь. — Да. Но ведь говорят через тебя. Ты же как проводник между людьми и Богом. Тото внимательно посмотрел на него. Взгляд у Кими был слишком живой, слишком любопытный для такого места. — Проводник… Грубое слово. Я скорее слушатель. — Вот и послушай меня, — сказал Кими, и в его голосе прозвучала просьба. Тото вздохнул. Он указал на небольшую деревянную дверь — исповедальню. Обычно он предпочитал беседовать лицом к лицу, но сегодня что-то в напряжённой осанке юноши заставило его выбрать старую форму. С решёткой. С безопасной дистанцией. Пусть и не планировалось исповеди сейчас, как таковой. Кими зашёл, опустился на колени. За ажурным деревом виднелся лишь смутный силуэт. — Говори, — сказал голос за решёткой. Тёплый, низкий. — Я не знаю, с чего начать. Я не верующий особо, но мне интересен один вопрос. — Какой? — Каково это — быть тобой? — выпалил Кими. — Не в смысле работы или долга. А по-настоящему. Вот ты стоишь там, у алтаря, и люди смотрят на тебя, и в их глазах… надежда. Доверие. Как это — нести на себе такой груз? Что ты чувствуешь, когда к тебе приходят с самым сокровенным? Тебе не кажется, что ты… прикасаешься к чему-то святому? Или это просто работа? За решёткой воцарилась тишина. Слишком долгая. — Тебе нет нужды знать это, Кими, — наконец сказал Тото. Голос его стал чуть строже. — Да. Но раз уж я тут, утоли моë любопытство. Оно меня съедает. Я же смотрю на тебя и вижу не просто человека в чёрном. Я вижу… спокойствие. Силу. И мне дико хочется понять, откуда она. Что ты знаешь такого, чего не знаю я. Или что чувствуешь. Кими придвинулся ближе, его шёпот стал горячим, доверительным. — Мне интересно, что ты чувствуешь, когда возлагаешь руки на голову человека. Тепло? Пульсацию? Или просто кожу и волосы? Где заканчивается вера и начинается просто… человеческое прикосновение? Тото резко встал. Скамья скрипнула. Он оказался рядом с юношей. Лицо его было серьёзным, но в глазах мелькало непонимание, растерянность. — О чём ты? — спросил он тихо, уже без притворной строгости. Кими тоже вышел. Они стояли посреди пустого зала, под мягким светом, пробивавшимся через цветные стёкла витражей. — О том, что ты — тоже человек. Живой, — сказал Кими просто. — И я хочу понять тебя. Почувствовать. Он сделал шаг вперёд. Тото не отступил, но всё его тело напряглось. — Ты играешь с тем, чего не понимаешь. — Может, поэтому и играю. Чтобы понять. Ещё шаг. Теперь они стояли совсем близко. Кими видел, как дрогнула губа Тото, как напряглись мышцы на скулах. — Что ты сейчас чувствуешь? — прошептал Кими. Его взгляд упал на руки священника. Крупные, сильные, с тонкими пальцами. — Смущение? Злость? Или что-то ещё? — Остановись. — Я не могу. Ты сам говорил — ты слушатель. Так услышь. Я не спрашиваю о Боге. Я спрашиваю о тебе. Тот, кто всегда выслушивает других… у тебя самого есть кто-то, кто выслушает тебя? Кто прикоснётся? Не как к священнику. Как к человеку? Глаза Тото потемнели. В них промелькнула боль, такая настоящая и голая, что Кими едва не отшатнулся. Это и была та самая трещина в мраморе, которую он, не осознавая того, искал. — Уходи, Кими, — голос Тото сорвался, стал хриплым, надтреснутым. — Пожалуйста. Но в этом «пожалуйста» было столько усталой, одинокой тоски, что Кими не простил бы себя, уйдя в этот момент. Он поднял руку и очень медленно, давая ему каждую секунду на отпор, коснулся его пальцев. Кожа была тёплой, сухой, и под ней чувствовалась дрожь. Тото не отдернул руку. Он закрыл глаза, будто терпя боль. — Видишь? — выдохнул Кими. — Ты тоже одинок. И устал. И тебе тоже, наверное, холодно иногда в этой тишине. И тогда, движимый не дерзостью, а вдруг нахлынувшей жалостью и странной нежностью, Кими наклонился и просто прижался губами к его щеке. Не поцелуй. Скорее, прикосновение. Знак того, что здесь, сейчас, есть живой человек. Тото ахнул, как от ожога. Его рука сама собой поднялась и схватила Кими за запястье — не чтобы оттолкнуть, а будто бы удержаться, не упасть. Когда Кими отстранился, в глазах священника стояли слёзы от того, что плотину, которую он годами строил, прорвало одним нежным прикосновением. Этот жест, столь простой и в то же время столь разрушительный, повис в воздухе между ними. Губы Кими коснулись кожи Тото всего на мгновение, но это мгновение растянулось, наполнившись гулом тишины и частым стуком сердца в ушах священника. – Почему? – выдохнул Тото. — Для чего тебе это? – Потому что ты выглядел так, будто никто не прикасался к тебе по-человечески сто лет, – тихо ответил Кими. Его голос потерял всю игривость, всю дерзость. Он звучал грубо, почти нежно. – И мне стало больно это видеть. Эти слова будто сломали какую-то последнюю преграду. Рука Тото потянулась сама, против его воли, против всех обетов. Он прикоснулся кончиками пальцев к своему лицу, к тому месту, где секунду назад были губы юноши. Затем его взгляд упал на губы Кими. Розовые, чуть приоткрытые, влажные. И Тото понял, что тонет. Он не наклонился. Он рухнул. Его губы нашли губы Кими со слепой, отчаянной жаждой. Это был не поцелуй, а падение. Капитуляция. В нём не было искусства, только голод – древний, первобытный, загнанный так глубоко, что он забыл о его существовании. Он вцепился в плечи Кими, в складки его свитера, притягивая его ближе, как утопающий хватается за соломинку. Кими, хоть и начал этот танец, был ошеломлён такой яростью отклика. На миг он отпрянул, но затем ответил с удвоенной силой. Его руки обвили талию Тото, прижимая его к себе, стирая последние миллиметры священного пространства между ними. Он чувствовал, как под тонкой шерстью сутаны бьётся сердце – бешено, отчаянно. Он слышал сдавленные звуки, которые издавал Тото – не молитвы, а обрывки стонов, задыхающиеся вздохи. Они спотыкались в полутьме, пока Тото, не отрывая губ, не толкнул его спиной в сторону трапезной. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав их от зала с распятием, погрузив в почти полную темноту маленькой комнаты с запахом старого хлеба и воска. Здесь, в укрытии, Тото прижал Кими к прохладной каменной стене, его руки дрожали, когда он сам, без помощи, расстëгивал пуговицы сутаны. Она упала на пол бесформенным тёмным облаком. Теперь он был в простой белой рубашке, и он казался моложе, теплее, реальнее. – Ты… ты проклятие, – прошептал он в губы Кими, целуя его снова, кусая за нижнюю губу. – Искушение. – Тогда искуси меня до конца, – хрипло ответил Кими, его руки уже скользили под рубашку, по горячей коже спины, ощущая каждую выпуклость позвонков, каждое напряжение мышц. – Покажи мне, какой ты на самом деле. Без этого… – он дернул за край сутаны ногой, – …без этого одеяния. Тото застонал, когда пальцы Кими нашли его соски, круто очерченные через тонкую ткань рубашки. Он запрокинул голову, обнажив горло, и Кими приник к этому пульсирующему месту губами и языком, чувствуя, как под кожей бьётся жила. Его руки спустились ниже, к поясу брюк, к пряжке. Металл звякнул в тишине. – Стой… – попытался протестовать Тото, но это было слабо, беспомощно. Его собственные бедра непроизвольно двинулись навстречу прикосновению. – Не буду, – отрезал Кими, и в его голосе была не только страсть, но и странная власть. Власть того, кто даёт разрешение. – Ты хочешь этого. Я вижу. Я чувствую. Твой Бог, наверное, всё видит. Пусть видит и это. Пусть видит, что ты живой. Последние преграды рухнули. Брюки сползли. Воздух в холодной трапезной обжёг кожу. Тото вздрогнул, но не от холода. От обнажения. От того, что его увидели. Не как символ веры, а как плоть, как человека. Кими опустился перед ним на колени. В полумраке его глаза, поднятые к лицу Тото, блестели. – Нет, Кими, не надо… так… – Тото попытался отодвинуть его голову, но пальцы лишь вцепились в тёмные волосы, не отпуская. – Надо, – просто сказал Кими, и его горячее дыхание коснулось самой уязвимой, жаждущей части Тото. – Я хочу. Я всегда хотел. И он взял его в рот. Медленно, без колебаний, с той же настойчивой нежностью, с какой целовал щёку. Тото издал звук, похожий на рыдание. Его ноги подкосились, и он едва удержался, уперевшись ладонями в стену над головой Кими. Всё его тело напряглось в дуге, каждая мышца, каждое сухожилие пели от непривычного, запретного наслаждения. Он бормотал что-то на немецком, обрывки молитв, проклятий, своё имя, имя Кими – всё смешалось в бессвязный, страстный поток. Кими чувствовал всё: солоноватый вкус кожи, пульсацию, растущее напряжение. Он видел, как живот Тото вздрагивает, как его пальцы белеют от силы, с которой он впивается в каменную кладку. И это зрелище было для него сильнее любого физического ощущения. Видеть этого сильного, сдержанного человека, полностью отданного на волю собственной плоти. Видеть, как рушится его мир, и в этом разрушении есть нечто невероятно прекрасное и щемящее. – Я… я сейчас… – Тото успел только прохрипеть, его голос сорвался. Кими не отстранился. Он принял его, принял всё – сдавленный крик, судорожную дрожь, волну тепла и соли. Принял, как принимают дар. Или как принимают покаяние. Когда всё кончилось, Тото сполз вниз, обмякший, опустошённый. Кими подхватил его, не давая упасть на холодный каменный пол, и притянул к себе. Они опустились на пол вместе, грудь Тото прижалась к груди Кими. Оба дышали часто, неровно. Тело Тото всё ещё изредка вздрагивало мелкой дрожью. Кими обнял его за плечи, прижимая к себе, чувствуя, как бешено бьётся сердце. Он прижал губы к мокрой от пота шее. Тихо. Совсем тихо. Только их дыхание да далёкий шум ветра за стенами. Тото первым нарушил тишину. Голос его был разбитым, чужим. – Что ты со мной сделал? – Ничего, чего бы ты сам не хотел, – тихо ответил Кими, проводя ладонью по его руке. – Я просто… открыл дверь. Вошёл ты сам. – Я сломал всё, – прошептал Тото. В его голосе не было сожаления. Было изумление. Ужас перед масштабами разрушения. – Всю жизнь. – Может, ты её наконец начал, – сказал Кими. Он не знал, правда ли это. Но очень хотел, чтобы это было так. Они сидели так, может, минуту, может, десять. Пока дрожь не утихла, а дыхание не выровнялось. Потом Тото медленно, будто каждое движение причиняло боль, поднялся. Не глядя на Кими, он поднял с пола свою одежду, стал одеваться. Рубашка, брюки, сутана. Каждый слой был возвращением в привычную кожу, но теперь она сидела на нём иначе. Теснее. Или, наоборот, болталась, как на чужаке. Он не сказал больше ни слова. Просто стоял, глядя в темноту, заложив руки за спину, как солдат после битвы, в которой потерпел сокрушительное, постыдное, желанное поражение. Кими тоже встал, поправил одежду. Он подошёл к двери, положил руку на скобу. – Я уезжаю завтра, – повторил он своё обещание, данное ещё в зале. Обещание не возвращаться. Обещание оставить его с этим новым, страшным знанием о самом себе. Тото кивнул, не оборачиваясь. Его силуэт в сутане у окна казался призраком самого себя. Кими вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. В трапезной снова воцарилась полная, абсолютная тишина. Тото медленно опустился на скамью у стола, уткнув лицо в ладони. Он не плакал. Он просто сидел, пытаясь собрать осколки своей веры, своего призвания, своего «я» в новую, непонятную форму. От прикосновения к собственной коже ещё оставалось воспоминание. От губ Кими – ожог. А внутри бушевал ураган, в центре которого вдруг оказалось не отречение, а просто… пустота. Или, может, наоборот, новое, пугающее наполнение. Он не знал. Он только чувствовал. И это чувство было самым настоящим, что случалось с ним за долгие-долгие годы.