Бабочка?

Валерия Соколова провела в тюрьме три месяца. Её борьба за справедливость обернулась предательством, побоями и одиночеством. Следы от наручников на запястьях ещё не зажили, а синяки на рёбрах желтели под грязной робой. Её муж, Дмитрий, пытался добиться правды через суды, но все заявления тонули в бюрократии. Валерия знала - власть не прощает тех, кто бросает ей вызов. Но она не знала, насколько. Её содержали отдельно. Еду передавали через охранников, книги подвергали жёсткой цензуре. Но самое страшное было впереди. . - Как там Соколова? — спросила Виктория Волкова у своей заместительницы, Анны Семёновой, не отрывая взгляда от документов. -Сидит, не бунтует. Дали книг — пусть умнеет. Но в ней всё ещё много огня, Виктория Владимировна. - Огонь нужно или погасить, или взять под контроль. Привезите её ко мне. В красную комнату. Сегодня же. . Валерию вывели во двор, заковали в наручники с цепью и посадили в чёрный бронированный внедорожник с тонированными стёклами. Долгая дорога, вертолёт, ещё одна машина - и вот она въезжает на территорию закрытой резиденции, огромного особняка в стиле сталинского ампира, скрытого за высоким бетонным забором с колючей проволокой под током. Её провели по шикарным, холодным коридорам и втолкнули в комнату с алыми шёлковыми стенами. В центре -большая кровать с чёрным шёлковым бельём, на стенах - наборы кожаных наручников и пут, плётки, плети, железные кляпы, стеклянные и металлические фаллоимитаторы разного размера, пристёгнутые к стене, как инструменты хирурга. В углу стояла металлическая рама с системой блоков. Воздух был густой, пропахший кожей, антисептиком и дорогими духами. Валерию приковали за шею к стене короткой цепью. Жара от скрытых обогревателей давила, грязная куртка прилипла к потному телу. Сознание поплыло. Дверь открылась бесшумно. Вошла Виктория Волкова - высокая, с ледяными серыми глазами и чёрными волосами, собранными в тугой пучок. На ней был безупречный белый брючный костюм, подчёркивающий её властную фигуру. Она сняла пиджак, медленно закатала рукава рубашки, подошла к Валерии и, без тени эмоций, ударила её тыльной стороной ладони по лицу. Удар был точным, скучным, как будто выполнял рутинную работу. — Здравствуй, Валерия, — голос был тихим, бархатным, почти ласковым, но глаза не менялись. — Добро пожаловать в мой дом. Здесь мы с тобой познакомимся по-настоящему. . — Зачем я здесь? — прошептала Валерия, чувствуя, как кровь стекает по разбитой губе на подбородок. Страх сковал горло. — Не задавай вопросов. Ты здесь, потому что я так захотела. Ты стала моей проблемой, а я свои проблемы решаю лично. — Виктория неторопливо выбрала с полки длинную, гибкую плеть из чёрной кожи. Первый удар пришёлся по рёбрам, со свистом рассекая воздух. Валерия вскрикнула от неожиданной остроты боли. Второй, третий — по спине, бёдрам. Кожа вспыхивала полосами адского огня. Виктория методично, как дирижёр, наносила удары, наблюдая, как красные полосы набухают и превращаются в сине-багровые синяки на бледной коже оппозиционерки. Её губы растянулись в едва заметную, холодную улыбку. — Кто финансирует твою деятельность? Имена, Валерия. — Люди! — выплюнула Валерия, пытаясь поймать взгляд мучительницы. — Те, кого вы обобрали, обманули, убили! — Эмоции. Скучно. — Виктория отложила плеть и достала из ножен на поясе тонкий, острый стилет. Лезвием она медленно, с лёгким нажимом, разрезала куртку сверху вниз, потом блузку, потом штаны. Ткань расходилась с тихим шорохом. Валерия пыталась вырваться, но цепь впивалась в шею, наручники — в запястья. — Не двигайся, — прошептала Виктория, проводя холодным остриём от ключицы вниз по животу, оставляя тонкую красную линию, из которой медленно проступали капли крови. — Или разрежу глубже. Здесь, например. — Кончик ножа упёрся в мягкое место под грудью. Она отложила стилет и взяла со стола небольшой, но мощный электрошокер. Прикрепив клейкие электроды к внутренней стороне бедра Валерии и к соску, она без предупреждения нажала кнопку. Тело Валерии выгнулось в немой гримасе, мышцы свело судорогой, из горла вырвался хриплый, сдавленный крик. Боль была не огненной, как от плети, а белой, ледяной, пронизывающей каждую клетку. — Молчи, — сказала Виктория, увеличивая мощность. Звук жужжания заполнил комнату. — Ты здесь, чтобы слушать и подчиняться. Говорить будешь, когда я спрошу. И только то, что я хочу услышать. . Ночью, полубессознательную, Валерию отцепили и перевели в маленькую, аскетичную комнату на третьем этаже. Её осмотрел врач — молчаливый мужчина с пустым взглядом, как у рыбы. Он безразлично обработал раны антисептиком, который жёг как ад, сделал укол антибиотика и оставил на тумбочке таблетки обезболивающего. Он не сказал ни слова. Валерия осталась одна в тишине. Она думала о Дмитрии, о своих сторонниках, о свободе. Но страх, тяжёлый и липкий, застилал все мысли. И предвкушение. Проклятое, непонятное предвкушение следующего визита. Она ненавидела себя за это уже сейчас. . Ритуал повторился на следующую ночь. И на следующую. Но Виктория меняла инструменты: вместо плети — резиновая дубинка, оставляющая глубокие, «живые» синяки; вместо шокера — зажимы для сосков с крошечными шипами внутри; вместо ножа — раскалённая печать с инициалами «ВВ», которую она на несколько секунд прижала к бедру Валерии. Запах палёной кожи смешался с её сдавленным рыданием. Однажды вечером Виктория пришла не одна. С ней были две крепкие, безликие женщины в чёрной тактической форме. Они без лишних слов приковали Валерию к кровати лицом вниз, широкими кожаными ремнями зафиксировав лодыжки и запястья к углам. — Сегодня урок послушания на другом уровне, — голос Виктории прозвучал прямо над ухом Валерии. — Посмотрим, сломается ли твой дух, когда твоё тело будет принадлежать мне полностью. Она надела тонкие кожаные перчатки, взяла с полки флакон с маслом. Валерия зажмурилась, пытаясь уйти в себя, но грубые пальцы в перчатках раздвинули её ягодицы. — Расслабься, — прошептала Виктория, и в её голосе впервые прозвучала капля неподдельного, жестокого возбуждения. — Сопротивление сделает только больнее. Боль была тупой, разрывающей, невыносимой. Валерия закричала, уткнувшись лицом в шёлк. Но Виктория двигалась медленно, неумолимо, наслаждаясь каждой дрожью, каждым спазмом чужого тела. — Кто ты? — спросила она, наклоняясь так, что её губы почти касались уха пленницы. — Валерия... — прохрипела та. — Неправильно. Ты — моя вещь. Моя собственность. Повтори. Удар по почкам заставил Валерию взвыть. — Я... твоя собственность! — Умница. Насилие продолжилось, превратившись в монотонный, унизительный ритм. Виктория использовала не только себя, но и холодные, бездушные фаллоимитаторы, меняя их размер, заставляя Валерию чувствовать себя абсолютно разорванной, пустой и осквернённой. Когда она наконец остановилась, её белая рубашка была испачкана, дыхание слегка сбилось. — Теперь ты моя, — она обвела пальцем по мокрой спине Валерии. — Ни твой муж, ни твои друзья-идеалисты не признают в этом изнасилованном теле своего лидера. Ты принадлежишь только мне. И это только начало. . Утром Валерия не могла пошевелиться. Каждая мышца, каждый сустав кричали от боли. Она доползла до зеркала в ванной и посмотрела на своё отражение: синяки всех цветов радуги, шрамы от порезов, красный клейменый знак на бедре. И следы зубов на плече и груди. Волна отвращения и ненависти к себе захлестнула её. Но под ней, глубже, копошилось что-то тёплое, постыдное. Это была не просто боль. Это было насильственное, грубое внимание. Полное поглощение. И её тело, предательски, откликалось на воспоминания о прикосновениях спазмом внизу живота. Она ненавидела Викторию. И начинала одержимо думать о ней каждую секунду. . Прошла неделя. Физические наказания стали реже, но изощреннее, трансформируясь в нечто более интимное и развращающее. Валерии разрешили выходить в закрытый сад под присмотром. Она видела, как Виктория уезжала и возвращалась, и ловила на себе её тяжёлый, оценивающий взгляд. Ненависть и болезненное ожидание смешивались в ней в токсичный коктейль. Однажды ночью, после относительно «лёгкого» дня, Виктория вошла в комнату Валерии не в строгом костюме, а в чёрном шелковом халате, распахнутом на голое тело. В руках она несла кожаный чемоданчик. — Сегодня, Валерия, мы перейдём на новый уровень. Ты научилась принимать боль. Теперь научишься принимать наслаждение. Вернее, то, что я решу назвать наслаждением для тебя. Она открыла чемодан. Внутри на чёрном бархате лежали предметы, от которых у Валерии похолодело внутри: изогнутый страпон из чёрного латекса с ремнями-держателями, набор вибраторов разной формы и толщины, металлические шарики на шнуре, кожаные наручники с мягкой подкладкой, флаконы со смазкой. — Разденься и ляг на кровать. На спину. Валерия, с ненавистью и странным трепетом, повиновалась. Её тело, покрытое старыми синяками и свежими ссадинами, казалось уязвимым и одновременно возбуждающе беспомощным. Виктория медленно натянула перчатки из тончайшей кожи, взяла флакон. Прозрачная, прохладная смазка капнула ей на пальцы. — Смотри на меня, — приказала она, и её пальцы коснулись сначала живота, затем медленно, неспешно поползли ниже, к ещё не зажившим от прошлого насилия местам. Прикосновение было не грубым, а исследующим, почти ласковым, и от этого — ещё более унизительным. Тело Валерии предательски отозвалось мурашками и лёгкой дрожью. Она закусила губу, пытаясь подавить стыдную волну тепла внизу живота. — Видишь? Твоё тело уже понимает, кому принадлежит. Оно умнее твоего упрямого разума. Пальцы вошли в неё легко, с влажным звуком. Валерия ахнула, выгнув спину. Это не было насилием в прежнем смысле. Это была медленная, методичная инвазия, лишённая злобы, но полная абсолютного контроля. Виктория наблюдала за её лицом, за каждой сменой выражения — от страха к стыду, от стыда к невольному проблеску удовольствия. Затем она взяла страпон. Латекс блестел в свете лампы. Она неспешно закрепила его на бёдрах, смазала длинным, толстым членом. Вид её — высокая, полуобнажённая, с холодной красотой и этим откровенно сексуальным орудием — был одновременно пугающим и завораживающим. — На колени. Прими его сама. Это было новым унижением. Валерия, дрожа, опустилась перед ней на колени. Запах кожи, латекса и собственного возбуждения ударил в нос. Она закрыла глаза, но Виктория грубо взяла её за подбородок. — Смотри. Смотри, как ты предаёшь всё, во что верила. И Валерия смотрела, медленно насаживаясь на искусственный член, чувствуя, как он заполняет её, растягивает, заставляет скулить от противоречивых ощущений — боли, непривычного fullness и пробуждающегося, постыдного желания. Она двигалась, повинуясь тихим командам, и с каждым движением граница между насилием и соучастием стиралась. Позже, когда Валерия лежала истощённая, а Виктория, сняв страпон, прижалась к её спине, обвив рукой живот, в комнату тихо вошла Мария и что-то прошептала на ухо президенту. Виктория кивнула, её лицо осталось бесстрастным. Она повернула к себе лицо Валерии. — У меня для тебя новость. Твоему мужу, Дмитрию, сегодня утром было предъявлено обвинение в государственной измене и подготовке теракта. При задержании он оказал вооружённое сопротивление. — Пауза. Её пальцы нежно погладили щеку Валерии, по которой уже текли слёзы. — Его застрелили. Мгновенно. Он не мучился. Мир рухнул. Последняя связь с прошлой жизнью, последняя точка опоры — была перерублена. Валерия издала звук, между стоном и хрипом, но не вырвалась из объятий. Казалось, её душа вытекает из тела вместе со слезами. Виктория держала её крепко, почти укачивая. — Теперь у тебя нет никого, кроме меня. Ни дома, ни дела, ни любви. Ты — чистый лист. И я буду твоим единственным автором, твоим богом и твоей… любовью. И в этой абсолютной, беспросветной тьме предательства тела и гибели всего святого привязанность проросла, как ядовитый гриб. Валерия повернулась и вцепилась в Викторию, как утопающий в соломинку, заглушая невыносимую душевную боль физической близостью к палачу. Её поцелуй был отчаянным, солёным от слёз, полным ненависти и невыносимой потребности. Виктория приняла его, как должное. Как первую, настоящую дань. . Надежда, как ржавый гвоздь, вонзилась в её жизнь неожиданно. Через цепочку подпольщиков один из охранников передал записку: «Держись, родная. Установили место. Готовим операцию. Будь готова. Люблю. Д.» Валерия сожгла записку. Она решилась на побег не ради свободы — той свободы больше не существовало. Ради мести за Дмитрия. Ради того, чтобы вырваться и нанести удар. Она подговорила врача, чей брат погиб от рук «волковцев». План был дерзким: во время прогулки врач должен был отвлечь охрану, а Валерия — пройти к старой дубовой двери в оранжерее, ведущей в дренажный тоннель. . Вечером они попытались это сделать. Всё пошло по плану, пока Валерия не подбежала к двери... Но дверь была распахнута. И в её проёме, освещённая лунным светом, стояла Виктория Волкова. В чёрном кожаном плаще, со скрещёнными на груди руками. — Куда так спешишь, моя пташка? — её голос был тише шелеста листьев, но от него застыла кровь. Рядом с ней стояли охранники в масках. А у их ног, окровавленный и без сознания, лежал врач. — Твой врач уже мёртв. Как и все, кто пытается помочь тебе против меня. Её отвезли обратно в красную комнату. На этот раз не было ни намёка на «нежность». Только чистая, концентрированная жестокость. Виктория приказала раздеть Валерию и подвесить её на раме за запястья, так чтобы ноги лишь касались пола. Она сама сняла плащ, под ним была только чёрная кожаная сбруя. Она выбрала плеть с металлическими шипами на концах. — Считай удары, — сказала она. — За каждый, на который не ответишь, будет дополнительное наказание. Боль была запредельной. Каждый удар рвал кожу, оставляя кровавые борозды. Валерия кричала, сбивалась со счёта. Дополнительным наказанием стало использование электрошокера на самых чувствительных местах. А затем была сцена насилия, где грань между болью и принудительным экстазом исчезла полностью. Виктория применила вибратор, закреплённый на теле Валерии ремнями, настроив его на мучительно-приятную низкую частоту, и заставила её просить об увеличении, умолять о продолжении, даже когда с губ слетали слова ненависти. Она использовала страпон с такой яростью и мастерством, что Валерия, захлёбываясь слезами и слюной, кончила — её тело предало её окончательно, отозвавшись судорожными спазмами на действия мучительницы. — Видишь? — прошептала Виктория, склоняясь над ней, её губы были в смазке и слюне Валерии. — Даже твоя плоть предаёт твой дух. Ты рождена для этого. Для меня. И Валерия сломалась. Не потому что не могла терпеть боль. А потому что её собственное тело стало орудием пытки и доказательством её окончательного порабощения. Когда её отвязали, она просто упала на пол и лежала, глядя в одну точку. Свобода умерла. Остался только плен и голос хозяйки. . Прошёл месяц. Валерию перевели в более просторную комнату, даже с книгами. Но она почти не вставала с кровати. Духовные раны были глубже физических. Воля, стержень, всё, что делало её Валерией Соколовой, было сломано и перемолото. Она выполняла приказы молча: ела, мылась, ложилась спать. Виктория приходила каждый вечер. Она садилась на край кровати, брала Валерию за безжизненную руку, гладила. — Видишь, как хорошо, когда не сопротивляешься? — шептала она, целуя ладонь. — Скоро ты забудешь, кем была. И научишься любить меня. Ты уже учишься. Я вижу. Валерия не отвечала. Она смотрела в окно на высокий забор. . Однажды утром Виктория не нашла Валерию в комнате. Кровать была заправлена, вещи на месте. На подушке лежала аккуратно сложенная записка: «Ты убила Дмитрия. Ты отняла у меня всё. Но, отнимая, ты подарила мне одну вещь — саму себя. И теперь я знаю тебя как себя. Ты — моя боль, моя одержимость, моя тьма. Я ухожу не от тебя. Я ухожу, чтобы стать сильнее. Чтобы, когда мы встретимся вновь, это была бы уже не охота. Это была бы война. И у войны — другие правила. Жди меня.» Виктория медленно разорвала записку на мелкие кусочки. Её лицо, обычно бесстрастное, исказила нечеловеческая ярость. Она молча разгромила комнату. — Найти её, — тихо сказала она вошедшей Марии. — Живую. Всеми средствами. Я хочу её видеть перед собой. Тело и душу. Поиски по территории ничего не дали. Пропали ключи от служебного выхода и один пистолет. Валерия Соколова, казалось, растворилась в воздухе. В ту же ночь, в старом бункере времён холодной войны на окраине страны, Валерия Соколова сидела у печки-буржуйки. Рядом лежал украденный пистолет. Её раны болели, но руки не дрожали. Лицо, исхудавшее и бледное, было серьёзно. В глазах не было прежнего огня идеалиста. Был холодный, выжженный, стальной блеск. Блеск выжившей. Она достала из тайника старый ноутбук, подключила через цепочку анонимных серверов. На экране замигал значок ожидания звонка. Дверь в бunker скрипнула. Вошёл мужчина в поношенной куртке — связной. — Готова? — спросил он. — Да, — её голос был тихим, но чётким. — Передай тем, кто остался: Соколова не сбежала. Соколова дезертировала с поля боя, чтобы перегруппироваться. Скажи им… что я теперь знаю слабость нашего врага. Её слабость — это я. И я намерена этим воспользоваться. . Виктория Волкова стояла у панорамного окна своего кабинета, глядя на ночной город. В руках она сжимала окровавленный клочок ткани от той самой ночной рубашки, что была на Валерии в первую ночь. Она поднесла его к лицу, вдыхая едва уловимый запах. — Война? — тихо прошептала она, и в уголке её губ дрогнула судорога. — Глупышка. То, что между нами, давно переросло войну. Это симбиоз. Она повернулась к карте, её глаза горели лихорадочным блеском. — Ищите. И когда найдёте… не трогайте её. Доложите только мне. Я сама привезу её домой. Пора заканчивать наш роман. Или начинать его по-настоящему. Конец?