Душевная заверть

"— Вот, ребята, мы наконец и вырвались с перевала Дятлова..." — пронеслось уже как бы по привычке в голове у Линча, что давно не снимал. Он убрал камеру сразу перед тем, как сел вместе с Джоном на снегоход, на котором за ними приехал Дима. Снимать, будучи зажатым с обеих сторон телами, не имело особо смысла и тем более удобства – да, Линч сидел именно посередине, согласившись на это сразу, как только его умоляюще дёрнул за рукав мрачный Джон, что так и не смог посмотреть в глаза Димы, когда тот, стоило снегоходу плавно остановиться, рассекая снежную шапку и разбрасывая комья снега, тут же твёрдо вскочил на рыхлую белую поверхность и направил на него ствол, во всю глотку, остервенело прокричав Линчу, чтобы тот отошёл от него. Линч с пониманием отнёсся к апатии друга, хотя страсть хотел помочь ему, как-то облегчить ношу, свалившуюся на его плечи. Но он мог лишь стискивать зубы, когда они ехали по ухабам, а он чувствовал, как крепко и одновременно слабо его торс сжимают руки Джона, что уткнулся лбом в подаренную манси шкуру друга и так и просидел с несколько часов до базы. Ещё одно полезное следствие, вытекающее из его правильного решения убрать камеру – это побыть с Джоном, пусть повёрнутым к нему спиной, но придержать его одной рукой – чтобы не свалился и одновременно как-то успокоить этой нужной тяжестью своей обледенелой руки на его предплечье. По прибытии на базу Джон сухо поблагодарил Диму, не глядя на него, и наверняка ни он, ни Линч не осознали, каких моральных сил ему это стоило – хотя с ног валились все, физические силы даже не достойны упоминания на фоне образовавшейся Чёрной дыры в душе Джона, что постепенно высасывала из него абсолютно всё. Линч, сжимая кулаки, проводил его тревожным взглядом и, недолго думая, собирался уже броситься следом, чтобы поговорить и поддержать – они ведь лучшие друзья, он должен был сделать это сейчас как никогда – однако его остановил грязно выругавшийся и сплюнувший на снег Дима. Тогда в Линче закипела глухая злоба, которую он тут же остудил – Диму тоже можно понять, на него столько всего свалилось в последние часы, какая-то засекреченная лаборатория, опыты, взрывы... А до этого выснилось, что один из его клиентов не только убил любимую собаку Максима на базе, так ещё, вероятно, именно он и его самого полоснул. Линч умоляюще взглянул на него – чёрт, кратко, но они ведь всё объяснили... Джон не виноват ни в смерти Стрелки, ни в ранении Макса! Линч закусил губу, ставя себя перед выбором и взглядывая на трейлер, в который только что вошёл Джон. Всё-таки он задержится и покажет все записи с камеры Диме, чтобы тот точно во всём убедился и не считал Джона живодёром или, ещё хуже, убийцей. Это, наравне с приободрением друга, тоже было невероятно важным. И пока не евший почти сутки Линч оживлённо и горячо объяснялся перед Димой, Джон, как зашёл в трейлер, сел на кровать, сгорбился и бесцельно уставился в одну точку, так никуда и не сдвинулся, не шевельнулся даже. Линч зашёл уже к ужину, несмело приоткрыв дверь и высунув голову, и с пытающейся соединить разбитое улыбкой пригласил друга поесть. Джон своей неподвижностью напугал его, а потом сильно поразил, зашевелившись нехотя, будто выходя из оцепенения, и буркнув отказ от пищи. Линч свёл брови домиком и, поджав губу, отчего-то виновато посмотрел на доборную планку двери и поводил по ней пальцем, словно всё ещё надеясь, что друг передумает и согласится. Но Джон лишь чертыхнулся и потёр затёкшую шею, нервно стянув и бросив прямо на пол провонявшиеся потом и кровью шкуру и халат и вальнувшись боком на кровать безжизненным пластом. Линч ухватил ручку двери и тяжело вздохнул: — Как знаешь, дружище, я больше не задержусь, поем и сразу к тебе, ладно? Джон что-то промычал, предполагая, что Линч уже ушёл и не слушал, пока тот жадно хватался за любой издаваемый им звук, но по итогу всё же тихо притворил дверь. Линч вернулся через минут двадцать, также осторожно открыв дверь и обнаружив, что Джон так и не изменил положения, лёжа лицом к стене с объятым руками одеялом. Он не стал ничего говорить, с глухим стуком поставив на прикроватную тумбу тарелку с сэндвичем – он помнил, как Джон мог просыпаться по ночам от голода и поэтому, когда они ночевали вместе, имел под боком всегда что-то непортящееся, что можно было бы захватить с собой на ночь в спальню. В этот раз всё было почти из тех же, привычных побуждений – да и Дима на него ужин сделал, думал, получится с ним спокойно поговорить, они всё обсудят, он убедит в том, что никто его винить не будет, что Макс обязательно поправится и тоже против него иметь ничего не будет – такой натуры парниша был, да и что можно было иметь против Джона в такой страшной ситуации? — Джон, ты давно ничего не ел, я не настаиваю, но был бы рад. Так что в любой момент можешь взять, — произнёс он как-то неуверенно: друг от еды не отказывался никогда, а когда ему было плохо в каком бы то ни было плане он наоборот стремился больше есть. Что-то в сознании щёлкнуло, как рубильник, и Линч засветился, — С курицей ведь, сэндвич! Дима сказал, всё натуральное, овощи с фермы неподалёку. Лучше твоих дрянных крыльев из мака, — приободряюще воскликнул он, тихо посмеявшись. Он всё с надеждой смотрел на затылок друга, каждую секунду приговаривая себе: "вот сейчас он повернётся, и глаза его озарятся, как всякий раз, когда он слышит про курицу из мака..!". Но тот не повернулся, не засветился, не шелохнулся – как бездыханное тело. Линч вздохнул и устало потёр глаза пальцами, подрыгав руками и помотав головой. — Дружище... Ты точно не хочешь поговорить со мной? Станет легче, — уверяя, произнёс он с всё более тающей, как под огнём зажигалки снег, надеждой. — Линч, давай спать, — глухим и севшим голосом отозвался Джон, повернув голову в его сторону буквально на ничтожный, позволяющий увидеть другу ровным счётом ничего сантиметр, перед тем как она снова упала на подушку. Линч с придыханием, видимо, собираясь что-то сказать, закусил губу и так и не решился больше пререкаться, тихо зашевелившись и зашуршав мехом и далее – хлопком, видимо, раздеваясь до своей серой футболки и укладываясь в постель. Натянув одеяло до носа – всё-таки в трейлере было прохладно, хотя и надышано тёплым воздухом не выходившим отсюда пару часов Джоном –, Линч полежал сначала лицом к стене, но, всё же испытывая некоторое беспокойство, развернулся. Его задумчивый взор медленно плавал по сгорбленной обнажённой с редкими родинками спине друга, затемнённой ночными оттенками, но заметной в лунном свете, проникающем через небольшую форточку трейлера. Подобно тому, как в детстве считают овец, Линч засчитался за чужими родинками и не заметил, как, вымотанный и не спавший последние несколько дней нормально то из-за гула на улице, то из-за бродившего по перевалу в псевдо-лунатизме Джона, сомкнул тяжёлые веки. Но на то у Линча и был чуткий сон – чуть шорох, как он готов тут же пробудиться от любого глубокого сна, вскочить и даже потянуться за камерой – последнее являлось уже неким условным рефлексом. Но на этот раз не было нужды – вернее, Линч даже не вспомнил о ней. Он медленно открыл глаза, услышав еле слышный шорох трения о постельное бельё и всхлипы, подавляемые чем-то. Зажав кончик подушки в кулаке, Линч приоткрыл губы, щурясь на сгусток теней и замечая, что спина друга трясётся, словно табун мурашек бойко прыгал по позвонкам. Линч помнил только две ситуации, когда он мог видеть Джона плачущим. Первая, когда он распсиховался и начал молотить по койке тяжело раненной Сары, узнав, что его друга, записанного в тетрадь смерти по глупости и в шутку, больше нет. Вторая совсем недавно... Когда Дима уже ожидал их за рулём снегохода, а Джон что-то мешкался, стоя спиной к Линчу, что постукивал его по спине и приговаривал, что пора. Но после чужого, слишком громкого всхлипа, а после и повернувшегося к нему лицом Джона с красным лицом и влажными глазами Линча будто током прошибло. Он быстро и как бы без памяти протараторил ему громче, чем тот того хотел бы: "Не вздумай на таком морозе реветь, замёрзнет всё!". Джон ответил ему на это резким воскликом, практически детским плаксивым голосом: "Не реву я, придурок!". Ну, а после, уже подгоняемые отборными русскими ругательствами Димы, они уселись на снегоход. Только во время поездки Линч смог полностью осознать произошедшее, поразившись тому, как странно и обездвиживающе на него повлияли слёзы Джона. Вот и сейчас... Он совершенно не знал, что ему делать, вжимаясь в кровать и стискивая зубы. Позвать, позволив понять, что его поймали, зарёванного как мальчишку, с паличным? Вряд ли отзовётся – закроется, сильнее сгорбившись и затолкав поглубже в глотку одеяло, которое он использовал для подавления рыданий. Незнамо чем ведомый, Линч даже до конца не понял, что встал и вот уже стоял прямо над Джоном, смотря на его сжавшуюся фигуру, поджатые к груди колени и обнажённые напряжёнными обветрившимися губами клыки, что впились в одеяло. — Ты плачешь... — на подсознательном уровне выдал Линч утверждение, которое должно было быть вопросом, и опёрся руками на матрац у спины Джона, склонившись над ним и пытавшись заглянуть в лицо. Тот больше не скрывался, а скорее наоборот – словно сдавшись, он перевернулся на спину, уткнувшись плечом в чужие предплечья, поднимая на друга красные и влажные, со сверкнувшими в лунном свете, застывшими в них слезами выразительные серые глаза. С уст сорвался надтреснутый смешок, походивший на завуалированный стон распирающей изнутри боли, и губы растянула разбитая, и речь не о многочисленных ранках на них, нанесённых суровой вьюгой, улыбка, очень немилосердно сжав в своих смертельных объятиях сердце Линча, что подавил чуть ли не инстинкт отпрянуть из-за взявшегося из ниоткуда, сковывающего страха. Но инстинкт это был или с самого начала ошибочным, неким сбоем в организме, или просто нечто очень странным – потому что уже через мгновение Линчем овладел другой, ещё более мощный инстинкт. Ему захотелось рывком склониться ещё ближе к другу, не просто окутать его теплом своих объятий со всех сторон, но и прильнуть к его разбитым, вымученно улыбающимся ему губам. Но кто в конце концов человек, чтобы противостоять этим инстинктам? Быстрое эфемерное шуршание, и его губы порывисто, но мягко приникли к чужим, в последний момент приотворившимся в немом вопросе. Линч, всё это время сжимал кулаки на простыни и жмурился, чувствуя солоноватость, но наконец, уже легко причмокнув на губах застывшего Джона и отстранившись от них, очнулся и округлил глаза, замечая вспыхнувшее маком изумлённое лицо друга, выпрямляясь и накрывая свои губы тыльной стороной ладони. — Проклятье, Джон, ума не приложу, что на меня нашло, прости, пожалуйста! — тут же возбуждённо вскрикнул Линч, задёргая руками и отворачиваясь, не в силах от стыда смотреть в глаза Джону. Тот даже ничего не ответил, возвращаясь в своё апатичное состояние и уводя отстранённый взгляд куда-то вглубь трейлера. Линч тем временем пытался отдышаться и жмурился, в голове через рой разных мыслей кроя себя всеми матами, которые он только успел услышать от Димы и Макса. — Я ведь собак на дух не переношу, — вдруг подал голос Джон – явно севший, бессильный и хриплый. Линч отстранил руки от лица и живо развернулся к другу, решив, что сейчас ему важнее всего слышать и хвататься за наконец прорезавшийся голос Джона. Хотя подходить он всё равно побаивался – как-то совсем странно на него влиял в последнее время друг... Не уж то это всё Кедр и испытания правительства? Это была самая бредовая мысль Линча за эту ночь – даже бредовее, чем та, что он, не исключено, в лучшего друга был влюблён. — Я не рассказывал, но меня псина бешеная укусила, когда я мелким был, — Линч замер и округлил глаза – откровений он ожидал, но не таких животрепещущих... В груди сразу беспокойно заклокотало от этой мысли и той, что Джон очень редко говорил о своей жизни до переезда в деревню, где они и познакомились, — Не было бы укуса на всю лодыжку, мои нерадивые родители бы и не поверили, — хмыкнул юноша, взглянув в потолок и сложив ладони с безжизненно перелетёнными пальцами на груди. Линч сжимал кулаки, с кротким вниманием, ласковостью и внутренней, раздирающей в клочья сердце болью смотрел на него – на его блестящие от стёжек слёз щёки, сверкающие в лунном свете серые глаза за линзами очков, распластанные по подушке охристые кудри... — Я, знаешь ли, с самого детства весьма сообразительный, сам их потащил в травмпункт, уверяя, что в ином случае тоже буду на четвереньках с пеной у рта бегать, — усмехнулся самодовольно, но всё ещё разбито Джон, приподнимаясь и смотря на Линча, указывая пальцем на свою светлую умную голову. У Линча всё внутри радостно затрепетало, он чуть не растянулся в широкой улыбке, подумав, что Джон, его Джон наконец вернулся, пока тот снова не вальнулся обратно и вдруг весь не сжался, схватившись за голову и дрогнувшим голосом, как в горячке пролепетав, — Но Белка и Стрелка... Они первые собаки, которые не облаяли меня при моём появлении в радиусе их видения... Я так обрадовался на самом деле, Линч... — Джон вновь развернулся на спину, хватая за руки только набравшегося смелости и подошедшего к нему Линча. Он обратил на него взор, полный печали, тоски и обиды от несправедливости, выраженных в горьких, непрекращающихся слезах. Линч поражённо уставился на него и отшатнулся, как от огня, но тот продолжал крепко держать его – стремглав пронеслось в сознании Линча воспоминание давностью в несколько дней... Счастливая улыбка Джона, что долго не решался подойти к резвящимся собакам, а когда подошёл, сел на корточки и взял каждую за лапу, то восторженно и по-детски рассмеялся, разворачиваясь и лучисто смотря на друга, делясь с ним этим невыразимым, сквозящим из взгляда теплом, будто растопляя толстый слой снега вокруг. А в светящихся глазах так и блещется: "Поразительно, Линч, такие дружелюбные псы!". Сейчас же Джон тоже одаривал его взглядом, только на этот раз по-настоящему, глубоко несчастным. У Линча слова встали поперёк горла, он чувствовал, как задыхался и как больно билось о рёбра его сердце, что сжималось и разжималось, мучаясь в конвульсивной агонии. Джон бессильно выпутался из чужих рук и развернулся вновь к стене, подтягивая и обнимая колени, утыкаясь в них носом и сбивая очки: — Не могу, мать его, поверить, что я выпотрошил первую полюбившуюся мной собаку, оставив без лучшего друга вторую, — не без труда выдавил он из себя, и голос его, словно отравленный чёрной горечью, сочившейся из этих слов, сорвался, разойдясь в сдавленном рыдании, что сдерживать Джону, впивающемуся зубами в кожу на коленях, было всё сложнее и сложнее. Линча освободил от оков паралича только чужой сдавленный страшный грудной крик – он подбежал к другу, сломя голову, но совершенно не понимая, что делать, кладя трусливо трясущиеся руки на талию Джона и невесомо проводя по ней пальцами в успокаивающем жесте. — И всё равно, я настолько ублюдок, что посчитал поведение Макса, что рыдал на коленях перед её могилой, неестественным! — рыкнул в злобе Джон, зарываясь в волосы и сильно оттягивая пряди. Слёзы с новой, ещё более ожесточённой силой, за руку сопровождаемой ненавистью к себе, брызнули из его глаз, — А я... Я, сука, и его потом пырнул, вслед за Стрелкой... — это было последнее, что он мог сказать. Всё его тело охватила лихорадочная тряска, начавшаяся с плеч и своей нещадной ордой обрушившаяся по позвоночнику до пят, а его голос завёлся в истерии и стал совсем другим – глухим, низким, раскатистым. Он, подобно рёву какого-то невиданного страшного существа, заставил отпрянуть Линча, у кого, в свою очередь, затряслось и одновременно замерло всё внутри: юноша порывисто хватался за сердце, протягивал руки к чужому телу, боясь коснуться, открывал в немом крике губы и не знал, не знал, не знал, что делать. Ему уже начало казаться, что он сейчас умрёт от безысходности, а Джон задохнётся в собственных слезах прямо у него на руках, пока его тело рывком не поддалось вперёд. Линч залез коленями на кровать друга и ранее неизвестной ему силой обхватил его напряжённое настолько, что, казалось, мышцы вот-вот с треском разорвутся, тело, заключая в свои крепкие оберегающие и жертвенные объятия. — Тихо, Джон, тихо! — его голос тоже изменился, полностью выйдя из-под контроля хозяина: был одновременно твёрд и боязлив, груб и ласков, но ни в коем случае не безразличен – любой, любой силой, заточённой в каждом слове, он пытался вырвать Джона из лап истерики, что схватила его за горло и повергла головой вниз во мрак. Чувствуя на своей спине болью сдавливающую, но такую необходимую ему сейчас тяжесть, Джон тяжело всхлипывал и протяжно выл в плечо Линча. — Ты ни в чём не виноват, дружище! Тебя облучали, тебя заставляли это делать. Ты не болен и не опасен, всё позади, мы всё остановили, слышишь? — последнее слово Линч выкрикнул, тут же осекшись и часто задышав, чувствуя, как подбородок Джона часто и мелко бьётся о его плечо, кажется, в знак согласия. — Стрелка прожила хорошую долгую жизнь без побоев и голода, в тепле, с любящим хозяином и верной подругой, и все псы попадают в рай! Макс жив, он уже в Екатеринбургской больнице, 2021 год на дворе, его обязательно вытащат. И тебе за это ничего не будет, а Макс обязательно простит тебя, он хороший человек! Как и ты, Джон. Я с самого начала осознаю твою полную невиновность, ты в моих глазах никак не изменился, — на этих словах Линч остановился, выразительно сильнее прижимая тело друга к своему, показывая, как тот ему дорог был, есть и будет. Он зажмурился и нахмурил брови, всё ещё чувствуя неуёмную дрожь в чужом теле, которую он так отчаянно пытался унять объятиями и поглаживаниями, словно каждое новое вздрагивание его наносило ему глубокий порез на сердце. — И стал даже выше, выше всех! — в горячем волнении прошептал Линч, — Всё будет хорошо, Джон, ты невероятно сильный человек, ты обязательно простишь себя, справишься с этим и станешь тем Джоном, которого я знаю уже много лет, только ещё более закалённым и непоколебимым. Линч с выдохом отстранился от него, придерживая за плечо ослабевшее тело и вскидывая уверенно сжатый кулак, с уверенно нахмуренными бровями и мотивирующей улыбкой смотря на друга. Джон, сидя сгорбленным и приобнимая свои стопы, не мог отвести от него взгляда, высшей степени изумлённого... Однако была в нём ещё бездна места для выражения признательности, возвышенной, животной преданности и бесконечной любви. Он всхлипнул и свёл брови домиком, поджимая губу и роняя на простынь очередную слезу. Следующую робко поймал пальцем Линч – Джон шумно вдохнул, вздрогнув, на что тот увёл сконфуженный взгляд и оторвал от чужого лица свою руку. Но вдруг, к изумлению застывшего Линча, её перехватил Джон, сбиваясь от волнения и хрипло от прошедшей истерики прошептав: — Заслужил ли я..? — Нет, дружище, конечно нет, — уверенный в том, что Джон про то, что с ним сделали высокочастотные волны, сразу перебил его Линч, не дав договорить и отрицательно замотав головой, — Никто не заслуживает. Это ужасно, но мы вместе справимся с... — Нет, Линч... Заслужил ли я такого человека, как ты? — остановил его Джон, со страхом в прудящихся за блеснувшими линзами очков глазами проникая во внимательные вечнозелёные бездны друга. Линч недоумённо приоткрыл губы, видимо, уже собираясь что-то ответить, как к его удобно приотворившимся устам прильнул, словно нырнувший в него с головой, чересчур смутившийся своими слащавыми, как ему казалось, речами Джон, перехватив и вторую ладонь друга тоже, чтобы у того не было возможностей оттолкнуть его. Но Линч и не собирался, мягко сминая под своими пухлые солёные губы Джона, лаская то верхнюю, то нижнюю и причмокивая на них, словно затягивая этими эфемерными действиями все раны: на губах – оставленные лютым морозом Свердловской области, на сердце – людьми в халатах из подземной лаборатории. Он переплетает пальцы Джона со своими, а после выпутывает одную руку и поглаживает его висок, откидывая пряди густых кудрей и проводя по чужой щеке костяшками пальцев. Тот порывисто выдыхает ему в губы, наседая вновь и обхватывая ногой торс Линча, пытаясь таким, не самым удобным образом придвинуть его поближе к себе. Юноша усмехается, словно ему стало забавно с этой неудачной попытки друга, на что тот тихо рычит и тогда обхватывает ладонями его шею, придвигая ещё ближе к себе, заставляя врезаться в его губы вновь и вновь. — Фух, тайм-аут, приятель, — наконец отстранившись, с придыханием шёпотом вскрикивает Джон, схватившись за грудь и сжав пальцами майку в районе сердца, где оно впервые так часто забилось. Линч был не против, мягко усмехнувшись и прищурившись – он был безмерно счастлив видеть, что с его другом теперь всё в порядке. С брезгливым "фу" Джон вытер слёзы и сопли с лица ладонями, проведя ими по простыням – всё равно бельё меняли, а ему, вдруг и неожиданно поцеловавшему Линча было на это плевать ну прям с высоченной колокольни. — Ты... Поспишь со мной? — глухо, немного раздражительно оттого, что ему было ужасно неудобно предлагать это, спросил Джон, исподлобья смотря на друга. Линч с любовью оглядел его всколоченные волосы, невинно по-детски блестящие под покровом ночи большие глаза, заплаканное лицо и только чуть-чуть не по-детски поалевшие щёки и опухшие губы, умиротворённо прикрывая глаза и готовясь лечь с краю. Джон, хоть и молчал, но Линч готов был поклясться, что услышал "фитилёк", от которого его лучший друг, а теперь, судя по-всему, и парень по совместительству, зажёгся и озарил этот тесный трейлер. Он придвинулся к стене, любезно оставляя побольше места на тесной одноместной кровати Линчу, и зажмурился как бы в предвкушении, обнимая кончик подушки. Юноше слов будто и не надо было – он аккуратно завёл руку за талию Джона и приобнял его, прижав спиной к своему торсу. Закусившего от переизбытка эмоций губу того немножко затрясло, но на этот раз этот тремор не испугал Линча, что спокойно потянулся к затылку юноши и зарылся носом в кудри, вдыхая чужой аромат. — Линч, я ж шкурами воняю, — констатировал Джон, скривив губы в какой-то безнадежной улыбке. Но Линч не ответил, тихо засопев ему в затылок. Джон поразился тому, как быстро заснул его друг, который в принципе никогда с такой скоростью не засыпал, даже в самой спокойной обстановке. — Чёрт, надеюсь, ты не помер от этой вонищи, — с тихим смешком прошептал он, закрывая глаза и погружаясь в поистине спокойный сон – не только без облучения высокочастотными волнами, но и с объятиями шершавых от многочисленных шрамов и свежих ссадин, однако самых мягких и родных рук.