Revenge

Рюджин проснулась не от будильника, а от какого то щелчка в сознании. Она лежала неподвижно, ощущая холод простыни под пальцами, и смотрела на потолок. Сегодня. День, когда все начинается. Она встала, и ее ноги на ощупь нашли тапочки. Комната была простой, почти пустой: кровать, шкаф, стол с ноутбуком и несколькими аккуратными стопками бумаг. На стене пусто, ни картин, ни фотографий. Она прошла в ванную. Лицо в зеркале было бледным, с темными, слишком спокойными глазами. Она открыла кран. Холодная вода хлынула в раковину с глухим шумом. Звук воды. Он ударил по вискам, заставляя вспоминать то, что совсем не хотелось. Школьная раздевалка, конец седьмого класса. Влажный запах, гулкий смех. И Йеджи. В ее руке стакан с водой. — Блять, какая же ты мерзкая, — голос Йеджи был звонким, как удар стекла. Ледяная вода окутала лицо, затекла за воротник блузки. Холод парализовал. А потом снова смех. Он сжигал сильнее любого унижения. – Мокрая курица, – четко произнесла Йеджи, и смех одноклассников стал оглушительным. – Посмотрите на нее, вся трясется. Рюджин замерла. Она не плакала, она просто смотрела. Запоминала насмешку в глазах Йеджи, ее лицо. Щелчок. Рюджин вернулась в реальность и выключила кран. Тишина ворвалась в комнату, густая и тягучая. Она медленно умылась. Движения были ленивыми, но точными. Четыре месяца слежки. Йеджи думала, что она забыта. Что та старая история стерлась, как надпись на песке. Йеджи сильно изменилась, покрасила волосы в блонд, коротко их подстригла, работала в модном рекламном агентстве. У нее была своя жизнь. Яркая, шумная, беззаботная. Но Рюджин помнила. Помнила каждую деталь. А за четыре месяца она узнала о нынешней Йеджи все, что было нужно. Расписание, маршруты, привычки, слабости. Особенно слабости. Она вернулась в комнату и подошла к столу. Взяла лист из стопки. Там было расписание рабочей недели Йеджи. Сегодня в 14:30 у нее была съёмка рекламы для крупного бренда. По дороге туда она будет одна. Это шанс. Рюджин положила лист обратно. План был простым и ясным: подождать, пока Йеджи окажется одна на улице и схватить. Она оделась так, чтобы не привлекать лишнего внимания, остаться незамеченной. Она взглянула на часы, было еще рано. Но готовиться надо было сейчас. На кухне, заваривая чай, она позволила себе маленькую улыбку. Четыре месяца терпения. И снгодня терпение заканчивалось. — Йеджи, — сказала она, глядя на пар, поднимающийся над кружкой. — Время расплаты пришло.

***

Йеджи проснулась от вибрации телефона под подушкой. Она потянулась, развалившись на другую половину кровати. Одиночество ее не волновало, оно было просторным и удобным. Она встала, накинула шелковый халат и прошла к кофемашине. День обещал быть насыщенным. Съемка. Новая рекламная кампания для ювелирного бренда. Она не была моделью, она была лицом агентства, продюсером, но сегодня ее уговорили сняться в кадре. Идея казалась забавной. Движения ее были быстрыми, привычными. Душ, укладка коротких светлых волос, легкий макияж. Она выбрала строгий костюм и посмотрела в зеркало. Отражение показало ей успешную, собранную девушку. Школьные годы стерлись из памяти, но иногда всплывали обрывки. Йеджи просто считала это детской шалостью. Она выпила кофе, проверила почту на телефоне и вышла. Съемка была назначена в старой студии. Она припарковалась в переулке в двух кварталах от места, потому что у входа все парковочные места были заняты. Идти пешком было быстрее, чем искать место. Воздух был прохладным. Она закуталась в шарф, ускорила шаг. Это район был пустынным в это утро. Йеджи повернула за угол кирпичного здания. Откуда-то справа, из узкого прохода между стенами, мелькнуло быстрое движение. Йеджи даже не успела повернуть голову. Резкая, точечная боль в шее, чуть ниже линии волос. Укол. Паника, короткая и ослепительная, вспыхнула в мозгу. Она попыталась вскрикнуть, но голос не слушался. Ноги стали ватными. Зрение поплыло, края мира растворились в серой пелене. Она услышала звук собственного тела, ударившегося о асфальт. Глухой, мягкий стук. Потом тишину. Рюджин стояла над ней, секунду глядя вниз. В руке одноразовый шприц. Она сунула его в карман куртки. Действовала методично, без суеты. Она оглянулась, переулок был пуст. Где то вдалеке сигналила машина. Она наклонилась, подхватила Йеджи под мышки. Тело было безвольным, тяжелым. Тащить было неудобно, но расстояние до машины, припаркованной в пятидесяти метрах, было небольшим. Она открыла заднюю дверь серого внедорожника, купленного за наличные неделю назад и забросила Йеджи на заднее сиденье. Голова бывшей одноклассницы упала на кожаную обивку. Рюджин поправила ей ноги, закрыла дверь. Никаких эмоций на лице, только сосредоточенность. Рюджин села за руль, завела двигатель. Она спокойно выехала из переулка и слилась с потоком машин. Сердце билось ровно, дыхание было глубоким. Она ехала к окраинам города, а затем и за его пределы. Дорога становилась у‌же, дома исчезали в дали. Ей не нужно было сверяться с картой, она знала маршрут наизусть. Старый загородный дом ее родителей. Они переехали в квартиру год назад, а этот дом так и стоял пустым, ожидая продажи, которая все не случалась. Место было глухим, соседи были далеко. Йеджи на заднем сиденье лежала неподвижно. Только слабый подъем и опускание грудной клетки выдавали жизнь. Рюджин иногда смотрела на нее в зеркало заднего вида. Бледное лицо, искаженное неестественным сном, волосы растрепались. Рюджин не чувствовала ни торжества, ни страха. Была только холодная ясность. Работа, которую нужно выполнить. Она свернула на дорогу, ведущую в лес. Через двадцать минут впереди показался темный силуэт дома. Она подъехала к гаражу, вышла из машины и открыла дверь гаража, та со скрипом отворилась. Заехав в гараж, Рюджин заглушила двигатель. Было слишком тихо, как будто лес знал что будет дальше. Она вышла из машины, открыла заднюю дверь. Теперь нужно было перенести Йеджи внутрь. Самая тяжелая часть. Рюджин вздохнула, расправила плечи и принялась за дело. Рюджин с усилием перенесла тело Йеджи через порог старого дома. Воздух внутри был спертым, пахнул пылью. Она заранее подготовила одну из комнат на втором этаже. Она сбросила Йеджи на матрас, затем достала из сумки две пары наручников с длинными цепями. Пристегнула одну пару к запястьям Йеджи, другую к ногам. Звонкий щелчок замков прозвучал в тишине особенно громко. Рюджин отошла, осмотрела свою работу. Фигура на кровати была обездвижена, но положение оставалось относительно естественным, без лишней жестокости. Пока что. Она поставила рядом с кроватью небольшой столик. Разложила на нем предметы, которые привезла в отдельном чемодане. Два охотничьих ножа, несколько хирургических скальпелей, скотч, моток прочной веревки. И, отдельно лежащий шприц с неизвестной для Йеджи жидкостью. Она села в старое кресло в углу комнаты и стала ждать. Йеджи пришла в себя не сразу. Сначала она пыталась открыть глаза. Потом раздался тихий стон, она попыталась пошевелить головой, и сознание нахлынуло волной ледяного ужаса. Где она? Потолок с трещинами, стены оклеенны пожелтевшими обоями. Она двинула руками, и металл звякнул, впиваясь в запястья. Паника ударила в виски, сухой, беззвучный крик застрял в горле. Она начала дергать цепи, дико, с животной силой, но крепления лишь скрипели, не поддаваясь. Она увидела девушку, сидящую в кресле. Незнакомое лицо, темные волосы, спокойные, не моргающие глаза. — Кто вы? Где я? Что вам нужно? Отпустите меня, немедленно! — голос Йеджи сорвался на визг. Она металась на кровати, цепи гремели. — Вам нужны деньги? У меня есть деньги! Сколько? Назовите сумму! Рюджин молча смотрела на нее. Ни единой эмоции. Только взгляд, тяжелый и неподвижный, как камень. — Вы слышите меня? Вы кто? Зачем вы это сделали? — Йеджи истерично дернула наручники, кожа на запястьях покраснела. Рюджин медленно поднялась с кресла. Подошла к кровати. Йеджи замерла, задыхаясь, глядя на приближающуюся фигуру. В ее глазах читался только животный страх перед похитительницей. Никакого узнавания. И тогда Рюджин ударила ее сжатым кулаком со всего размаха, прямо в нижнюю часть живота. Удар был грубым, воздух с хрипом вырвался из легких Йеджи. Она скрючилась, захлебываясь кашлем и болью, слезы выступили на глазах. — Ты забыла, — голос Рюджин прозвучал впервые. Он был низким, ровным, без интонаций. — Конечно, забыла. Для тебя это был просто эпизод. А для меня — вся жизнь. Йеджи, плача от боли, смотрела на нее в полном непонимании. Рюджин села на край кровати, слишком близко. Йеджи инстинктивно отпрянула, насколько позволяли наручники. — Седьмой класс, школьная раздевалка. Ммм, не узнаешь? — Рюджин произносила слова четко. — Это было только начало. Потом были записки в рюкзаке, толчки на лестнице, кража вещей. Сплетни, которые ты распускала. Ты сделала из меня изгоя. В глазах Йеджи мелькнула тень. Не воспоминание. Скорее смутное ощущение чего то далекого и неважного. — Из за тебя я стала бояться звука шагов за спиной, бояться выходить на улицу, бояться собственного отражения. Шептать с самой собой в пустой комнате стало единственным способом общения, — Рюджин говорила все так же монотонно, но в ее глазах начало разгораться что то холодное и острое. — Родители отвели меня к врачам. И что ты думаешь? Параноидная шизофрения. Меня положили в клинику, частную, дорогую, как думали родители. А там были полуразрушенные комнаты, санитары, которые били пациентов, и соседка по палате, которая по ночам лунатила и чуть не убила меня. Два года, Йеджи. Два года в аду, который ты для меня построила. Пока я не научилась притворяться здоровой, чтобы просто выйти. Теперь в глазах Йеджи читался не только страх. Появилось недоумение, попытка сопоставить образ этой напряженной, жестокой девушки с какими то смутными тенями прошлого. И вдруг, словно прорвав плотину, пришло. Не сразу. Сначала контуры. Потом детали. Темные длинные волосы. Испуганные глаза, всегда опущенные в пол. Тихая, замкнутая девочка, которая была удобной мишенью. — Рюджин? — имя вырвалось у Йеджи шепотом, полным неверия. — Это…это невозможно. Ты… — Вспомнила? — Рюджин наклонилась еще ближе. Ее лицо было всего в сантиметре от лица Йеджи. — Прекрасно. Значит, не зря я потратила столько времени. Йеджи замерла. Паника сменилась другим, более сложным и тяжелым чувством. Виной? Нет, пока еще нет. Скорее осознанием абсурда и ужаса ситуации. — Боже мой, Рюджин... Я не знала, я была ребенком. Мы все были детьми! Это были глупые шутки! — Шутки? — Рюджин произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус и оно оказалось отвратительным. — Ты сломала мне жизнь. Твои шутки свели меня с ума по-настоящему. — Я…прости. Мне так жаль. Я не хотела… — голос Йеджи дрожал. Извинения лились сами собой, рефлекторно, от страха и желания выжить. — Я больше так не буду. Отпусти меня, пожалуйста. Я сделаю что угодно. Забудем все это. Рюджин смотрела на нее, слушая эти торопливые, пустые слова. Она видела в этих извинениях только очередное унижение, попытку отмахнуться, свести все к детской шалости. Это было хуже, чем если бы Йеджи продолжала ее не узнавать. Она медленно потянулась к столику. Ее пальцы легли сначала на рукоять ножа, потом скользнули дальше и взяли шприц. Она взяла его и повернулась к Йеджи. В ее глазах горел ледяной, нечеловеческий огонь ярости. — Забудем? — тихо повторила Рюджин. — Нет. Мы только начинаем вспоминать. Вспоминать все, до мельчайших деталей. Рюджин смотрела на Йеджи, слушая ее торопливые, панические извинения. Слова были пустыми, рожденными страхом, а не раскаянием. Они лишь усиливали ту черную, густую ярость, что копилась годами. Йеджи, увидев шприц, забилась сильнее. Цепи загремели, матрас заскрипел. — Нет! Нет, пожалуйста, не надо! Рюджин, прости! Я все сделаю! Рюджин подошла к кровати, шприц в руке. Она прижала коленом бедро Йеджи, чтобы обездвижить ее дергающуюся ногу. Взяла ее руку, вена выступила под бледной кожей. — Не двигайся, — сказала Рюджин голосом, лишенным всякой интонации. — Будет хуже. Йеджи зарыдала, ее тело сотрясали судорожные вздрагивания, но она замерла, парализованная ужасом. Игла вошла в вену легко, почти без сопротивления. Рюджин медленно нажала на поршень. Прозрачная жидкость исчезла в сосуде. Эффект был почти мгновенным. Йеджи ахнула, ее глаза расширились, наполнившись не паникой, а чистым, животным непониманием. Волна паралича прошла от места укола, как ледяная вода, заливая мышцы. Ее тело обмякло, перестав слушаться. Она могла только дышать, моргать и чувствовать. Каждое прикосновение, каждый звук, каждый импульс боли — все доходило до мозга с невыносимой ясностью. Но ни одна мышца, кроме диафрагмы и век, не отзывалась. Она лежала, прикованная, в полном сознании, внутри собственного неподвижного тела. Рюджин наблюдала за этим несколько секунд, проверяя. Она ткнула пальцем в плечо Йеджи и никакой реакции, кроме дрожи в веках. Паралич был тотальным. Она отложила пустой шприц и взяла со столика скальпель. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Она приподняла край блузки Йеджи, обнажив гладкую кожу живота. Дышала ровно, сосредоточенно. Затем кончик скальпеля коснулся кожи чуть ниже пупка и повел первую линию. Неглубоко, методично, вырезая буквы. Кожа расходилась полосой, которая мгновенно заполнялась алой кровью. Йеджи закричала. Громко, пронзительно, полным голосом. Крик вырвался из ее горла ясным и чистым, без малейшей хрипоты. Рюджин остановилась. Она оторвала взгляд от своей работы и посмотрела на лицо жертвы. Йеджи плакала, кричала, ее губы двигались, формируя слова, проклятия, мольбы. Это было неправильно. Нейротоксин, который она достала, должен был блокировать все двигательные нейроны. Включая те, что управляли голосовыми связками и языком. Язык должен был онеметь, стать тяжелым и недвижимым комком во рту. Но он работал. Рюджин нахмурилась. Недочет, просчет. Эти крики, эти слова.. они мешали сосредоточиться, нарушали строгий порядок возмездия. Они были связью Йеджи с внешним миром, которой у нее быть не должно. — Ты должна была замолчать, — тихо сказала Рюджин, больше себе, чем ей. — Твое тело должно молчать. Йеджи, рыдая, выкрикивала обрывки фраз. — Остановись…больно… Рюджин отложила окровавленный скальпель. Она взяла другой, с более узким лезвием и подошла к изголовью кровати. Левой рукой она грубо зажала щеки Йеджи, заставив ее широко открыть рот. Правая рука со скальпелем оказалась у ее губ. Йеджи увидела блеск лезвия в сантиметрах от своего лица. Ее крики превратились в высокий, сдавленный визг, полный предчувствия. Но отпрянуть она не могла. — Не двигайся, — снова сказала Рюджин, хотя это было уже излишне. Лезвие вошло в рот. Быстро, точно, профессиональным движением. Рюджин совершила два резких режущих движения у основания языка, глубоко в горле. Затем отдернула руку. В пальцах, сжимавших язык, остался окровавленный, теплый кусок плоти. Йеджи издала горловой, булькающий звук. Из ее широко открытого рта хлынула темная кровь, заливая подбородок и шею. Звуки превратились в хриплые, пузырящиеся клокотания. Глаза закатились от шока и невыносимой боли. Рюджин отступила на шаг. Бросила отрезанный язык через всю комнату. Он шлепнулся о пыльный пол в углу. Теперь в комнате было тихо, если не считать хриплого, неровного дыхания и того ужасного бульканья, которое издавало горло Йеджи. Тишина. Наконец-то. Рюджин вытерла лезвие скальпеля о простыню. Вернулась к животу Йеджи, где ее имя, вырезанное неровными буквами «Р Ю Д Ж И Н», уже начало заплывать кровью. Она продолжила работу, углубляя линии. Боль была для Йеджи абсолютной, всепоглощающей, но выразить ее она могла теперь только дрожью век и немым ужасом в глазах. Затем Рюджин отложила скальпель. Она начала бить. Молча, методично, с одинаковой силой. По лицу, по ребрам, по бедрам. Кожа покрывалась синяками и ссадинами. Рюджин снова взяла скальпель, которым вырезала свое имя. Ее движения утратили всякую ритуальность, став простыми, рабочими. Она начала с левой руки Йеджи. Лезвие легло на внутреннюю сторону предплечья, там, где кожа особенно тонкая и бледная, с голубоватыми венами. Рюджин надавила и повела острием вниз. Кожа сначала побелела от натяжения, затем расступилась, обнажив слой бледно-желтой подкожной клетчатки. Из разреза медленно, не сразу, выступила кровь. Не алая, а темная, густая. Она заполнила линию, перелилась через край и потекла вниз, к локтю, собираясь в капли, которые падали на пол с тихими, отчетливыми шлепками. Второй разрез был параллельным, в сантиметре от первого. Третий наискосок, пересекая их. Рюджин не торопилась. Каждый надрез был точным, контролируемым. Она не старалась причинить максимальную боль одним глубоким ранением. Она методично создавала сеть, паутину из неглубоких линий. Каждая полоска рассеченной кожи обнажала влажную, розоватую плоть под ней. Кровь сочилась не ручьями, а медленно пропитывая все вокруг, смешиваясь с потом и слизью, стекавшей из изуродованного рта. Она перешла на грудь. Лезвие разрезало ткань блузки и кожу под ней. Надрезы на грудной клетке были короче, поверхностнее, но их было больше. Они расходились веером от центра, как трещины на стекле. Каждая линия открывала вид на тонкую прослойку жира и мышечные волокна, которые на мгновение оставались бледными, прежде чем их заливала краснота. Одна из линий прошла прямо по соску, рассекая его пополам. Из образовавшейся щели показалась не кровь, а прозрачная лимфа, смешанная с сукровицей. Затем ноги. На бедрах, где кожа плотнее, лезвие шло тяжелее. Рюджин делала надрезы разной длины и глубины, некоторые лишь царапали эпидермис, оставляя белые полосы, другие проникали глубже, задевая мелкие сосуды. Кровь текла по белой коже, растекаясь причудливыми узорами, стекала по внутренней стороне бедер, пачкая матрас. Когда она резала под коленом, в самой чувствительной впадине, тело Йеджи дрогнуло. Кожа перестала быть цельной поверхностью. Она превратилась в мокрое полотно, покрытое линиями, из которых сочились разные жидкости. Запах в комнате изменился, к пыли и затхлости добавился тяжелый, медный запах крови. Рюджин остановилась, глядя на свою работу. Рукава ее свитера были забрызганы темными пятнами. Она дышала ровно, лишь чуть глубже обычного. Йеджи лежала неподвижно, но ее сознание, подстегнутое адреналином ужаса, было ясным. Ее глаза, полные невыразимого страдания, были устремлены в потолок. Из рта непрерывно сочилась кровь, скапливаясь в горле. Рюджин заметила, как дыхание Йеджи стало хриплым, прерывистым, как будто она пыталась вдохнуть через воду. Смерть от захлебывания собственной кровью. Слишком быстро, слишком просто. Рюджин положила скальпель. Подошла к изголовью, взяла Йеджи за волосы и плечо, с усилием перевернула ее на бок, лицом к стене. Изо рта хлынул поток темной, густой крови, смешанной со слюной и кусочками тканей. Она вытекла на матрас, образовав быстро растущее мокрое пятно. Дыхание Йеджи стало чуть свободнее, но по-прежнему было хриплым и болезненным. Рюджин подошла к своему чемодану, достала систему для внутривенного вливания и небольшой флакон с прозрачной жидкостью. Она профессионально, с привычными движениями, нашла менее поврежденную вену на уцелевшем участке руки, ввела иглу катетера и закрепила пластырем. Адреналин начал поступать в кровоток медленной, размеренной каплей. Это не должно было облегчить боль, совсем наоборот. Сердце Йеджи забилось чаще и мощнее, гоняя по сосудам кровь, насыщенную гормоном ярости и страха. Бледная кожа покрылась липким холодным потом. Глаза, остекленевшие было от болевого шока, снова наполнились мучительной осознанностью. Она чувствовала все. Каждую каплю адреналина, попадавшую в ее вену. Каждый миллиметр изрезанной кожи, каждый нерв, кричащий от повреждений. Рюджин подождала. Следила, как возвращается не жизнь, а способность ощущать агонию. Когда дыхание Йеджи стало чуть ровнее, а глаза, полные бездонного ужаса, снова смогли фокусироваться на ней, Рюджин взяла со столика новый предмет. Электрошокер, черный, компактный, с двумя металлическими электродами на конце. Она включила его. Тихое, злое гудение заполнило комнату. Голубоватые искры прыгнули между контактами. Рюджин поднесла электроды к внутренней стороне бедра Йеджи, к самой чувствительной, нежной коже промежности, уже испачканной кровью. Раздался резкий, сухой треск. Тело Йеджи дернулось, выгнувшись в неестественной, тугой дуге, насколько позволяли цепи наручников. Звук, вырвавшийся из ее горла, был похож на скрип ржавых петель. Мышцы, еще не до конца вышедшие из под действия парализующего токсина, сократились в мучительном спазме. Запах паленой кожи смешался с остальными. Рюджин отдернула шокер. Подождала, пока судороги не ослабеют. Затем снова поднесла электроды, теперь к шее. Еще один треск. Тело опять вздрогнуло, голова откинулась назад, глаза закатились. Дыхание остановилось на несколько секунд, потом возобновилось с хриплым всхлипом. Она методично перемещалась по телу. Каждый разряд был короче предыдущего, но точнее, целенаправленнее. Она не стремилась к потере сознания. Она стремилась к чистой, неразбавленной боли, которую адреналин помогал донести до мозга во всей полноте. Йеджи не могла кричать. Она не могла двигаться. Она могла только лежать и принимать. Каждый удар тока прожигал нервные пути, оставляя после себя не только боль, но и ощущение глубокого, разрушительного ожога изнутри. Ее мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до фигуры с темными волосами и безразличным лицом, и до бесконечного ожидания следующей вспышки огня, который выжигал все, кроме боли. Взгляд Рюджин упал на матрас, на пол, на свои руки, на стены. Все было залито темной, липкой кровью. Она стояла в луже, которая сочилась из ран Йеджи. Каждый надрез, каждый удар током, каждое движение — всё это оставило следы. Вместо аккуратного, контролируемого наказания получился хаос из грязи и телесных жидкостей. ‎ ‎Этот беспорядок вызвал в ней внезапную, острую вспышку ярости. Ее планирование, ее контроль — все было испорчено этой кровью, которая текла повсюду, пачкала ее инструменты, ее одежду, ее пространство. ‎ ‎— Ты все испортила, — ее голос, тихий до этого, сорвался на резкий, сдавленный крик. — Все испачкала. Все! ‎ ‎Она схватила со столика нож. Не раздумывая, подошла к кровати. Йеджи лежала на боку, ее тело все еще подрагивало от судорог, глаза были открыты и тупо смотрели в стену. Дыхание было едва слышным, хриплым клокотанием. ‎ ‎Рюджин перевернула ее на спину. Она вонзила нож не в живот и не в грудь. Лезвие вошло между ног, глубоко, с приложением всей силы и веса тела. Стальной клинок разрезал ткани, хрящи, встретив на своем пути кость таза. ‎ ‎Тело Йеджи выгнулось в последнем, предсмертном спазме. Из ее горла вырвался не звук, а лишь пузырь воздуха с кровью. Затем все обмякло. Дрожь прекратилась. Взгляд застыл, остекленел. Дыхание остановилось. ‎ ‎Она умерла,просто и быстро. Слишком быстро. ‎ ‎Рюджин замерла, все еще сжимая рукоять ножа, торчащего из тела. Ярость не ушла. Она нарастала, превращаясь в нечто пульсирующее и белое, заполняя череп. Она вытащила нож с мокрым звуком. ‎ ‎— Почему? — ее крик эхом отозвался в пустом доме. — Почему ты все испортила? Почему так быстро? Ты должна была страдать дольше! Ты должна! ‎ ‎Она била кулаком по неподвижной груди Йеджи. Но тело не реагировало. Оно было просто мясом, объектом. И этот факт, вместо того чтобы успокоить, довёл ее до исступления. Годы планирования, месяцы слежки, часы тщательной работы — и все закончилось этой грязной лужей и тишиной. ‎ ‎И тут тишина раскололась где то изнутри. Старая, знакомая трещина в ее сознании, та самая, что когда то диагностировали как шизофрению, расширилась. Мир сдвинулся на миллиметр. ‎ ‎Рюджин отступила от кровати. И увидела ее. Йеджи. Не ту, что лежала разрезанная и мёртвая, другую. Она стояла у стены, чистая, в своем костюме, с неповреждённым лицом. Смотрела на Рюджин с холодным, высокомерным презрением, точно таким же, как тогда,в раздевалке. ‎ ‎— Что, Рюджин? — сказала галлюцинация. Голос был точным, ясным, ненавистно знакомым. — Опять все проебала? Как всегда. ‎ ‎Рюджин замотала головой. ‎ ‎— Нет. Ты мертва. Я убила тебя. ‎ ‎— Убила? — фантом усмехнулся. — Посмотри на себя. Ты вся в моей крови. Ты похожа на мясника в... ‎ ‎— Замолчи! — закричала Рюджин, прижимая ладони к ушам. Но голос звучал внутри ее черепа. ‎ ‎— Ты даже убить нормально не смогла. Все испачкала,все испортила. Как и свою жалкую жизнь. ‎ ‎Это было слишком. Этот голос, это презрение — оно было реальнее, чем тело на кровати. Рюджин схватилась за голову. Потом ее взгляд упал на большой охотничий нож, который она положила на столик в самом начале. Он был тяжёлым, надёжным, с широким клинком, предназначенным для разделки туш. ‎ ‎— Я заставлю тебя замолчать, — прошептала она, уже не понимая, кому именно адресует слова, мёртвой плоти или призраку у стены. — Навсегда. ‎ ‎Она взяла нож, подошла к телу. Ее движения стали резкими, порывистыми, лишёнными прежней методичности. Она вонзила кончик ножа глубоко в плечо, где ткань была уже разрезана. Клинок упёрся в кость. Она навалилась всем весом, пиля и прокручивая лезвие. Раздался неприятный, скрежещущий звук. Нож перепиливал сухожилия, хрящи. Кожа и мышцы растягивались, рвались. Через несколько минут упорной, тяжёлой работы рука отделилась от тела с мокрым, отрывистым звуком. Рюджин отбросила ее в сторону. Она упала на пол с глухим шлепком. ‎Затем вторая рука. Потом она перешла к ногам. Здесь было сложнее — кости толще. Она резала по суставам, методично перепиливая связки, разрезая крупные мышцы бедра и голени. Кровь, уже не пульсирующая, а густая и медленная, вытекала из крупных сосудов. Когда она отделила первую ногу, тело на кровати стало выглядеть уродливо, как обрубок. Отделение второй ноги заняло больше времени. Рюджин работала, тяжело дыша, ее лицо и волосы были забрызганы тёмными брызгами. ‎ ‎Последним была голова. Она перевернула туловище, встала около кровати и вонзила нож в шею. Пиление шло через мышцы шеи, трахею, шейные позвонки. Это был самый трудный этап. Клинок скрежетал по кости. Когда позвоночник наконец перепилился, голова отклонилась назад, держась лишь на лоскутах кожи и мышц. Рюджин схватила ее за волосы и дорезала оставшееся. Отделённая голова стала тяжёлым, неподвижным шаром в ее руке. Она посмотрела в остекленевшие глаза Йеджи, в широко открытый рот и отшвырнула голову в угол. Она покатилась, оставляя кровавый след. ‎ ‎Перед ней лежало то, что осталось: туловище без конечностей и головы, тело, покрытое сетью надрезов и ожогов от шокера. ‎ ‎Дыхание Рюджин было частым и прерывистым. Призрак у стены молчал, наблюдая. В ее сознании что то окончательно перемкнуло. Любые рамки, любые остатки рациональности растворились в густом тумане психоза. ‎ ‎Она опустила взгляд на отрезанную руку. Подняла ее. Рассмотрела бледную кожу, синие прожилки вен. Без всякой мысли, движимая диким, необъяснимым любопытством, она поднесла место среза ко рту и лизнула. На языке остался вкус крови, соли и чего то металлического, что то глубоко, мясного. ‎ ‎Ее лицо исказилось не то удивлением, не то восторгом. ‎ ‎— Вкусно, — прошептала она голосу в голове. — Хочешь попробовать? ‎ ‎Она откусила небольшой кусок мышцы с внутренней стороны предплечья. Жевала медленно, тщательно и проглотила. ‎ ‎— Видишь? Ты теперь часть меня. Навсегда. ‎ ‎Она засмеялась. Смех был высоким, истеричным, срывающимся на визг. ‎ ‎— Ты думала, ты просто так отделаешься от всего, что сделала мне? Ты думала, ты важная? Теперь ты просто еда. Самая обычная. ‎ ‎Она бросила руку и подошла к туловищу. Ножом она сделала глубокий, продольный разрез от грудной клетки до внутренней стороны бедра, раскрывая брюшную полость, как книгу. Внутренности, теплые и влажные, частично повреждённые предыдущими ударами, вывалились наружу. Рюджин запустила руку внутрь, раздвигая кишечник, и вытащила тёмно-красную печень. Она отрезала от нее кусок, словно от буханки хлеба. ‎ ‎— Говорят, что печенка полезная, — она хихикнула, жуя. Кровь текла у нее изо рта по подбородку. — Ты всегда хотела быть лучшей? Теперь ты мой лучший ужин! ‎ ‎Она ела, смеялась, разговаривала с призраком, с головой в углу, с отрезанными конечностями. Она откусывала куски мышечной ткани с бедра, вырывала кусок лёгкого, пробовала на вкус почку. Ее речь превратилась в бессвязный, пугающий поток мыслей. ‎ ‎— Больше ты не сделаешь мне ничего плохого… нет… теперь я сильнее, я съела свою боль, съела свой страх, съела тебя целиком…ты в моем желудке, Йеджи... ‎ ‎Она сидела среди останков, жуя, плача и смеясь одновременно, полностью погружённая в свой искажённый, кровавый внутренний мир, где смерть и месть, плоть и безумие сплелись воедино в последнем, чудовищном акте возмездия.