guide light

В салоне машины запах холодного зимнего воздуха смешивается с едва уловимым ароматом духов матери. Джисон раздражённо вертит в пальцах старый поломанный брелок, стараясь сосредоточиться на нём, а не на потоке неприятных слов, которыми его щедро продолжают поливать с самого его приезда в Сеул. Уже неделю как. Сначала ненавязчивыми намёками, оседающими где-то на подсознании, а со временем и напрямую, когда радостное волнение и настороженность от встречи утихли. — Я просто не понимаю, зачем ты упрямо держишься за это. Ты же не ребёнок, — продолжает мать.  Он сжимает брелок сильнее, пытаясь удержать себя от того, чтобы стиснуть зубы или закатить глаза. В очередной раз жалеет о необдуманном решении приехать сюда. Ну, сам ведь поверил, что если будет вести себя спокойнее и взрослее, то его наконец услышат. Глупо. Глупо было полагать, что в этот раз что-либо будет не так, как всегда. Видимо, таить эту слабую надежду, даже когда она неизменно приводит к боли, это всё ещё не так страшно, как окончательно отказаться. — Я и не держусь, — коротко отвечает он, не поворачивая головы. Неинтересно повторять одно и то же снова. — Я просто живу так, как мне нравится. — Нравится — это когда ты постоянно уставший? — Её голос становится ещё холоднее. Кинув быстрый, колючий взгляд на сына, возвращается к дороге. — Когда всё держится на энтузиазме и людях, которые сегодня есть, а завтра нет? Конечно, она снова это делает. Перекручивает то, что он сам ей и рассказывал, наделяя совсем иным смыслом и используя против него же.  — Любая работа иногда выматывает, — с глубоким выдохом произносит Джисон. — Это не значит, что она неправильная. — Ты же программист, Джисон, — продолжает она, будто не услышав. Хотя это и правда так: она концентрируется исключительно на своей точке зрения и даже не пытается услышать его. — У тебя образование, возможности. А ты тратишь всё это на временные вещи, вместо чего-то стоящего. Это место тебя ни к чему не приведёт. — У нас с Чаном всё идёт отлично, кофейня развивается. И по профессии я тоже работаю. — Разработка игр, думаешь, долго тебя вытягивать будет? Это вообще не звучит как что-то надёжное. И ты сам мне рассказывал, как сидишь в кофейне целыми днями и устаёшь там.  — Я делился, потому что ты спрашивала, а не потому что жаловался. Мне там хорошо. — Он закрывает глаза и переводит дыхание, стараясь не сорваться на повышенный тон. Или на слёзы. Просто от бессилия. Оно затмило все другие чувства: сколько бы слов ни подбирал, как бы ни объяснял, ни оправдывался, ни говорил спокойнее — ничего не изменится. Не слышат потому что слышать не хотят. — Мне жаль, что ты так цепляешься за эти горы и за людей, которые не смогут дать тебе того, что даёт настоящая семья. — Она поджимает губы, качая головой. — За своего… друга.  — Прекрати его так называть, мама! Минхо — семья! Настоящая, — голос всё-таки срывается, вместе со вспышкой боли, обжигающей пальцы. Он вздрагивает, разжимая ладонь. Острый край поломанного брелка проткнул кожу до крови, но это ничего. Слова сейчас делают больнее. — Джисон, — со спокойным выдохом продолжает она, не отрывая взгляда от дороги. — Это не навсегда. Ты же и сам это понимаешь. Рано или поздно наиграешься и захочешь завести деток, но тогда будет поздно. Просто сейчас тебе удобнее думать иначе. Дальше он не слушает. Слова продолжают течь ровным голосом, но смысл до него больше не доходит. Он позволяет плечам опуститься и закрывает глаза, стараясь просто отпустить. Всё остальное бесполезно. В машине становится слишком тесно, даже сердце, кажется, затаилось. Хочется исчезнуть из этого пространства целиком. Испариться. Просто чтобы больше не защищать свою жизнь от той, которая должна была быть на его стороне по умолчанию. К сожалению, мать это не тот человек, от кого можно так просто отвернуться и уйти. Воспоминания о детстве, о множестве вещей, за которые он до сих пор чувствует тёплую благодарность, сидят глубже логики и всех правильных слов о границах и заботе о себе. И именно поэтому он не может перестать надеяться, что в следующий раз получится, его поймут, примут. Но каждый такой раз заканчивается одинаково. Он отворачивается к стеклу, почти упираясь лбом в холод, и смотрит, как отражения фар размываются и распадаются на длинные полосы света. Сеул чужой, равнодушный и слишком большой для него сейчас. Машина останавливается на светофоре. Первые редкие снежинки за окном, танцуя, долго кружатся в небе, прежде чем опуститься на мокрый асфальт и растаять.  Ещё не поздно поменять билеты на поезд и уехать на день раньше. ••• Утро в горах тихое и пустое. Джисон выходит на платформу, натягивая ворот куртки повыше и сжимая ручку дорожной сумки. Ледяной воздух кусает кожу, проникает сквозь одежду до самых костей. Благо, телефон очень скоро пиликает сообщением о прибытии его такси — водитель молча кивает, и машина трогается по знакомой дороге. За окном мелькают заметенные снегом ели и родные горы. Он их сильно любит. В горах он впервые за долгое время начал дышать.  Минхо, скорее всего, ещё спит в их тёплой кровати. Джисону так хочется к нему, в его руки, где удивительно, насколько теплее становится. Хочется домой. Но водителю он называет адрес кофейни.  Вчера казалось, что видеть кого-то просто невозможно: Джисон был вымотан до предела и чужие слова внутри ещё не улеглись. Поэтому, когда он писал Минхо, что вернется раньше, на эмоциях добавил, что весь день будет в кофейне. Тот не стал требовать срочных объяснений, а Джисон не стал объяснять. Не потому что не доверял. Напротив. Просто знал: если начнёт говорить сейчас, всё выльется сразу, вместе со слезами, а он к этому не был готов. Теперь, в эту секунду, передумать кажется чем-то неправильным и даже нечестным. Может, у Минхо уже есть планы, и он настроился на день без него. Вломиться со своей усталостью и комом в груди значит снова поставить свои чувства выше чужих. Да и принести этот дурацкий осадок после Сеула к ним домой страшно. Он выходит из машины, забирает сумку и, глубоко вдохнув, идёт к двери. Та негромко звякает колокольчиком, открываясь. В кофейне ещё темно, слабый уличный свет едва пробивается через окна. Чан, напевающий себе под нос какую-то мелодию, прекращает возиться с кофемашиной и удивлённо оборачивается. — Ого, привет. Ты рано.  Джисон только пожимает плечами. Этого хватает, тот не лезет дальше, просто кивает. Чан никогда не бывает разговорчивым по утрам, сегодня это только к лучшему. Джисон оставляет сумку в стороне и садится на высокий барный стул, падая лбом в сложенные руки. — Не хочешь вздремнуть на диване в подсобке? — спрашивает Чан, ставя на стол и пододвигая к нему кружку какао. — Вряд ли усну. — Скорее всего, уснул бы — в поезде поспать совсем не получилось. Но для этого пришлось бы снова столкнуться с тишиной, а она, как известно, является лучшим условием для размножения тревожных мыслей. Колокольчик на двери снова звенит, отвлекая на себя. Вместе с порцией холодного воздуха и снега Хёнджин вваливается внутрь, держа в руках большую картонную коробку.  — Доброе утро, — здоровается он, и только после того как ставит коробку на стул рядом с Джисоном замечает его самого. — О, ты вернулся! — Привет, — отвечает Хан, наблюдая поверх кружки. Какао обжигает кожу, но это даже приятно.  Хёнджин вешает разящую морозом куртку на вешалку и начинает копаться в коробке, вытаскивая гирлянды, рассыпающиеся по полу спутанными змейками. — Это всё Сынмин отдал. Я думал повесить их вдоль окон, — говорит он с энтузиазмом. — Если начнём сейчас, к открытию будет красиво. Поможешь? Джисон, конечно, соглашается. Он обходит помещение, подключая к розеткам парочку уже развешанных гирлянд и подбирая места для новых, которые Хёнджин всё ещё пытается распутать, тихо бурча. Кофейня начинает наполняться звуками: шуршанием упаковок, щёлканьем выключателей, негромкими голосами посетителей. Это то, что ему было нужно. Джисон приспосабливается отключать мысли, и весь день проводит на автоматическом режиме. Он передвигает стулья, протирает столы, кивает Чану, когда тот что-то говорит, даже улыбается пару раз машинально. К вечеру, когда тёплый свет гирлянд уже отражается в окнах, а Джисон уставший сидит за всё той же стойкой, Хёнджин достаёт бутылку явно чего-то алкогольного,  наполовину пустую — ясно, чего они оба такие довольные, — и наполняет для Джисона стакан. Пахнет лимонной цедрой. В итоге Джисон, подперев голову рукой, медленно потягивает лимончеллу. Да, на пустой желудок и с недосыпа. И та, конечно, слишком быстро начинает туманить мысли. Он в какой-то прострации слушает разговоры друзей, их смех, обрывки шуток. Странно быть не частью всего этого, а обычным зрителем. Его тоже пытаются втянуть в веселье, но он правда не в состоянии. Вместо этого он достаёт телефон, открывает чат с Минхо, пролистывает сегодняшнюю переписку. Ничего нового. Всё те же заботливые сообщения, от которых становится особенно тоскливо. Напиток заканчивается слишком быстро. Джисон наливает себе ещё, хотя понимает, что не стоит. Телефон гаснет в его ладони, он откладывает его экраном вниз и с тяжёлым выдохом утыкается лбом в сложенные на столе руки. Тепло от алкоголя продолжает расползаться в груди, но вместо расслабления только усиливается тревожность и становится трудно дышать. Джисон одним глотком допивает, ставит пустой стакан на стойку и осторожно соскальзывает со стула. — Я выйду подышать. Два взволнованных взгляда тут же устремляются к нему. Чан что-то спрашивает, но он уже плетётся через подсобку к выходу для персонала. Снег хрустит под подошвами, когда он направляется к большим деревянным ящикам у стены и приземляется на один из них. Ветер лениво треплет волосы, принося за собой запах хвои. Всего в паре метрах, за ограждением, начинается склон, а за ним густо покрытые лесами горы. И всё такое белое, несмотря на давно почерневшее небо. Взгляд теряется в количестве снега, покрывающего всё вокруг. Джисон опускается лбом в колени, закрывая глаза. Неуютно ёжится, только сейчас обращая внимание на то, что выскочил без куртки. Он сидит так непонятно сколько, последние минуты три крутя в голове мысль, что пора возвращаться, пока он тут совсем не заледенел. Но так и не встаёт. Вдруг еле слышно скрипит дверь, а затем и снег, под чьими-то шагами. Звук доходит до Джисона не сразу. Он поднимает голову медленно, ведя мутнеющим взглядом от чужих ботинок, остановившихся перед ним, вверх к лицу. В глаза белым пятном бросается знакомая, пушистая шапка-ушанка. Белоснежные пряди волос едва выглядывают из-под неё. На секунду всё расплывается. Приходится с силой моргнуть, даже зажмуриться на пару секунд, чтобы убедиться, что это не сон.  — Минхо… — вырывается задушенным шепотом. Джисон встаёт на слабых ногах и, колеблясь секунду, врезается в его объятия, просовывая руки под расстёгнутую нараспашку куртку. Холодным носом в тёплую шею. От резкой разницы температур и запаха знакомого парфюма голова кружится ещё сильнее, усталость вместе с алкоголем наваливаются разом, тяжёлой волной, и он всхлипывает. Как всё-таки приятно быть рядом.  — Ты чего, мой хороший? — Минхо мягко отстраняет его, придерживая за плечи. Холод пробирается под свитер и обжигает шею, угрожая простудой. Тёплые пальцы касаются подбородка, осторожно приподнимают лицо. Он убирает тёмные пряди с его глаз, смотрит так внимательно. Без упрёка или раздражения, только с явной тревогой и чем-то очень, очень нежным. — Ты весь замёрз. Как ты так без куртки вышел? Джисон пожимает плечами.  — Я не знаю… — начинает он растерянно и замолкает, потому что не уверен, к чему именно относится его это «не знаю». — Извини. Я так устал, совсем нет сил, хён.  — Пойдём домой? — предлагает Минхо, пока аккуратно выпутывает Джисона из своей хватки. Стягивает с себя пушистую шапку-ушанку, чтобы как бы между делом надеть на Хана. Минхо берёт на себя поиски его куртки и сумки, что в течении дня затерялись в подсобке. Джисону помогает, змейку плотно застегивает. В чужой шапке так тепло, у ушей даже появился шанс не отмерзнуть, с таким-то рассеянным обладателем. Они прощаются с ребятами и выходят обратно на морозный воздух, только теперь с противоположной стороны. Их дом минутах в десяти вниз по склону, и, несмотря на дикую слабость и головокружение, Джисон рад неспешным шагом идти за руку с Минхо. — Сколько ты выпил? — спрашивает Ли.  — Немного… — Джисон задумывается, считает про себя, сбивается. — Ладно. Не немного. — И на пустой желудок, да? — несмотря на то, что в его голосе звучит укор, в то же время он заботливо подтягивает воротник куртки Джисона повыше.   — Ага. — Он утыкается взглядом в снег под ногами. — Извини. — За такое ты должен извиняться только перед своим организмом, Хан-а.  — Всё равно извини. За всё остальное, — Джисон неопределённо машет рукой, не поднимая глаз, потому что если посмотрит на Минхо, есть вероятность рассыпаться окончательно. — Я только сейчас подумал о том, как по-дурацкому выглядит то, что я не поехал сразу к тебе. Будто не скучал и всё такое.  — Ты переживаешь из-за фигни, дорогой, — Минхо говорит с каким-то мягким… осуждением? Как вообще можно даже осуждать мягко? — Я не знаю, что конкретно у тебя произошло, предполагаю, что мама…? Но в любом случае, я знаю тебя, и этого достаточно. И ты ведь предупредил заранее. — Мне всё равно стыдно и грустно, — говорит он после паузы, и голос выходит глухим. Он сглатывает, язык слегка заплетается. — Я просто хотел сначала немного прийти в себя, чтобы тебе не пришлось со мной возиться. Но в итоге тебе всё равно пришлось, и всё стало только хуже, и… — Прекрати, — тихо перебивает Минхо, убирая их сцепленные руки к себе в карман. — Мне совсем не трудно заботиться о тебе, я хочу делать это. Не только в хорошие дни. И вообще, любовь это не награда за правильное поведение. Любовь можно просто брать. Даже когда ты вымотан и тебе нечего дать взамен. — Я это понимаю, — тихо говорит Джисон. — Правда понимаю. Просто мне всё равно кажется, что я забираю слишком много. Что в какой-то момент это начинает перевешивать. — Джисон, ты даже не замечаешь, насколько много делаешь для меня ты. Я просто стараюсь делать для тебя не меньше. Поэтому даже не начинай. Я хочу быть рядом, хочу давать тебе всё. Потому что люблю тебя.  — И я тебя люблю, — тихим выдохом. Он верит. Конечно верит. Скоро показывается дом. Минхо открывает ключом дверь и первым пропускает Джисона внутрь. Куртка падает на крючок как попало, ботинки остаются неровно стоять у стены. Свет включается не сразу, сначала Ли помогает разуться и Хану, усадив на пуфик в прихожей. Тот моргает чаще, будто это поможет не отключиться прямо сейчас. Получается откровенно плохо, так ещё и глаза устают. Он всё же просто закрывает их.  — Я не сплю, — предупреждает.  — Конечно, — почему-то усмехается Минхо, снимая с него шапку. — Просто глаза закрыл на секунду. — Да. На две. Ты так хорошо меня понимаешь, дорогой. Эти «две секунды» затягиваются. Когда Минхо касается его плеча, Джисон вздрагивает и тут же открывает глаза. — Всё-всё, я тут, — бормочет он и встаёт.  — Аккуратнее, — Минхо придерживает за талию и стягивает с него куртку. — Иди ложись, я сейчас. Кровать оказывается неожиданно далеко. Как только Джисон кое-как переодевается в пижамные штаны и футболку и добирается до неё, он почти падает, тут же подтягивает колени к груди и сворачивается калачиком, утыкаясь лицом в подушку. Несколько минут из ванной слышен шум воды, затем шуршание одежды прямо рядом. Щелкает выключатель, и его накрывают теплым одеялом, ложась рядом.  Джисон вытягивает на воздух руку, и Минхо тут же берёт её в свою, переплетая пальцы, как они делают каждую ночь. Идеальный вариант для них, не любящих спать вплотную.  — Минхо… — сонно. — М? — Ты будешь рядом? — Конечно. Я здесь. — Я правда люблю тебя. — Джисон пытается рассмотреть его в полной темноте, но в итоге сдается и просто тянет их сцепленные ладони ближе к себе, чтобы прижать к груди. — Я знаю. И я тебя. — Минхо наклоняется, целует его в висок. — Спи.  Джисон засыпает быстро, почти мгновенно. А просыпается, когда рассеянный зимний свет только добрался до их окна. Он лежит неподвижно, позволяя утру медленно дотянуться до себя. Чуть шевелит рукой, проверяя, не исчезнет ли это ощущение приятной тяжести. Не исчезает. Минхо во сне сжимает пальцы крепче, будто подтверждая. Когда Джисон открывает глаза, его встречает хорошо знакомая комната. Полка с фигурками и книгами, любимая чашка на письменном столе. Всё на своих местах, всё родное. Дом. Голова отзывается лёгкой тяжестью, вынуждая поморщиться, когда он осторожно поворачивается на бок, лицом к Минхо. Тот лежит на спине, лицо расслабленное, дыхание ровное. Джисон смотрит на него долго, не торопясь. Позволяя теплому чувству внутри разрастаться. Минхо шевелится, не открывая глаз. Ладонь в руке Джисона чуть смещается, большой палец лениво проводит по костяшкам. — Уже не спишь? — хрипло, сонно. — Угу, — шепчет Джисон. Минхо поворачивает голову в его сторону, но глаза так и остаются закрытыми. — Спи ещё, — бормочет он. — Рано. Джисон улыбается. Подтягивает одеяло повыше и снова закрывает глаза. Ему никуда не нужно. Он дома. Во второй раз Джисон просыпается от ненавязчивых звуков с кухни: шума чайника, негромкого стука кружки о столешницу. Он садится, медленно потягиваясь. Тело тянет приятно, но в висках тут же откликается тупая боль. — М-да, — бормочет сам себе. Пол холодный, он шлёпает по нему в тонких носках, по пути натягивая огромную синюю толстовку. Не свою, вообще-то. На кухне светло. Минхо стоит спиной к нему, насыпая заварку в две рядом стоящие чашки. — Доброе утро, — говорит Джисон хрипловато, направляясь за своим утренним поцелуем. И получает его. И ещё несколько в разные части лица впридачу. — Как голова? — Болит, — он выпячивает нижнюю губу для убедительности. — Садись, — кивает Минхо в сторону стула. Он ставит перед Джисоном стакан воды, таблетки, и возвращается к чайнику.  Джисон запивает таблетку и подтягивает ноги на стул. Он всё ещё сонный, немного рассеянный, и вместе с этим странно взволнованный: это первая нормальная встреча с Минхо после недели в Сеуле. Хан наблюдает за ним, разливающим кипяток по чашкам и размешивающим сахар. И почти сразу спотыкается взглядом о широкую спину, обтянутую футболкой, о нескрытые тканью руки, и забывает, о чём думал. Хорошо, что рукава у этой бесполезной одежды короткие: хорошо видно мышцы, особенно когда Ли вот так вот тянется за чем-то… Точно, первая встреча после недели в Сеуле, не затуманенная алкоголем. Кстати о последнем. — Минхо… — зовёт он негромко. — Почему ты вчера решил прийти? — Чан написал. — Минхо пожимает плечами и переставляет обе кружки на стол. — Сказал, что ты какой-то не такой. Джисон мычит и опускает взгляд в чай. Всё не так плохо. «Какой-то не такой» звучит довольно мягко для того, как он себя чувствовал.  — Расскажешь, что случилось в Сеуле? — спрашивает Минхо, опускаясь на стул. Джисон качает головой. Он не может сейчас. Не с самого утра. — Извини. — Не извиняйся, — спокойно. С последним глотком чая позднее утро полноценно вступает в силу. Но не голова Джисона. Он всё ещё витает в какой-то прострации, занимаясь утренней рутиной и мелкими бытовыми делами. В ней остается и когда садится вместе с Минхо смотреть любимый фильм на диване в гостиной. Если бы не обстоятельства, из Сеула он вернулся бы только сейчас. И эти «обстоятельства» не отпускают мысли до сих пор. Слова возвращаются в голову заезженной пластинкой, и с каждым действием Минхо — когда он пододвигает плед или надевает теплые носки на чужие замерзшие ноги — злость на них становится отчётливее. Минхо просто находится рядом, не требуя притворяться и следить за реакциями, наполняя пространство только чистым спокойствием. О, никто и ничто не приносит того же спокойствия и тихого счастья, что Джисон ощущает здесь, в этом месте, с этим человеком. И именно это хочется защищать. Именно мысль о том, что кто-то посмел назвать это пустым, незначительным, неправильным, злит сильнее всего. Что кто-то посмел решать, что является настоящей семьей, а что нет.  Джисон переводит взгляд на Минхо, и так и застревает, полностью пропуская конец фильма. Ли наклоняется к нему, что-то говорит, но Джисон едва ли может слышать. Внутри расплывается смесь нежности, восторга и чего-то дикого. Он тянет Минхо к себе, обвивает руками, осыпает лицо чередой почти агрессивных поцелуев, в конце прижимаясь к губам. С таким рвением, будто тот может исчезнуть. Минхо смеётся и пальцами разглаживает складку между его бровей. Волнение покидает напряженное тело.  Взгляд привычно падает на красивый камин перед диваном. Он наверняка повлиял на цену дома, а они растапливали его от силы пару раз… Почему бы и нет? — Хён, — говорит Джисон, расслабляясь в родных руках. — Хочу растопить камин. — Тогда нужно собрать ветки, пока не стемнело. — Вот так просто. На любую его идею. Джисон так влюблён.  Спустя минут пять торопливых сборов, они шагают в сторону перелеска прямо за домом. Снег больше не идёт, и всё вокруг словно стоит на паузе. Будто стеклянный шар, ждущий, пока его встряхнут и он снова на мгновение оживёт. Джисон, закутанный в огромный шарф, плетётся за Минхо, стараясь наступать точно в его следы. Так веселее. И легче: снег здесь и правда глубокий, нетронутый. Минхо тянется к веткам, обламывая тонкие, сухие палочки. Джисон тоже пытается быть полезным, находит одну, другую, складывает в неровную кучку, но больше отвлекается, чем помогает. Ещё и шарфом переодически зацепляется за сучки. — Ты опять запутался? — дразнится Минхо, подходя ближе и аккуратно освобождая шарф. — Я просто изучаю местную флору, — бормочет Джисон, глядя куда-то в сторону. Минхо хмыкает и отходит к другой ветке. Хан тоже сосредотачивается на поиске. Вон та, кажется, подходящая… резко в затылок что-то ударяется, рассыпаясь за шиворот холодом, заставляющим вздрогнуть. — Хён! — возмущённо, резко оборачиваясь. Минхо стоит в паре шагов, с совершенно невинным видом, будто и не он только что свершил такую ужасную подлость. — Осторожнее, тут снег с веток сыпется, — невозмутимо говорит он и тычет пальцем вверх, мастерски сдерживая уголки губ от улыбки. Джисон пару секунд смотрит на него, ошарашено моргая. Потом наклоняется, игнорируя холод быстро собирает ладонями снег, формирует кривое подобие шара и резко запускает его в грудь противника, пока тот не успел опомниться. Минхо ахает. — А вот это ты зря! — Он кидается вниз, загребая снег. Джисон сбивчиво смеётся, пытается увернуться, но вскрикивает, когда снежок всё-таки попадает ему в бок, и он тут же отвечает своим, не слишком прицеливаясь. Холод пробирается под куртку. Снег летит в воздухе белыми хлопьями, рассыпаясь оседает на волосах и воротниках. Пальцы быстро немеют, дыхание сбивается от смеха. Как раз в тот момент, когда Джисон пятится назад, один из снарядов попадает ему в грудь, и он под звонкое «ой» Минхо заваливается спиной в сугроб. Снег тут же засыпается под шарф и куртку. Минхо протягивает руку, дабы помочь подняться, но его за эту самую руку неожиданно тянут на себя, вынуждая упасть сверху. Минхо перекатывается на спину, укладываясь рядом. Они оба перестают хихикать лишь спустя какое-то время. Каждый пытается отдышатся, лёжа плечом к плечу и глядя в темнеющее небо. Еще не успокоившиеся сердца стучат как сумасшедшие.  Минхо поворачивает голову к нему, дыхание выбивается лёгким паром. — Вот так лучше, — тихо говорит он. — А то слишком задумчивый ходишь с самого утра.  — Так это был твой план? — так же шепотом, будто в почти что лесу их кто-то станет подслушивать. — Развеселить меня?  Минхо усмехается и кивает. Он наконец встаёт и помогает Джисону.  — Всё. Ветки сами себя не соберут. В дом они возвращаются раскрасневшимися и промокшими. Промерзшую кожу покалывает от смены температур, когда куртки отправляются сушиться на батареи. Сначала переодеться в домашнюю одежду, а потом уже всё остальное. Мокрая ткань кофты скользит с плеч, за её траекторией внимательно наблюдают карие глаза, и Джисон делает вид, будто не замечает на себе этот голодный взгляд. Минхо тоже скучал. Приятно знать.  Честно говоря, любимые вещи Джисона, это украденные из гардероба Ли. Так что когда свитера Минхо надеты на них обоих, они приносят из кладовой нормальные дрова и выкладывают на основу из веточек. Джисон садится на ковёр, подтягивая ноги, и тянет руки к огню. Ладони щиплет, по коже бегут мурашки. Джисон это обожает. Пламя разгорается быстро, и их отгораживают друг от друга стеклянной дверцей.  Минхо опускается позади него и кладёт руки на плечи. Медленно сжимает, разминая мышцы. Джисон невольно выдыхает и чуть откидывается назад, упираясь спиной в чужую грудь. — Ты тогда угадал, — тихо начинает он. Может, станет легче, если расскажет? — Я приехал раньше потому что позавчера снова поссорился с мамой. Не смог там больше находиться.  Минхо молчит, не перебивает. Это помогает. — Ничего нового, если честно, — продолжает Джисон. Опускает взгляд туда, где их руки переплетены, следит, как большой палец Минхо медленно скользит по тыльной стороне его ладони, снова и снова, успокаивая. — Просто в этот раз задело сильнее. Она наговорила всякого. И мне стыдно, что меня такое всё ещё задевает, потому что я ведь знаю, что это всё неправда. Тогда почему так больно? — Тебя задевает, потому что это сказал близкий человек. Был бы это кто-то другой, не было бы так же, правда? — Его обвивают руками, прижимая к себе ещё ближе, устраивая подбородок на макушке. — Но ты не обязан ничего доказывать ни ей, ни кому-то ещё. Даже если это семья. — Я не злюсь на неё, — говорит Джисон спустя паузу. — Мне просто… обидно. Как будто всё, что для меня важно, взяли и перечеркнули. — Я знаю, — отвечает Минхо. Его ладонь скользит выше, накрывая руку Джисона полностью. — Но это не перестаёт быть важным только потому, что кто-то этого не видит. Джисон молчит. Сглатывает, сильнее вжимаясь спиной в Минхо, словно проверяя, правда ли он здесь. Вот это ощущение, что его слышат, не спорят и не исправляют — самое нужное сейчас. Он слегка сжимает пальцы Минхо в ответ, позволяя себе опереться на это спокойствие как на что-то прочное и настоящее. — Всё ещё холодный, — негромко говорит Минхо.  — Ты сам виноват, — бормочет Джисон. — Первый начал. Теперь исправляй. Минхо усмехается, наклоняется ниже, нежно касаясь губами его виска, потом шеи. Вынуждает таять, не хуже снега у огня. Внутри всё успокаивается и кипит одновременно — сочетание из умиротворения и возбуждения, что он ощущает рядом с Минхо каждый раз. Ли проводит большим пальцем по его щеке, задерживается у губ. — Так лучше? Вместо ответа Джисон разворачивается, цепляясь пальцами за его рукава, тянет к себе. Целует медленно, уже иначе, чем там, на диване. Спокойнее. Глубже. Всё с тем же желанием забрать Минхо себе целиком, держать рядом так близко, как только сможет. Раствориться в нём. Огонь в камине разгорается сильнее. Минхо отвечает на поцелуй сразу, ладони трогают везде, куда могут добраться. Свитер задирается почти до шеи, открывая больше кожи, которую свет огня окрашивает в янтарный. Пальцы одной руки выводят узоры вокруг знакомых родинок, пока вторая скользит под пояс штанов. Джисон чувствует улыбку Минхо своими губами. И позволяет себе быть ведомым. Позволяет ему выбирать темп, направлять уверенными движениями.  Он тянется в ответ осторожнее, спрашивая, можно ли. Можно. По тому, как Ли тихо выдыхает и опускает голову ему на плечо, становится ясно, что можно всё. Они остаются рядом и после, когда наконец оба выдыхают, отпуская напряжение. Минхо гладит Джисона по спине медленно, успокаивающе, закрепляя это состояние. Дрова в камине потрескивают, отбрасывая мягкий свет на стены. Спокойствие и умиротворение. Не остается ничего, кроме них.  ••• Дом гудит от заразительного смеха. Подарки в красивых упаковках ждут своего времени под нарядной ёлкой — теплая традиция в их большой компании. Кто-то возится на кухне, кто-то спорит о музыке, кто-то усаживается прямо на ковер, не заморачиваясь стульями. Вовсю пахнет специями от глинтвейна, который варится под чутким руководством Чана. Джисон много и искренне улыбается. Его тормошат, суют в руки кружку, поправляют плед, будто это само собой разумеющееся. И Джисон чувствует, что может быть здесь, среди шума, просто собой. Никто не требует ничего, никто не оценивает. Он смеётся вместе со всеми, без усилия и маски.  И больше не думает ни о Сеуле, ни о словах матери, противоречащих действительности: они распадаются бессмысленным пеплом, сожженые огнем реальности.  Он опускается щекой на колени Минхо, устраиваясь так привычно, словно делал это сотни раз. Постойте, вообще-то, так и есть. А Минхо машинально путается пальцами в его волосах, неспешно поглаживает. И никто не может у него этого отнять. Никто не вправе решать, что для него важно. И на этом ощущении он погружается глубже в безмятежность, позволяя злости раствориться, оставляя только чувство безопасности и светлого, почти детского счастья. Здесь, в этом шумном, тёплом вечере, всё наконец на своих местах.