Великое режиссёрское мастерство.

***

Я находился в чрезмерно неудобном, неприятном и скованном положении где-то на протяжении тридцати минут. Конечно, я не мог с уверенностью определять прошедшее время в своем положении, но даже невзирвя на мою обездвиженную позицию-ожидание, которая должна была бы растянуть временной промежуток в пять раз, я точно знаю — прошло немного, не мало, но время. Мое пробуждение и, что собственно, обнаружение своего "неприятного" положения прошло для меня чрезмерно быстро. Буду предельно честным, на секунду мой мозг вспыхнул и задымился от резкого осознания и стремительной жажды вкусить каждую деталь моего окружения. Обычно, что интересно, люди склонны очень долго прощаться со своими сновидениями, поэтому, некто другой, возможно, более простой, не пытался бы унюхать запахи, осмотрется, прочувствовать холодную температуру в огромной комнате... Но, я, разумеется, в первую очередь этим и занялся. Я был осыпан градом мелких деталей моего ближайшего окружения, которые для понимания моего положения дали мне и вовсе не самую приятную картину. Я чувствовал необъяснимый холод. Это было самым первым ощущением которое с треском врезалось мне в затылок. Наверное, подобный холод и неприятный, мерзотный воздушный поток на коже можно было бы испытать в том случае, если забыть закрыть окно перед сном. Только если, обычно, спину удобно поджимает нагретая твоим же собственным телом -постель, сейчас я мог чувствовать только ещё более ледянящую поверхность, от соприкосновения с которой меня спасала всего-то тонкая и неприятно жмущая в кожу простыня, по текстуре едва-ли не похожая скорее на пластиковый пакет, чем на что-то свежее и качественное. А ещё я сразу же прочувствовал царапающее зловоние, даже закашлялся. Запах был приторно-стерильным, как в клинике, но значительно более загрязненный химической и спиртовой ноткой. Зловоние - было самым подходящим словом, которым можно было бы охарактеризовать этот аромат. Он никак не ассоциировался с чистотой, он словно был намеренным раздражителем, вбивался в ноздри, оседая в глотке и отдавая неприятным вкусом. И ещё... было ещё одно тактильное, телесное чувство. Я не мог чувствовать своего тела, пожалуй, наполовину. Не к середине, а в целом, в каком-то смысле. Оно было противно-недвижимым, вроде-как поддавалось неким импульсам, ныло, а вроде и безразлично обмякло. Но я не мог к себе притронуться, ущипнуть, или, добра ради, врезать себе по лицу. У меня не было сил, я правда-правда чувствовал себя слишком неспособным и развалившимся, но, я пытался. По крайней мере, хотел поднять одну руку. Сделал я это крайне медленно, поэтому мне в тот же миг удалось почувствовать натяжении каждого слоя своей плоти, и резкий прилив пекучего жара. Что-то длинное, сравнимое с проволкой, проходило через мои руки насквозь, делая меня единым целым со странным металлическим столом, на котором нагой я, в свою очередь, был демонстративно прекреплен для всеобщего обозрения. Я не мог узнать тонких подробностей работы этого ограничителя, ибо когда я попытался приподнять голову, чтобы осмотреть свои ноги и сделать более разумный вывод, я почувствовал как что-то с ужасной силой сдавливает мою шею. Я и правда был хорошо зафиксирован, хотя, я правда не знаю, насколько важными были бы такие меры предосторожности. Я бы всеравно не смог заставить себя встать. Хоть мне и не удалось осмотреть свои ноги, я мог видеть потолок. Светлый потолок. И окружающую меня, довольно густую темень. Я чувствовал как свет отбивает мне в тело и, кажется, даже немного в лицо, прячась где-то на краях моего восприятия и в свою очередь не давая оценить себя полностью, но прилежно освящая меня, как человека, который безумно напористо жаждал найти и поймать взглядом изначальный световой источник.

***

И так, я был вынужден принудительно наблюдать за самым статичным видом в своей жизни на протяжении, порядком, тридцати минут, которые мой мозг злорадно растягивал до целых часов. Картина, расположенная у меня перед глазами была отвратительно безинтересной и неким образом ровной. Это злило меня до такой степени, что мне хотелось раскачаться на месте, затрясти головой и завижать, только бы зрелище передо мной сменилось и хоть на секунду показалось объемным и реальным. Я был бы рад даже самой крохотной, случайно залетевшей через проем мушке. Она бы внесла в мое плачевное состояние что-то новое. Но, кажется, кто-то был излишне заинтересован в моем строгом удержании. Может быть...нет. Мне не хотелось думать. Сейчас - точно. Для меня также огромной радостью была бы возможность заснуть и пропустить этот отвратительно гнетущий промежуток времени прибывания. А самое неприятное для меня, к общему сведению, наверное, было звуком. Он был таким же пустым и статичным, как и стерильный запах окружающего меня мира, который словно пожирал меня изнутри и заполнял мои внутренности, он был таким же пустым и статичным, как и вид белёсого, недвижимого потолка над головой. Я мог слышать только шорохи собственного тела и свои томные вздохи, а ещё механическую сбивчивую работу части своих органов, что в совокупности с отсутствием головной боли или других неприятных факторов, дало мне некое понимание о том, что я почти цел и невредим. Разумеется, исключением стали крепко фиксирующие меня длинных спицы, которые протыкали мои конечности насквозь. Но, вскоре, мои нелепые попытки двигаться — прекратились, потому что мои собственные побочные шорохи стали приглушёнными, на фоне непонятных шорохов в глубинке, таящихся в коридорах. Я чувствовал создаваемый шум почти что кожей, а ещё я в прекрасно понимал что он усиливался. Что-то очень стремительно приближалось! А ещё это приближение было очень громким и нервным. Кажется, незнакомый мне зрелый мужчина что-то очень настойчиво сообщал своим приятелям. Или приятелю. И так, их тут по меньшей мере двое, если не больше? Возможно, они меня найдут. А возможно, что более вероятно, они знают где я. Но сейчас, вслушиваясь, почем, слышал я много звуков: шарканье и скрежет, исключительно ритмичный звук шагов, отдающийся эхом, а ещё, что-то похожее на тихие хмыканья. Моя звуковая картина значительно расширилась. В какой-то момент, доступное мое слуховое понимание определило, что люди рядом со мной находятся достаточно близко. Они уже, в действительности, были в пяти метрах от меня. Но для меня в этом не было ничего хорошего. Буквально каждый мой рецептор сходил с ума, осознавая наличие ранее не находящихся тут живых людей, на которых, в силу своей принудительной, физической скованности, я даже не мог взглянуть. Это было медленной и давящей пыткой. Я надеялся, по крайней мере, услышать злорадствующие возгласы. Но ответом мне была тишина. И они были тишиной. Они тоже смотрели на меня, стояли, не двигались. Пожалуй, они не думали о моем паническом раздражении в тот момент, но в их неподвижности ощущалась насмешка. Может быть они и в прям специально простаивали, молча пялясь на меня. А может я всё-таки был просто очень хорошим и интересным экспонатом, наблюдение за формой которого несло в себе свой, специфический интерес. Мое сердце отбило двадцать ударов, тогда фигура на краю моего виденья, наконец, скользнула и задвигалась. Я с напряжением уловил это. Он нарушил тишину. Я тоже инстинктивно задвигался, правда совсем слабо и вяло. Тут же незнакомый человек оказался у меня за спиной. Он упёрся пальцем мне в лоб, едва-ли не продавливаясь мне в череп. я широко распахнул глаза, почти негодуя. Мое негодование не осталось незамеченным. Он восторженно хлопнул меня по щеке, как только понял что я в действительности могу чувствовать и понимать. Этот жест был мне совершенно непонятен, но затем я столкнулся с чем-то, что по крайней мере выдавало бы в этом неуловимом и игривом создании человека. Это была нормальная, правильная человеческая речь. [ ! ] Но я не понял ни единого слова. Я не был достаточно лингвистически подкованным для того, чтобы распознавать и анализировать разговорную речь, причисляя её к конкретному языку, но в некотором смысле и контекстной ситуации я с уверенностью мог утверждать что носитель языка должен был бы быть коренным итальянцем. Тяжело находится в чужой стране и не знать её языка, но это, увы, распространенная проблема, которая не удосужились обойти меня стороной. Я решил ответить, прежде чем успею потерять смелость и забоюсь произнести простейшую речевую конструкцию. > Я не понимаю. И он вновь замолк. Я, в действительности, не знал почему сказал именно это, но мог догадаться. Эти слова показались мне почти неприятно простыми и лишенными эмоции. Я казался себе слишком спокойным и безразличным, но в конце концов, у меня всеравно не было достаточно времени для того, чтобы подобрать хорошую и понятную речевую конструкцию на незнакомом мне языке. Возможно, стоило бы использовать английский, но теперь, в повисшей тишине я в действительности не знал, стоило ли мне вообще что-либо говорить. Это было нелепо. [ . ] Он вновь ответил, тихо и страннообразно. Его руки почти жалостливо опустились мне на плечи. Я не мог судить о том, насколько это было злорадным и в корне отвратительным действием. В тот же момент я услышал режущий уши металлический скрип: конструкция к которой я был безнадежно прикован - согнулась. Это наконец избавило меня от заведомо раздражающей, статичной картинки перед глазами, ведь она сменилась новой, куда более любопытной. Я наконец смог взглянуть на свои голые ноги, крайне надёжно прикованные к, как я теперь мог отдаленно судить, хирургическому столику. Я и правда не смог бы встать или пошевелиться. Наверное, если бы мне стало ужасно больно, я бы едва смог даже согнуться. Они все также были проткнутыми, а ещё, как оказывается, дополнительно зажатые множественными ремешками. Это почти напоминало карикатурную смирительную рубаху… Ну, или, быть может.. смирительные штаны, если придираться! Приглушённый же свет исходил из дверного проема. Когда я мог понимать его и видеть, он уже не казался таким раздражающим, он почти убаюкивал и клонил в сон своей тусклостью и серостью, как и прежде. Думаю, свет был лишним, но необходимым. В то же время я не мог игнорировать стоящего чуть по углу от меня человека, обтянутого крайне невразумительной одеждой, тем не менее, все ещё человека. Я видел блеск его нездорово распахнутых глаз, но не мог разобрать черт и трети его лица, оно тоже было странно и нелепо-прикрытым, а ситуацию ухудшало отсутствие правильно расположенного источника освещения. Он напоминал вора или разбойника, который, правда, вместо ножа угрожающе держал бы одну лишь камеру. Я вроде как догадывался, зачем она ему, а вроде и не мог выдать вразумительной мысли, а ещё чуть более очевидным образом, не слишком желал об этом раздумывать. Он пригнулся и хищно опустился на корточки, как дикий хищник, готовый напрыгнуть на добычу. Он ещё сильнее сфокусировал на мне взгляд. Это стало неприятным, но я смотрел на него тоже, нервозно и по своему сосредоточенно. Нам не удалось поиграть в гляделки достаточно долго, потому что напряжение в моих плечевых суставах, спровоцированное хваткой чужих рук ,— в миг ослабло. И вот тогда, вновь, смену окружающей обстановки ознаменовали уже знакомые звуки шагов. За спиной раздался “щелк!”, и комната наконец была освещена. Включился свет. Мне в глаза врезались незнакомые яркие очертания. Будучи уж совсем не привыкшим к свету, я естественно зажмурился. И как только я вновь попытался открыть глаза, я сразу же был лишён возможности оглядеться, потому что весь мой обзор, неожиданно, загораживала высокая, согнувшаяся мужская фигура. Я опешил и вновь неловко зажмурился. Буду честен, за всю свою скромную и, пожалуй, неинтересную жизнь - я не видел ничего более вульгарного и неподходящего для обстановки. Это было почти что плохо и явно неловко. Не понимал я и во что он в действительности был одет, не имея возможности сравнить это с каким-либо знакомым для меня обозначением одежды. Всё-таки меня поразили крестовые узоры, расписанные на ткани, местами сетчатые и своеобразно намеренно оголяющие кожу. Они были довольно сложными и приятными глазу. Похвальная работа. Но мой взгляд скорее цеплялся за выразительно вульгарный и совершенно открытый живот. Для меня это не было чем-то отвратительным, но он выглядел так неправильно на фоне красивосложенных узоров, что столь иронично и насмешливо отображали собой распятие. Мой глаз подернулся, когда вульгарность этого образа оказалась дополненной показывающимися из под спущенных белых штанов, кажется, стрингами? Сложно было смотреть на это без иронии или предрассудков, но с каждым мгновением мне все больше казалось что я попал в сатиритическую порно-комедию. Я смущённо попытался абстрагироваться от увиденного, и поднять голову обратно кверху, пока какой-то дурацкий ремешок все ещё сдавливал мою шею. Но, нет. Он сам склонил ко мне голову, забрав весь фокус на свою физиономию, которую он, в отличие от своего загадочного приятеля уж никак не пытался скрыть, а исключительно подчеркнуть и украсить. Первое что бросилось мне в глаза - его лицо, которое было изощренно оттатуированно непонятными мне зеленоватыми маркировками. Они странно правильно смотрелись на фоне его зелёных глаз, и таких же зеленоватых волос. Это и правда был мужчина среднего возраста. Я бы не назвал его обаятельным, хоть он и не был картинным уродцем. Его лицо разрезала сардоническая улыбка, все такая же неискренняя и неправильная. По крайней мере, она идеально дополняла картину поглотившего меня с головой безумия. Я засмущался от столь неправильной близости. В конце концов, я был нагим. [ ] Он заметил мое неправильное и неразумное смущение и что-то издевательски прошипел, больно тыкнув мне пальцем в грудину. Он переместил взгляд на нижнюю часть моего тела, и я злобно прищурился. Он досадно вздохнул, возмущенный моей реакцией и выпрямился, выйдя за поле моего зрения. Он сразу принялся что-то настойчиво перебирать. Наверное, искал что-то достаточно себеважное. Я снова направил взгляд на его скрючившегося ассистента. Все это время он безразлично сверлил меня взглядом, но когда мы вновь оптично пересеклись, он хитро прищурился. В ту же секунду мне на голову свалилась тяжёлая пилка и с грохотом скатилась на грудную клетку. От неожиданности я задрожал как лист, и крепко-накрепко вжался в спинку раскладной конструкции. С обоих направлений послышался согласованный, но как-бы вырвавшийся, нежеланный смех. Очевидно было, что эти странные люди действительно устали скрывать то, как искренне и злорадно они надо мной издевались. Возможно если бы я понимал их речь, это было бы более явным. Мужчина в вульгарной одежде вновь подошел ко мне, стремительно подобрав так внезапно свалившийся мне на башку инструмент. [ ] Я не понимал того, что значил этот фразовый обрывок. Он посмотрел на меня, словно, с неким сожалением и разочарованием, хотя я не понимал и не мог понимать того, что сделал не так, да и просто того, в чем же я на деле виноват. В свою же очередь, его мимика не дала мне ответа на то, выпустил ли он инструмент из рук случайно, или намеренно. Он наклонился над моим обездвиженным телом и с крайне-неприличным интересом оглядел меня, взамен опустив свой ужасающий инструмент и дав мне его осмотреть. Это была очень хорошая пила, долгая, довольно новая и чистая, отполированная и сверкающая. Он аккуратно поддел её треугольный зубчик пальцем и принялся что-то объяснять. [ ] Когда он принялся оживлённо нашептывать мне что-то, медленно переходя от зубчика к зубчику, смещая мое внимание указательным движением пальца, я почувствовал себя на месте умственного инвалида, которому бы попытались объяснить базовые вещи. Человек, наблюдающий эту картину, которым и был я, мог бы только удивлённо хлопать глазами, ничего не понимая и волнительно хмыкая. Но человек державший инструмент прекрасно знал это, и продолжал говорить он только потому, что, кажется, наслаждался собственной речью. Затем же он всё-таки прекратил и медленно опустил хирургическую пилу на мое брюхо, посмотрев мне в глаза. Он внимательно слушал мой немой ответ и внимательно вглядывался в саму мою душу, пожирая каждое её волнительное колебание. Я затрясся ровно в тот же момент когда, татуированный человек отошел и аккуратно ухватился за мою ногу, недовольно скривившись. Моя нога настолько плоха? Его пальцы крепко сжали мою стопу, когда в начало моего пальца впились металлические зубчики. > ? ! Я задёргался и соизволил себе ругательно закричать. Будучи переполненым чистейшим непониманием и испугом я, конечно, неслабо тряс столик под собой, но я все ещё был слишком хорошо зафиксирован, чтобы мешать хирургически-аккуратной работе этого безумца. Моя кожа натянулась на металлические зубцы, вольно поддавшись и начиная рассекатся по слоям. Я завизжал, чувствуя как через мое тело проносится одна большая болезненная болевая конвульсия. Я зажмурился и сцепил зубы. Даже сквозь бесконечный и сильнейший поток боли, я прекрасно чувствовал как безобразный остаток моего пальца болтается на тонких кожных и мясных нитях, которые угрожали вот вот рассечься. Но вместо накалывающих резных движений пилки, этот уродливый обрубок был ловко подхвачен двумя пальцами, как щипцами. Татуированный мужчина, без особых усилий, потянул его и с противным похрустыванием вырвал. Затем это неприятное действие прекратилось, и мои болевые ощущения начали стремительно пропадать, заменяясь на дрожь и ноющую боль. Моя рана отвратительно жгла, заставляя меня тихо ныть, прикусив язык. Это было совершено не тем развитием событий которое я ожидал прочувствовать на своей шкуре. Запечатляющий мои мучения человек тоже подобрался ближе и едва ли не тыкал объективом мне в лицо. Я буквально загорелся от боли и раздражения. [ ] Липкая рука кулаком вдавилась в мой подбородок и я тяжело захаркался. Не та, что принадлежала высокому человеку с инструментом в руке. Вопрос стоял прямой, в чем таком она вообще была? Крови? Кажется нет. Перчатка, или же просто странная ткань на ней сама по себе была отвратительной: липкой и разлазящейся, прогнившей как завалявшаяся в болоте тряпка. Я злобно покосился вперёд и внезапно захрипел, задыхаясь. Я чувствовал как зажатый воздух упирался в стенки моей глотки изнутри. Я очень хотел закричать, но мог только безобразно хрипеть, в то время как зубчики-лезвия снова обчищали кончики моего, уже другого пальца.

***

Я искренне верил в то, что мне прийдётся прочувствовать потерю каждого клаптя своей шкуры и треск каждой косточки. Что это будет длится до того времени, пока я не умру от потери крови, болевого шока или, может, других, кошмарных сопутствующих реакций. Но, к счастью или сожалению, сразу после того как я лишился второго пальца, зубные резцы рассекли верхний слой кожи моего бедра. Это было ужасно хаотичным мясничеством. Значит ли это что он не будет нарезать меня по мелким кусочкам? Какое выражение на моем лице было ему нужно? Это было очень странной игрой, сосредоточенной на разрыве моих ожиданий. Я мог чувствовать как в воздухе повисает его злоба. Я никогда не чувствовал на себе столько ядовитой ненависти. Он хотел вывернуть меня наизнанку. Он это сделает, и он будет ликовать когда от меня останется лишь крайне гротескное подобие человека. Он сменил инструмент. Теперь я и правда был всего-то разделываемым скотом под подобием крупного мясницкого ножа. Рубящие удары градом осыпались на мое бедро, дробя мои кости. Я прогнулся и натянул фиксирующее меня ремни за собой так сильно, что едва не вывернул свою спину. Раннее расслабившаяся липкая рука сдавила мое горло сильнее, пытаясь насильно вернуть меня в ровное положение. Глубже и глубже, реже и реже, каждый треск отдавался болезненной пульсацией в затылке. Меня пожирали две пары голодных глаз, которым на самом деле даже не нужно было бы сделать что-то, чтобы я почувствовал себя плохо. Я чувствовал как моя бедренная кость крошится, раздается трещинами, а ткани мышц отслаиваются друг от друга. Последние мясные ткани лопнули, мою ногу с радиирующей злобой столкнули вниз и, она, разумеется, благополучно плюхнулась на пол. Я же все также заливался кровью. У меня не было ни малейшей возможности уйти в свои мысли, мой организм был слишком возбужден, он не думал, он сам пытался вырвать меня отсюда, не слушался меня, трясся и выламывался, хотя я сам уже едва хрипел. В ходе сложившейся болезненной ситуации, у моей оставшейся ноги как раз появилось пространство для бесполезных и едва-осуществимых колебаний. Будучи, на пике взрыва болезненной энергии, я просто не мог удержаться от этих самых колебаний. Они словно разгоняли мою боль и смещали отвратительный тактильный фокус на моей рубленой ране. Внезапно меня обхватили уже две руки. Три. Одна, знакомо гнилостная, обхватила мое лицо. Цепкая ткань странной перчатки упрямо липла к моей щеке, а вторая, которая меня не трогала, но зависла у меня над лицом, держала объектив, который продолжал фиксировать каждое подрагивание и нервное натяжение морщин на моем лице. Казалось, что для них в моей реакции и виде было больше смысла и интереса, чем во всем жестоком действе, которое они совершали. Две же другие проворные руки расстёгивали ремни, слабо удерживающие мою дрожащую конечность и с силой сдирали её с длинной металлической спицы, которая была основой столь надежного крепления. Это было мгновенным сигналом. Я тут же болезненно сжал её, согнув в колено, намереваясь по крайней мере ударить этому противному человеку. Но проворности для своего первого и, возможно, последнего злобного удара мне не хватило, поэтому в своеобразное наказание я в очередной раз был усиленно подхвачен и зажат. В этот раз чужие пальцы неприлично зажимали основание моего бедра, и упирались в него, прижимая мою ногу к животу. Я сильнее заерзал на месте, потянув за собой грубую простыню. Мои глаза тревожно и стыдливо забегали по углам, а веки непонимающе задергались. Человек с камерой противно расхохотался мне на ухо. Я с небывалым отвращением скривился. Но мне выпала довольно стандартная возможность, возможность снова ощутить на своей коже резь металлических зубчиков. Я почувствовал знакомую, пекучую боль, а ещё то, как кожа на моей промежности стремительно натягивается, прежде чем лопнуть и разойтись. Низ моего тела стремительно ослабевает и расслабляется, словно сейчас выплеснет все мои внутренности наружу. В то время как я напротив, напрягся и истошно завопил, в бессмысленной попытке что-то сказать, попросить. Задергал ногой, в попытке извернутся или оттолкнуть настойчивого мясника, но его хватка была слишком крепкой. Пожалуй, у него были буйные пациенты и ранее, потому я не был слишком особенным случаем, движения которого были бы непредсказуемыми. Только теперь, когда липкая рука захватила мой подбородок и указала мне направление, в которое я должен был смотреть, я заметил что длинный резной инструмент был измазан моей темнеющей кровью и свисающими кусками плоти и кожи, которые так неудачно зацепились за зубцы и не хотели от них отставать. Они были розоватыми, а местами даже синеватыми. Кожа казалась тонкой, разлазящей. Иногда, когда пила врезалась глубже, эти кусочки всё-таки срывались мне в резную дыру между ног, приклеиваясь с окровавленным стенкам и смешиваясь с ними как некая, естественная часть. Безумный мясник тоже был испачкан моей кровью и совершенно этого не стеснялся. Насколько же хорошую химчистку, он должно быть, может себе позволить. Я вопил, пытаясь убедить себя самого в том, что мне слишком больно и я больше не смогу. Мне хотелось ударится или потерять сознание, но я не мог, вместо того чтобы отключится, мой собственный мозг тоже злорадствовал, держа меня живым и чувствующим. Зубцы ритмично врезались мне глубже в плоть, а образовавшийся разрез дотягивался даже до моего ануса, который иногда неприятно задевали и расцарапывали зубцы пилы. Я был брутально кастрирован, пожалуй за те скользкие мысли которые отдавались у меня в голове. Это было овтратительнейшим неуважением к чужому восторженному и чистому опыту. Он стыдил меня за то, как я смотрю на его работу, мне не нужно было понимать его язык для того, чтобы понять это. От боли я опорожнился, стараясь не придавать этому вида и судорожно пытаясь извинится, подбирая случайные комбинации слов. Но сейчас всем, включая меня, на это было совершено без разницы, а может этого никто и не заметил вовсе. Два взгляда вмиг пересекались с моим, внимательно изучая мое лицо и не спуская с меня взору и на секунду. Никогда мне не было так больно и плохо как сейчас. Мне просто хотелось зажмурить глаза, но даже сквозь веки я мог видеть злорадствующие выражение, пирующие и приветсвующие мое болезненное унижение. Я корил себя и чувствовал себя виноватым, пытаясь понять что в действительности со мной не так. Мне правда стало очень жаль, очень-очень жаль, наверное, впервые в своей жизни, но в ответ на это я почувствовал лишь то, как хватка на моей ноге усилилась, а быстрые режущие скольжения пилы, сопровождающиеся хлюпаньем моей крови прекратились. Мои извинения приняты? Я захлопал глазами и больно заохал. Он манерно поднял ногу, медленно и сосредоточенно, словно собираясь раздавить меня. Он смотрел на меня так пристально и ожидательно. С неким вызовом и гордостью. Резким движением он ударил ногой в ручку инструмента, ударно продавив его глубже, загнав его дальше в мою рану. Резная пила с силой разорвала меня надвое до почти что середины моего живота. Кожа разошлась, обнажая жир и шкуру, а шкура разошлась, обнажая кольца моего покрытого пульсирующими венами кишечника, которые поблескивали на свету. Мои кишки смялись и с хлюпающим звуком вывалились, расплескав за собой кровь и слизь, пачкая окружение. Я закричал в последний раз прежде чем окончательно сорвать голос, хотя, честно гвооря больно издавать какие-либо звуки мне было и до этого. Я захрипел и заревел, раскрыв рот в безмолвном крике. Липкие пальцы держали меня за веко, заставляя меня смотреть на то, как мои органные, как нити, медленно вываливаются и сползают вниз, скользя по простыне и осыпаясь на залитый кровью пол. Он снова занёс ногу вверх и прежде чем я бы снова широко распахнул глаза от ужаса, он отступил назад и расхохотался, смахнув пот с лица. Его ассистент неуверенно засмеялся с ним, отпустив мою голову и подхватив меня под спину, указательно тыкая мне пальцем под глаз. Меня оставили в дураках. Я готов был разорваться от чувства безразличия и радости, обращённого к моей разрывающейся от обиды, боли и страха форме. Я дрожал и кривился от боли, злостно и обиженно хныкая. Наверное, для них это было бы самой смешной шуткой. Я зажмурился и тогда шутка обернулась повтором намеренного толчка. Теперь, он напористо уперся ботинком в свой инструмент и зашатал его. Он вдабливал мои вывалившиеся кишки мне глубже в тело, сжимая и раздавливая другие органы. Остриё разрезали мне мякоть кишечника и превращало мои органы в кашу из дерьма, гноя, крови и моих, все ещё живых и дрожащих органов. Ещё несколько ран распоролись и разошлось и из них все также вылезли кольца моих липких кишок, часть которых уже была сама по себе расцарапанной и потерявшей свою мягкую трубную форму. Я почти ничего не понимал и дрожал, пустым взглядом смотря на сменяющееся передо мной кадры. Наверное, последнейшим что я увидел стало его выражение. Во время этого действа оно было столь довольным, что кажется вот-вот бы растянулось и треснуло от наплыва восторга и самодовольства. Он не испытывает никакого сожаления или сомнения. Он - настоящий профессионал. Резким движением я закрываю свой ноутбук. Кривлюсь и вгрызаюсь в собственный столик. Меня окатили неприятные фантомные боли. Они отдавались мне пульсацией в животе и половом члене. Я бы соврал, если бы сказал что мне не было больно только лишь смотреть на все, что я только что увидел. Мой заведомо воспалённый мозг натягивал мою шкуру на безобразное тело, мученика, из которого вываливались органы. Только лишь подумав об этом, я отцепился от столика и сполз на пол, закрыв голову руками, но тут же схватившись за свой живот. Я мог чувствовать нервную и возбужденную пульсацию своего собственного кишечника. Это было овтратительнейшим образом, все ещё, невероятно приятно. Я поднялся и попытавшись отдышаться поймал себя на мысли о том, что мой рот заполнила вязкая слюна. Я сглотнул, стыдясь реакции своего же организма. Я вновь открыл ноутбук и быстро закрыл мелькающую перед глазами вкладку. Я чувствовал как горю изнутри. Я стыдливо отводил взгляд от экрана, когда пытался вернутся на свой знакомый рабочий стол. Почему-то один лишь взгляд на образ людей с видео и их поступков вызывал у меня бурное чувство стыда. Конечно, моя новая папка была переполнена видео-материалами приблизительно такого же содержания, поэтому даже отдаленные их формы и файловые названия заставляли меня щурится и отводить взгляд. Я снова сглотнул. Мое собственное слюноотделение стало для меня крайне нежелательным раздражителем. Это было уже вторым видео который я успел оценит за этот вечер, но мой организм начал сходить с ума только сейчас. Пожалуй, потому что это было куда более неожиданно жестоким. Я захотел пойти и проспаться, чтобы отдохнуть и продолжить изучение этого странного сборника завтра, на свежую голову. Но я был слишком эмоционально возбужден для того, чтобы заставить себя улечься. Я улегся на диванчик и закрутился на нем как юла, радостно пища. Моим эмоциям и чистому восхищению не было предела. Завтра меня ждёт хороший день.