Зимнее солнце

      Непривычный новый холод медленно забирается под капюшон и широкие рукава плаща. Липнет к коже, оседает внутри с каждым глотком зимнего воздуха. Совсем не так, как пустынной ночью на давно покинутой родине. На Симурии ночь называли временем мертвецов, когда раскаленные за день камни и песок мгновенно теряли свое тепло, и воздух вдруг становился пустым, сухим и мертвым — как только заходило солнце. В годы болезней дети частенько замерзали насмерть. Печальные вести приносили и торговые караваны — молодые новички с еще неокрепшим здоровьем не переносили долгую дорогу с постоянным чередованием дневного жара и морозного дыхания ночной пустыни. Незащищенные с непривычки руки, щеки и губы беспощадно покрывались трещинами. И во время ночных переходов Кросс каждый раз ревностно следил за тем, чтобы Мару не забывал закрыть лицо платком. Как будто бы из них двоих старшим был Кросс.       Зима на Земле не шла ни в какое сравнение с холодной половиной годового цикла на Симурии. Мягкие влажные звездочки оседали на плечах и голове, прозрачные, хрупкие, исчезающие при первом прикосновении неприкрытой ладони. Небо было подернуто белым, как молоко, полотном. И жилища и деревья тоже постепенно оказывались накрыты белыми шапками. Сотканными из миллионов маленьких невесомых звезд.       Это был постыдный для воина самообман. Может, и сердце так трепетало исключительно от холодов, но хотелось смотреть на первые снегопады восторженно и по-детски влюбленно. Так же, как когда они с Мару впервые увидели море.       Кросс ловит себя на том, что, наверное, совершенно по-идиотски зависает посреди двора, позволяя снежинкам колоть щеки и шею.       Раньше они с Мару никогда не видели снега.       Из хоть сколько-нибудь подходящей для киотской зимы одежды в свое странствие с собой они взяли только ритуальные плащи. Брат и сестра встречают их возле колледжа, и Оккоцу Юка тут же сообщает им о том, что в таких жутких одеяниях они оба выглядят, скорее, как маньяки-оккультисты из старого ужастика, чем добропорядочные соседи.       Кроссу хочется спросить, кто такие маньяки-оккультисты и что, собственно, такое старые ужастики, но старший брат как и всегда перехватывает инициативу первым.        — Ну, а вы сами почему так одеты? Сама же говорила про то, что студентов узнают по этим вашим пуговицам на форме.       Юка заливисто смеется.        — Сейчас же каникулы, балда. Какой смысл шастать в школьной форме?       Из-под черного пальто у Юки выглядывает длинный подол юбки, и это чем-то наводит Кросса на мысль о женщинах собственного племени: закрытых и недосягаемых. Вот только, правда, любая девушка-румелка сочла бы поведение Оккоцу Юки дерзким и бесстыдным. Кросс не успевает и слова сказать, когда его пальцы вдруг оказываются в ее ладонях. Слишком маленьких, чтобы в них уместились руки Кросса, но теплых, отогретых за стенами колледжа.        — Холодные совсем. Вам бы не помешало раздобыть две пары перчаток. Тут вам не пустыня, лучше утеплиться.        — Ночью в пустыне можно замерзнуть насмерть, — невпопад говорит Кросс, пытаясь сложить в своей голове, насколько дипломатическому послу Симурии вообще прилично держать за руку земную девушку. И считается ли? Так-то это его за руку держат.        — А в Киото всегда так? Снег и холодно зимой? — спрашивает Мару. Складывает ладони лодочкой и восхищенно ловит новую порцию снежинок. Оккоцу Цуруги раздраженно сбивает снег с черной челки и небрежно засовывает руки в карманы кожаной куртки.        — На севере куда холоднее, — говорит он. — На Хоккайдо там. Иногда даже поезда из-за метелей задерживают. И снег валит так, что шагаешь по колено в сугробе.        — Или в Сендае, — вторит ему сестра. — Не так кошмарно, как на Хоккайдо, конечно. Но снега много наметает. Дедушка там родился. Когда мы с Цуруги были еще в началке, он часто нас отвозил туда на каникулы.        — Ого, — только и может выдохнуть Мару. — Ваша страна больше, чем кажется.        — А то! А это ведь еще и другие страны есть. Где холоднее в тыщу раз.       Они называют это «дипломатической миссией по установлению дружественных отношений». Так значится в отчетах, которые Кросс каждый раз методично записывает в бортовой журнал. Представители Земли в лице брата и сестры Оккоцу всего-то проводят симурианским юношам сессии краткого культурного просвещения. Во имя доброго соседства и предотвращения возможных конфликтов, завязанных на неправильной интерпретации обычаев друг друга.       Чужая культура каждый раз ослепляет ярко-алым всплеском. Красный — это цвет Киото. Цвет человеческих религиозных святилищ, в которых Кросс чувствовал себя непрошенным наблюдателем, посмевшим ступить на чужую священную землю, цвет сладких плодов в карамели, которые продавали в уличных ларьках во время праздничных гуляний. Цвет девичьих нарядов в день, когда Земля завершает полный оборот вокруг своей звезды.       Кроссу хочется верить, что этот красный — совсем не тот красный цвет, который похож на кровь и цвет первых отметин, появляющихся на лице незадолго до достижения возраста инициации юношей. Другой красный. Цвет зимнего шарфа Оккоцу Юки.       Мару яро протестует, когда они заворачивают в уже знакомую им кофейню. Юка ободряюще хлопает его по плечу.        — Не дрейфь, я возьму тебе какао.       И пока Мару растерянно хлопает глазами, а Юка уже о чем-то оживленно говорит с девушкой за прилавком, Цуруги перегибается через их столик (слишком уж маленький для его широкоплечей фигуры) и сообщает — ужасающе честно для своего каменного выражения лица:        — Она стрясет с тебя деньги за это позже. Так что не обольщайся.        — Вообще-то я все слышу! Не забывай, что у меня слух как у волка, братец.        — «Слух как у волка»? Кто вообще так говорит? — фыркает Цуруги.        — Я так говорю. Это идиома, дурила.        — Ты придумала ее только что.       Мару тут же оживляется и пытается записать новое выражение на краешке салфетки. Кросс старается сохранять невозмутимый вид и чуть отпивает от своего кофе. Наученный опытом, он отлично помнит, что лучше не заказывать горький и черный «американо», чем-то похожий по вкусу на лечебную похлебку, которой племенной целитель усердно пичкал их с братом в детстве. Юка с видом знатока объясняет, что в кофе можно добавлять и приторные сахарные сиропы, и воздушную шапочку взбитых сливок.        — На первом курсе я даже подрабатывала бариста, — с гордостью говорит она, заводя за ухо прямую прядку волос. Кросс почему-то думает, что он ослышался.        — Наследникам богатых кланов тоже необходимо зарабатывать на жизнь? — осторожно спрашивает он. Так, чтобы это прозвучало не как завистливая обида мальчика, выросшего в трущобах. Но как бережный интерес ко всему, что только наполняет жизнь юной человеческой принцессы.        — Ну, нам платят стипендию в колледже. Но она имеет свойство быстро заканчиваться. А карманных денег от матушки после шестнадцатилетия уже не дождешься. К тому же, научиться делать что-то своими руками это всегда круто.       Цуруги тихо усмехается.        — Ваше счастье, что вы не пробовали ее кофе.        — Эй, ну вообще-то получше чем то, что получается, когда ты мучаешь кофемашину дома.       Юка утаскивает из «детского уголка» несколько листов бумаги и цветные карандаши и бойко расчерчивает лист. Символы, выползающие из-под уверенного карандаша Юки, Кросс, кажется, теперь видит повсюду: на живых рекламных щитах, на телеэкранах, даже на прилавке этой кофейни. Курисумасу. Рождество. Праздник чужой страны, который почему-то японские шаманы признают как свой собственный. Несмотря на различия в вероисповедании.        — Не важно, чей это праздник, — говорит Юка. — Главное, чтобы всем было весело.       Она аккуратно вырисовывает веточку неизвестного растения, которое тоже, кажется, встречается Кроссу везде и всюду. Острые листья, яркие красные ягоды. Цвет Рождества — тоже красный. Юка обводит рисунок карандашом.        — Это остролист. Раньше считалось, что он отгоняет злых духов и все такое. А сейчас это символ Рождества.       Она дорисовывает кругляшки ягод еще одной веточке — на этот раз с мягко закругленными длинными листочками.        — А вот это омела. Вам, парни, следует быть осторожными, если кто-то из вас случайно под ней окажется.       Юка поднимает глаза от рисунка и отчего-то подмигивает Кроссу.        — Есть такая традиция. Если парень и девушка оказываются под омелой, то они должны поцеловаться.       Кросс знает наверняка, что в этот самый момент его щеки окрашиваются румянцем, который уж точно не красит воина Симурии. Целоваться с кем-то у всех на глазах кажется величайшей дерзостью. Какая бы симурианка позволила себе такое? Но преступный интерес тянет одеяло на себя. Расспросить Юку обо всем этом очень хочется (хоть и явно не в присутствии Мару). Какие они все-таки — девушки с Земли? И все ли они такие как Оккоцу Юка, шаманка и воин, которая когда-то на объявление войны ответила ему самой яркой улыбкой.       На обратном пути каблуки Юки почему-то вдруг начинают скользить по замершему тротуару, и она уцепляется за длинный рукав Кросса как утопающая за соломинку. «Тоже идиома», — думает Кросс и с осторожностью позволяет ей переложить ладонь на свое предплечье.        — Мы догоним! — кричит Юка в спины их старшим братьям. И, едва не поскальзываясь на дороге, выдыхает вместе с облачком теплого дыхания:        — Вот ведь. Глупые каблуки.       Оккоцу Юка вовсе не похожа на румелок, наряжающихся лишь по особым случаям: вроде редких дней плодородия или собственного замужества. Ритуала, а не праздника. Кольца серег в ее ушах весело блестят на зимнем солнце. Совсем не как священные обереги, охраняющие хозяйку.       Кросс решается заговорить, зная, что его, возможно, поднимут на смех, и тогда он точно будет таким себе дипломатом. Цепкие пальцы Юки бесстрашно держат его руку.        — Выходит… Выходит, что по вашей традиции любой мужчина вправе поцеловать любую женщину под этими белыми ягодами?       Щеки Юки розовеют. Явно от морозного ветра, а не от смущения. Земная принцесса хитро прищуривается.        — Ага, в тихом омуте! Так и знала, что тебе будет интересно.       Кросс только глубже прячется в капюшон — настолько, насколько это возможно.        — Вообще-то это традиция не наша. Но кучу лет назад именно так все и было. Можно поцеловать любую девушку и она не имеет права отказать. Дурацкая традиция, если уж по-честному. Я бы поколотила любого, кто полез бы ко мне целоваться без моего согласия. Но таковы уж порой мужчины.        — Не думаю, что в моем племени хоть кто-то из мужчин осмелился бы на такое. Любая связь с женщиной до брака была бы кощунством.       Юка протягивает вперед свободную руку и ловит крошечный кристаллик снежинки на кончик пальца.       — Какие они — ваши женщины? Сколько бы ни смотрела на них, а они совсем как снежинки. Кажется, что исчезнут, едва их окликнешь.       В голове Кросс долго подбирает слова, прежде чем найти то самое, подходящее.        — Они как сердце племени. Без них не было бы нас с братом. И никого другого.       Юка долго и внимательно рассматривает пойманную снежную звездочку, будто бы стараясь запечатлеть этот узор в памяти навсегда. Каждая снежинка, по словам Юки, такая одна на целый мир. Есть только несколько мгновений на то, чтобы увидеть и запомнить, пока крошечная звезда не превратится в каплю.        — Красивые они, — произносит она. Сравнение со снежинками внезапно кажется очень верным и подходящим. Хоть и только этой зимой каждая из румелок тоже впервые узнала о том, что такое снег.       Оккоцу Юка, конечно, другая. Не сравнимая с хрупкой снежинкой. Больше похожая на яркое солнце, бьющееся сквозь снежную пелену.        — Вообще-то знаешь, Кросс… Думаю, если под омелой попросить сначала разрешения, то это многое меняет.        — Меняет, насколько сильно ты будешь бить?        — Ну… Тебя не буду.       И Кросс вновь думает о том, что он, ну, конечно же, ослышался опять, мысленно воздавая молитвы священным кариянам, чтобы мягкие веточки с белыми ягодами вопреки всем законам логики не очутились вдруг у них над головами.       Даже самые успешные дипломатические миссии точно уж не должны заканчиваться вот так — с такими предложениями. У Кросса за плечами всего-то девятнадцать оборотов планеты вокруг звезды, клинок, доставшийся по наследству, и бесконечное странствие в поисках дома. Совсем не то, что можно предложить Оккоцу Юке взамен на ее дружбу, ее доверие и задорную синеву ее глаз.        — Если захочешь, конечно, — тихо говорит Юка, и глаза ее как будто бы на секунду становятся кроткими и нежными. Разумеется, пока прежняя знакомая Юка не возвращается на свое место. Вместе с вполне себе ожидаемым:        — И если воины Симурии умеют целоваться.       Белых ягод, по правде говоря, нигде не наблюдается. Кросс перехватывает ее руку. Сама Юка перчаток не носит даже в эти первые морозные дни, когда с непривычки мороз кажется особенно крепким. Воины Симурии умеют быть верными и бесстрашными.       С этим чуждым для себя обжигающим юношеским бесстрашием Кросс прижимает кончики ее пальцев к губам. Коротким касанием передавая земной воительнице всю нежность, какая только есть у симурианского мечника.       Юка замирает.        — Ох, — выдыхает она, — Вау. Ты действительно джентльмен.       Юка наклоняется перед ним в шутливом реверансе. Он по привычке склоняет голову.        — Тогда, если позволишь, Оккоцу Юка, я попытаю удачу под омелой.