supervoid

             Краска с облупившейся двери осыпалась на плечо Уилла мелкой трухой, пока он всем телом вдавливался в неё, дёргая ручку изо всех сил. Как Майк открывает эту дверь так легко — загадка. Наконец замок сдался с глухим треском, и Уилл ввалился внутрь. Куртка сползла с плеч, ключи звякнули о столешницу, кроссовки остались у порога.      В гостиной стоял полумрак: не горело ни одной лампы, жалюзи были плотно сомкнуты, и зимнее солнце даже не пыталось пробиться сквозь щели. Всё казалось выцветшим. Дверь в комнату Майка, прямо напротив, была приоткрыта. На потрёпанном диване, который они когда-то подобрали с улицы при переезде, всё так же небрежно свисал плед Уилла, нетронутый с тех пор, как Майк в последний раз брал его, чтобы подремать.      Майка нет.      В своей спальне Уилл уже тянулся положить свежие книги из библиотеки на тумбочку, как пальцы вдруг резко разжались, и стопка едва не выпала.      Руки. С руками что-то не так.      Они были покрыты грязью. Землёй. Кровью. Так много крови: липкой, тёмной, въевшейся в кожу так глубоко, что она казалась частью ладоней. Сердце ухнуло вниз, и он принялся яростно тереть кожу.       Ничего не сходило.       Уилл рывком бросился к жалюзи, дёрнул за шнур, и комнату залил дневной свет.      Руки дрожали, но были чистыми. Крови нет. Только стёртые костяшки и исцарапанная ногтями кожа. Уилл сделал глубокий вдох, считая числа про себя, и задержал дыхание перед выдохом.      Годы прошли с тех пор, как всё началось и закончилось, но это чувство всё равно возвращалось: образы собственной кожи, покрытой грязью и кровью. Сердце колотилось так же быстро, как в ту ночь, когда он сломал Генри ногу. Так же быстро, как тогда, когда надвинулась Бездна, готовая разрушить Изнанку. Ещё быстрее, чем в тот последний миг, когда он успел остановить Генри, не дав ему дотянуться до Оди внутри Истязателя Разума.      Это чувство всегда неизбежно висело над ним, пачкая руки. Он видел следы, которые казались такими реальными, что он был почти убеждён — они были его частью больше, чем его собственное тело; следы, вокруг которых кожа обросла сама себя. Так же, как тишина обросла его горло, словно болезнь. Болезнь, которую подхватил Майк тоже.      Сколько бы Уилл ни мыл руки, следы всё равно оставались, будто ржавчина проступала изнутри, хоть он и знал — знал точно — это его собственный разум играет с ним. Его анатомия нарушена, а разум никогда не был в порядке — ни в 1983, ни тем более после.       Он ощутил на себе последние мгновения жизни Генри. Увидел мелькнувшую мать сквозь его взгляд и себя, стоящего позади неё, прежде чем топор опустился. А затем Уилл запечатал дверь в Коллективный Разум. Навсегда. Заблокировал её всеми силами, что у него оставались, прежде чем доступ к ним исчез окончательно.      Уилл пытался быть нормальным. Оканчивал школу, словно статист в чужой пьесе, произносящий заученные реплики и водящий карандашом по бутафорской тетради. Постепенно возвращался к партии, так, чтобы один или более человек не плакали. Находил те крохи сна в хижине; через стену, почти шестым чувством, до него доносились беззвучные рыдания Хоппера в объятиях матери. Те двери тоже были закрыты.      Затем пришли письма о зачислении в университет. Приняли в три места сразу, но так как Джонатан был в Нью-Йорке, Уилл даже не раздумывал.      В ночь выпускного, когда закончилась последняя кампания партии, он посмотрел Майку в лицо и увидел, как сильно он хотел, чтобы история про Мага оказалась правдой. Но Уилл знал Майка дольше всех остальных. Его лучший друг понимал: Оди он больше никогда не увидит, даже если в какой-то далёкой реальности эта история была бы настоящей.      Если.      Они сказали, что верят.      Он никогда не спросит Лукаса, Макс или Дастина, врали ли они.       Но есть Майк — настолько отчаянно желающий двигаться дальше, что, вероятно, уже неважно, врали они или нет.      Когда Уилл уезжал из Хоукинса, он не спрашивал разрешения. То, что Майк был в отчаянии, Уилл понял по тому, как он последовал за ним без вопросов — словно защёлкнул наручник на его запястье и пристегнул второй конец к своему. Куда шёл Уилл, туда же спотыкался Майк. Потерянный.      Потерянный без неё.       Они не говорили об этом. Уилл не мог. Но в этой густой, как туман, тишине, казалось, что Майк только этого и хочет.      Они никогда не были более далеки друг от друга, чем сейчас, несмотря на то, что живут в одной квартире, где в договоре аренды стоят оба их имени.      Уилл не мог позволить себе полностью раствориться в горе, поэтому запирал его изнутри. Майк же сочился горем так явно, что Уиллу даже не нужно было гадать, какие именно слова застревают у него в горле. Когда Майк всё-таки говорит, это происходит будто сквозь кляп: зубы оскалены, как перед дракой, голос вырывается с хрипом.      Раньше, до переезда в Нью-Йорк, так не было. Но месяцы шли, и Майк раз за разом срывался с длинной лестницы, по которой карабкался с той самой ночи, когда всё закончилось. Теперь же он сидит в самом её низу, в ожидании.      Их квартира была полна призраков.       Уилл не знал, что всё так будет. Но всё, что случилось в прошлом, живёт в каждом мгновении настоящего. Груз всего этого так велик, что даже в те секунды, когда он отвлекался и почти забывал, в голове истерично звенел колокол. Облегчения не наступало. Бесконечные ночи напролёт с включёнными лампами, чтобы хоть как-то отогнать ледяной лунный свет.      Поэтому Уилл держит себя занятым. Делает то, что положено делать.       Ходит на учёбу. Старается не думать об украденном детстве и шагать навстречу будущему — ну или что там пишут в дурацких книжках по самопомощи, которые он меняет каждую неделю. Встречается с Джонатаном раз в неделю или около того. Сдаёт курсовые в ночь перед дедлайном. Сидит в классе на нужных местах, чтобы выглядеть усердным студентом. Улыбается одногруппникам ровно так, чтобы сойти за совершенно нормального — абсолютно не травмированного — парня из маленького городка в Индиане. Парня, который не пережил годы сверхъестественных пыток, способных взорвать мозг любому фанату сай-фая или теоретику заговоров.      Всё это отвлечение. Люди, которых он любит, — тоже. Они стараются заставить его чувствовать себя любимым, и он знает, что любим, но проблема в том, что Уилл почти ничего не чувствует. Ничто больше не кажется реальным.      Когда сердцебиение наконец успокаивается, Уилл закрывает жалюзи и, не снимая верхней одежды, забирается в постель, пытаясь согреться.      Ещё один момент: Уилл думает, что никогда больше не согреется — по крайней мере, полностью, особенно в холодные месяцы. Всегда будет нужно что-то ещё: дополнительная куртка, перчатки, три пары носков, два одеяла ночью.      Его пальцы почти всегда синие. Он не берёт в руки кисть, потому что не может вынести её вида; вынести воспоминаний той части себя, которую всё никак не получается запихнуть в самый пыльный угол сознания. На занятиях по искусству он ограничивается карандашами и пастелью: ими можно рывками водить по бумаге, не заботясь о результате и не замечая своих холодных рук.      В общем, Уилл устал.      Он помнит слишком многое, сдирает корочки с ободранных ладоней, и они с Майком плывут по течению тихой жизни в их скрипучей нью-йоркской квартире, затаив дыхание в ожидании новой беды.       У Уилла нет сил думать о своих чувствах к Майку. Те мысли, которые когда-то не давали ему спать по ночам, больше не мучают — их заволокло мороком утраты. Вина, которая раньше сжирала его изнутри — вина за то, что он полюбил парня, — давно ушла.      Майк теперь — лишь пустая физическая оболочка перед ним. Слишком красивый, чтобы смотреть. Слишком опасный, чтобы приблизиться. Слишком болезненный, чтобы о нём думать.      Поэтому Уилл продолжает пытаться выживать каждый день: заставляет себя встать с постели; проверяет коридор на присутствие Майка, прежде чем проскользнуть в общую ванную, чтобы почистить зубы; ест один раз в день — два, если повезёт вспомнить; и пытается спать ночью.      Так было до тех пор, пока Майк всё не разрушил.

—

     Уилл, дёрганый от четвёртой чашки чёрного кофе — обжигающего язык и не согревающего его холодные кости ни на йоту — вздрагивает, когда монотонный голос Майка царапает его из дверного проёма спальни.      — Что насчёт зимних каникул?      Даже не поздоровался.      Уилл поворачивается на стуле, постукивая карандашом по листу заметок для последнего зачёта — какой-то двадцатистраничной работе, которую он кое-как связал из идеи, придуманной ещё в начале семестра. Ведь теперь Уилл делает всё только так: тщательно планирует каждый шаг своей жизни без эмоций и вдохновения, потому что не может позволить себе споткнуться и упасть. Иначе никогда больше не встанет.      Пепельная кожа Майка сливается с серым. Волосы безжизненно висят, покрытые несколькими днями сального жира. Губы искусанные, потрескавшиеся.      — Ты имеешь в виду остаться здесь или поехать домой?      Дом — это Хоукинс. Мама приедет из Монтока на один день, потому что они с Хоппером ещё обживаются после переезда. Уилл мог бы поехать туда, но партия планировала встретиться в Хоукинсе на праздники, пока Лукас и Макс не отказались пару недель назад. Дастин, впрочем, приедет.      — Да. Мой последний зачёт завтра утром.      Уилл знает. Майк трижды говорил об этом экзамене и каждый раз отказывался от предложения Уилла позаниматься вместе.      — Хочешь поехать?      Майк пожимает плечами.      — Вроде как придётся. Время с семьёй. А ты?      Он мог бы поехать. Это то, что делают парни его возраста, когда уезжают в университет: возвращаются домой на праздники, видятся с друзьями, чувствуют себя снова детьми. Наверное, стоило бы поехать. Последние недели он избегает звонков, хотя в начале семестра справлялся с этим на ура. Теперь же он до сих пор не мог ответить на последнее письмо Макс.     Но если он останется, а Майк уедет, Уилл сможет побыть наедине с собой. Немного облегчения. Без угрозы спать в подвале Уилеров.      — Не очень. Но тебе стоит поехать. Я уже поговорил с Джонатаном об этом. Всё… ну, ты знаешь.      Майк смотрит на него долгим, прицельным взглядом. Радужка и зрачки сливаются в единое чёрное пятно.      Это странное молчание тоже стало частью них теперь. Оба затихают, когда скорбь ревёт, как гром.      Майк уезжает. Не спрашивает, уверен ли Уилл, действительно ли он хочет провести Рождество в одиночестве. Ничего. Насколько Уилл видит его из своей спальни, Майк пакует примерно три рубашки и несколько пар белья на те недели, что его не будет. Уилл не может заставить себя сказать хоть что-то, когда тот выходит за дверь. Потому что если скажет — боится, что извинится.      Извинится за всё.      Извинится за то, что Майк здесь с ним, а не с Оди.      Майк уходит, и Уилл берёт лишний плед с дивана. Его едва хватает, чтобы согреться. Две недели для себя — так оно должно быть.      Две недели без занятий. Спать сутками. Не думать о Майке и обо всём, что произошло. Больше изучить город. Может, даже забрести в какой-нибудь бар. Он думает о том, чтобы купить рождественские гирлянды и развесить их по квартире, но от одной только мысли в горле горчит и щипает. Один на один с гирляндами он будет думать только о матери, зовущей его.      Нет уж, спасибо.      На пятую ночь одиночества, за несколько дней до Рождества, Уилл сворачивается на узкой кровати под таким количеством слоёв, что ноги должны были бы уже согреться, но нет. Уилл всё ещё дрожит, пока ветер за окном бьётся разъярённым зверем. Он завывает что-то одинокое. Или это просто сам Уилл проецирует.             Он старается держаться подальше от мыслей, которые могли бы дотянуться до тщательно запертых воспоминаний. Сон крадётся по краю сознания, но так и не решается взять своё.     Внезапно из прихожей раздаётся грохот, будто целая армия пытается выломать дверь.       Адреналин ударяет мгновенно. В висках стучит. Уилл вскакивает с кровати, ноги поджаты, тело готово бежать. Дверь трясётся на единственной расшатанной петле — кто-то снаружи колотит по ней изо всех сил.       Уилл пытается заставить свои лёгкие снова работать.      Ещё удары.      — Уилл, давай уже, чёрт возьми!      Это голос Майка. Уилл выпрямляется.    — Сейчас… — хрипит он, не уверенный, что Майк услышит, пока тот не прекращает стучать.       Дополнительный засов — поэтому он не может войти.      Ноги ватные. Каждый шаг выходит шатким. Пульс всё ещё пытается успокоиться.      Металлический засов на двери тёплый. Ручка поддаётся легче, но открыть не успевает — дверь распахивается с треском, и Уилл отшатывается. Майк вваливается внутрь, захлопывая её за собой. Он промокший насквозь: снег тает на волосах и куртке, капли стекают на пол. Лицо в темноте почти не разобрать.      — Ты что, приехал обратно в такую бурю?      Ответа нет. Майк проходит мимо, задевая плечом. Это первое прикосновение за все месяцы, и оно жжёт.      — Чувак, — пробует Уилл снова. — Это же двенадцать часов за рулём. Что случилось?      Майк стоит, покачиваясь на месте, будто ветер ворвался следом и всё ещё пытается его утащить. Трёт лоб ладонью. Если бы между кухней и гостиной было хоть немного пространства, он бы уже мерил его шагами.       Что-то сильно не так.       Тревога поднимается от пяток к груди и оседает в ней, словно чёрная дыра.      — Майк, можешь, пожалуйста, ответить—      Лицо Майка искажается в гримасе.      — Я не смог. Это то, что ты хотел услышать?      — Что?      — Я, блять, не смог. Не смог быть там. Не могу.      Он делает шаг назад, потом вперёд. Ботинки скрипят по полу, оставляя мокрые следы. Он что, пьяный?      — Это… нормально. Тебе не обязательно там быть.      — Нет, это не нормально. Это то, чего ты хотел, да? Чтобы я поехал один, когда партия уже развалилась, — он обрывает себя, пальцы впиваются в мокрые волосы. — Все идут дальше, а я просто, блять, застрял.      Впервые за месяцы что-то другое пробивается сквозь холодную пустоту внутри Уилла.      — Что ты вообще несёшь?       Майк резко вскидывает руку в его сторону.      — Ты заставил меня поехать одному.      — Нет, я не заставлял. Ты спросил, хочу ли я поехать, и я сказал—      Уилл замолкает.      Ох. Он сказал «нет». Ладно. Теперь он понимает, как это выглядело. Тогда это не казалось таким уж важным.      Тяжёлое дыхание Майка пугает. Он явно разваливается на части, и Уилл ещё не разобрался в масштабах, но знает: это связано именно с тем, что он всё это время пытался забыть. Избегать. Даже Майка, который всегда маячит на горизонте. Но если сосредоточиться на нём — значит впустить в себя ещё больше вины.      Уилл упустил, что Майк протягивал руку по такому простому поводу — поехать вместе повидать друзей, потому что был занят собственным выживанием. Вот чем Уилл занимается в Нью-Йорке. Он не живёт. И Майк тоже. Майк, который всегда был сердцем партии, который последовал за Уиллом сюда, потому что… Почему?      Уилл никогда не спрашивал. Не позволял себе думать дальше того, что это попросту логично из-за всей их долгой истории. Может, он выбрал именно его из всех, чтобы быть рядом, когда нужна поддержка, а Уилл, в своей безнадёжной механической попытке уплыть от всего подальше, просто позволил Майку барахтаться одному.       Он правда не заметил? Или Майк так тщательно скрывал?      — Прости, — говорит Уилл, нарушая тишину. Нужно быть взрослым, да? Потому что Майк страдает, и отчасти это вина Уилла, даже если он не хотел. — Я неправильно понял. Я бы поехал с тобой, если бы знал.      — Не ври, — голос Майка режет, как скальпель.      Уилл никогда не слышал от него такого тона. Не с ним.      — Я не вру.      Майк замирает посреди своего беспокойного движения — стоит неподвижно. От этого вида Уиллу становится не по себе.      — Врёшь. Это всё, что мы теперь делаем. Ты и я.      Уилл не понимает. Не хочет понимать.      — Майк… — его имя из уст Уилла звучит так надломленно. Живее, чем всё, что он произносил за последние месяцы.      — Я просил тебя поехать со мной и ты не поехал. Я был там, а тебя не было. И я поехал за тобой, потому что… потому что думал, что нужен тебе. Но нет. Ты в порядке. Ты всегда, блять, в порядке со своей глупой рутиной и глупыми звонками партии. Всегда в полном порядке.      Уилл бледнеет. Майк делает шаг к нему, и воздух между ними трещит, будто наэлектризованный.      — Но я знаю. Ты просто пытаешься обмануть себя, да? Потому что я тоже это делаю, — ещё один шаг. — И я просил тебя поехать со мной.      — Ты не просил.      — Просил.      — Это нечестно. Ты никогда не спрашивал прямо. Я не умею читать мысли.      — Ничто не честно, — эхом отзывается между ними. — Её больше нет. А ты здесь, но тебя тоже нет.      Уилл отшатывается, спина упирается в входную дверь.      — Не говори так.      — Так и есть, — Майк кривится в усмешке. — Мы победили, ты стоишь прямо передо мной, но тебя нет.      Уилл встаёт в защиту — задирает губу, и отвечает с тем же накалом, с каким Майк.      — Какой же ты лицемер.      Майк делает ещё шаг. Ещё ближе — и придётся вытянуть руку, чтобы не подпустить.      — Может быть. Но я не лжец.      — А я значит да? В чём я соврал?      Глаза Майка моментально вспыхивают торжеством, будто он уже выиграл весь спор, который крутился в его голове всю дорогу обратно из Индианы. Видимо, это мучило его давно, потому что не может же всё сводиться к зимним каникулам и плохо выраженной просьбе поехать с ним в Хоукинс.      — То, что ты сказал в Squawk перед финальной битвой.      Атмосфера между ними становится кладбищем.     Уилл ненавидит вспоминать об этом — о том, как отчаянно он хотел доказать Генри, что способен победить кошмары о будущем, прежде чем они сбудутся. Как сумел рассказать обо всём этом, зная, что некоторые в той комнате никогда больше не посмотрят на него прежними глазами, но хотя бы Генри больше не сможет использовать его секрет против него — не после того, как он сам его выложил. Это было унизительно, в основном, и лишь немного освобождало.       Уилл не жалеет. Но жалеет.      — И что об этом? — голос Уилла мёртвый.      — Я понял. Тот парень, о котором ты говорил — это я, да?      Если Уилл сейчас пошевелится — развалится на части.       Но он достаточно храбрый для этого. Майк уже знает о нём. Это не способно нанести новые раны.      — Так подразумевалось.      — Давай без этого хождения вокруг да около. Парень, к которому ты испытывал симпатию — я. Ты смотрел мне прямо в лицо, когда говорил об этом.      Он храбрый. Он храбрый.      — Да.      — Так я и подумал. В моменте я растерялся, типа, за десять секунд в голове прокрутил всё наше общение, и многое начало складываться. Но не это главное.      — Может тогда перейдёшь к главному? — Уилл предпочёл бы умереть, лишь бы не думать о том, как дрожит его голос. — Я думал, мы в порядке. Я отпустил. Ты сказал, что мы можем быть лучшими друзьями. И всё.      — Да. И всё. После… после всего сегодня я сидел там, — Майк резко втягивает воздух. — Думал о фургоне. О картине.      Уилл сжимает пальцы в кулаки до режущей боли — надеется, что кожа лопнет и хоть как-то отвлечёт от тошнотворных спазмов паники в груди.      Картина. Та самая, которая сейчас висит в комнате Майка.      — И что с ней?      — Это же всё ты, да? Не она. Твои слова были обо мне. Теперь я понял. Только что, кстати. Круто. Понимаю, почему ты соврал.      — Я не врал. Это было настоящее—      — Чушь собачья!      На лице Майка такая агония, что Уилл не знает, что происходит, не знает, что делать и как остановить всё это, пока не стало хуже.      — Ты понятия не имеешь, что эта картина для меня значит. То, что ты тогда сказал… — он сбивается, сжимает челюсть. — Я думал об этом каждый день с того момента, как ты её отдал. Каждый. День. А теперь ты говоришь, что это, по сути, не значило ничего. Что то, что ты чувствовал — ничего не значит. Что всё это было только про тебя. И я, получается, для тебя что? Образ? Находился на пьедестале из-за симпатии? — он выдыхает рвано, будто не успевает за собственными словами. — И всё это… про то, что я сердце, что благодаря мне Оди— Ты не чувствовал себя ошибкой, что я давал тебе смелость… Это всё неправда.      В голове Уилла пусто.      — Да? — непреложно давит Майк.      — Это не… — Уилл издаёт резкий, нервный смешок. — Ты упустил весь смысл! Я же сказал тебе, что это про меня. Это было о том, что мне больше не нужно ненавидеть себя за то, что я чувствую. Это вообще не связано с картиной.      — Нет, связано. Ты сказал, что я нужен тебе, но если я для тебя был просто симпатией, значит, я тебе больше не нужен, и это, блять, хреново! И… и ты заставил меня поехать домой одному.      Уилл не понимает, что чувствует — растерянность, ярость, отвращение или всё сразу. Он открывает рот, чтобы ответить, но Майк опережает его, наваливается вплотную, прижимая к двери, прежде чем он успевает среагировать.       Майк может и долговязый, но его плечи такие же широкие, как у Уилла, а сейчас куртка придаёт ему дополнительный объём, даже без лишних сантиметров роста.      Есть что-то в том, когда тебя прижимают к поверхности и приходится смотреть снизу вверх. Уилл уже был прежде прижат — к склизкой, гниющей стене, скользящей по всему его телу.      Сердце мгновенно срывается в галоп. Уилл зажмуривается — и вот он снова там: чувствует дыхание Генри и сырой запах плесени Изнанки. Почти ощущает вкус того, что запихивали ему в рот — как медяки и горькие минералы: мягкое, заполняющее горло, проникающее всё глубже и глубже, не останавливаясь даже тогда, когда он задыхался.      Тёплые пальцы дёргают за ворот свитера, и глаза Уилла распахиваются — прямо в глаза Майка. Это Майк. Это Майк так близко. Брови сведены в яростную складку, жар от кожи идёт волнами сквозь узкое пространство между ними.      Возможно, это ночной кошмар. Возможно, Уилл до сих пор в Хоукинсе, привязанный к той стене, пока лианы ползут по шее, груди и ногам. Пока кровь сочится из глаз и ушей, и он пытается — и не может — не дать Генри использовать себя как шпиона, снова вторгнуться в его разум. Всё это время вся эта пустота была просто сном, и Генри пришёл добить его самым жестоким способом — он наконец-то умрёт, но от рук, которые будут выглядеть и ощущаться как руки Майка.             Но нет. Боль в глазах Майка такая живая, что её можно потрогать — протяни руку.      Слишком реальная, чтобы быть кошмаром.      — Ты уверен, что я был просто симпатией?      Уилл с трудом выдавливает слова:      — Это не про тебя. Это про меня, — он поднимает подбородок, и нервы горят от того, насколько они близко. — Но да. Вполне уверен.      Он совсем не был уверен. Думал, что всё делает правильно: сказать всё это в Squawk, посмотреть на Майка и молиться, чтобы тот понял, о ком идёт речь. Он хотел дать Майку понять, что всё в порядке и он не обязан отвечать ему взаимностью, потому что Уилл в мире с самим собой.      В некотором смысле Майк был симпатией. Жгучей и интенсивной. Но всё остальное уходило гораздо глубже костей. Уилл был зациклен на Майке. На этом недосягаемом мальчике. Ещё до того, как появились романтические чувства. А потом Робин помогла ему увидеть, насколько всё может быть лучше, если отпустить ненависть к себе и полюбить себя за то, какой он есть на самом деле.       Чувства к Майку не исчезли, но Уилл мог жить без него, если придётся. Поэтому он вынес их на свет, и боль от любви к Майку изменилась. Переродилась. Закисла.      Генри повлиял на это.      Проще было просто отпустить Майка.      — Значит, я прав. Картина…      — Я имел в виду каждое слово. Мы лучшие друзья. Всё, что я сказал в тот день, правда.      — Мы лучшие друзья? — Майк хмуро изучает его лицо.      — Да, — Уилл говорит искренне. — Всегда.      — Но я был просто симпатией.      Господи, да какая вообще разница? Почему ему это так важно? Уилл дал Майку всё, что он хотел. Унизил себя достаточно. Был слишком добр, учитывая, сколько границ Майк сегодня переступил. И Уилл сыт по горло.      — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — тон опускается ниже. — Ты что, злишься, что я не убиваюсь по тебе? Ты правда такой самовлюблённый?      Майк отшатывается, желваки сжаты, плечи перекатываются, и Уилл инстинктивно напрягается — спасибо детству с Лонни и всем годам после, когда Лонни ушёл, а на смену ему пришли настоящие монстры.      Майк никогда, никогда не поднимал на него руку. Уилл никогда не представлял себе мир, в котором он бы захотел.      Но сейчас Майк смотрит на него с такой злостью, что кажется, может.      Действительно может.     Майк резко прижимается к нему всем телом. Уилл, вдавленный в дверь, чувствует себя парализованным. Это нельзя назвать объятием. Майк шумно дышит ему в шею, и Уилл вздрагивает от жёстких пальцев, шарящих по бокам его свитера.      Он никогда ещё настолько остро не ощущал своё тело. Кожа шеи горит под дыханием Майка, сердце бешено стучит. Его цепкие руки вжимаются в талию так сильно, будто готовы оторвать куски и оставить на Уилле вмятины в форме своих ладоней.      Жар накрывает Уилла.       Майк слишком близко.       Уилл толкает его, но Майк не сдвигается. Толкает сильнее — и он отшатывается всего на полшага, но руки не отпускает, пальцы всё ещё остаются на свитере.      Уилл должен сказать хоть что-то. Схватить его в ответ. Сказать, что больно. Но ведь не больно. Не особо. И всё равно Уилл осторожно берёт его за запястья и отводит руки от себя.      — Майк… — Уилл задыхается тяжестью его имени. — Что ты делаешь?      Шок пробежал по лицу Майка мгновенной молнией — яркой, ослепительной, на долю секунды выжигающей всю ярость. А затем она вернулась. Майк снова приближается к нему, но уже с намерением. Медленно, будто даёт Уиллу шанс остановить его, а Уилл этого не понимает. Ему не стоило говорить то, что он сказал, но Майк ведь никогда не дрался с ним. Хотя… это же не драка, тогда что это?      Часть Уилла хочет, чтобы Майк коснулся его. К нему так давно не прикасались — не с любовью, не с ненавистью. И, может, он заслуживает гнева Майка. За то, что здесь он, а не Оди. За то, что виновен во всём, о чём говорил Майк. За то, что так глубоко ушёл в себя, что оставил Майка позади, невольно заставив его чувствовать себя ненужным.      Майк снова вторгается в его пространство и обвивает руками так крепко, что у Уилла вот-вот треснут рёбра.       Ранее это не было объятием, но теперь — точно оно.      — Я нуждался в тебе, Уилл. Но ты отстранился… — говорит Майк в его шею.      Мурашки рассыпаются по всему телу.      Слишком близко.      Уилл закидывает подбородок на его плечо. Свитер начинает мокнуть от сырой куртки.      — Так же, как и ты. Мы можем изменить это. Больше разговаривать. Можем прямо сейчас. О чём ты хочешь поговорить?      — Ни о чем. Не говори ни слова. Я больше не хочу говорить.      Теперь очередь Уилла вцепиться в Майка пальцами.      — Именно. Ты не хочешь говорить. Ты отстранился так же, как и я, а теперь винишь меня в своих проблемах и в вещах, которые я не могу контролировать—      Уилл застывает совершенно неподвижно, когда Майк утыкается лицом в изгиб его шеи с такой силой, что это похоже на укус. Потолок смотрит на Уилла сверху вниз, пока его тело зажато между дверью и Майком.       Майк пахнет морозом и мускусом. Волосы скользят по скуле Уилла, губы касаются челюсти; зубы спрятаны за ними, но всё равно оставляют едва ощутимый, острый след. Уилл вздрагивает, и его голова с глухим стуком откидывается назад, ударяясь о дверь.      Что вообще происходит?      Майк выдыхает у самого уголка его рта. Уилл не может пошевелиться. Не может даже дышать. Жар скапливается внизу живота тугим узлом. Руки болят от того, как сильно он вцепился в куртку Майка.      Надо что-то сделать. Встряхнуть Майка.      Вывести из этого наваждения.      Притянуть ближе.      Нет. Ни в коем случае.      — Майк… — шепчет Уилл, едва шевеля губами. Если он ещё чуть-чуть повернёт голову, их губы соприкоснутся. — Что бы тебя ни разозлило… мне жаль.      — Лжец.      Сволочь. Глупая, манипулятивная, эгоистичная сволочь. Так теперь будет всегда? Майк превращает всё в поле битвы, в войну. Разъедаемый горем — что своим, что Уилла, — и всё равно сваливает всё на него одного.      — Да пошёл ты, — выпаливает Уилл.      Глаза Майка — чёрные бездны — мечутся между его.      — Да? — горячее, прерывистое дыхание ложится прямо на губы Уилла. Их носы почти касаются, электризуя кожу. — Оттолкни меня.      Уилл сжимает пальцы сильнее.      — Давай. Сделай это. Посмотрим.      Осознание обрушивается на Уилла метеоритным дождём — одна пронзительная вспышка за другой. Раскалённые камни сгорают в атмосфере Майка, оставляя после себя огненные полосы.       Майк догадывается, что Уилл хочет, чтобы он был ближе. Бросает вызов и испытывает — хватит ли смелости оттолкнуть или притянуть, потому что Майк…      Продвигается ещё ближе, губы зависают в миллиметре от губ Уилла.      — Я нужен тебе, верно? — Майк не спрашивает, а утверждает.      Уилл еле-еле качает головой.      Нет. Ему не нужен Майк.      Ему не нужно ничего из этого.      Пульс стучит в щеках. Живот прижат к животу Майка. Уилл сейчас умрёт от стыда — от того, что никогда в жизни ничего не хотел так же сильно, как хочет сейчас Майка, и ему даже плевать, что Майк этим пользуется.      Обжигающие пальцы Майка скользят по краю свитера у бедра и проникают под резинку штанов.      — Что—      — Замолчи. Просто замолчи.      Майк впивается в его губы. Совсем не нежно — совсем не так, как Уилл представлял себе поцелуй. Он никогда никого не целовал. Времени не было. Он даже не сразу осознаёт, что они целуются. Только когда зубы цепляются за нижнюю губу, и Уилл рефлекторно отвечает, почти врезаясь лицом в Майка.      Майк отстраняется. Уилл изо всех сил пытается подобрать слова, чтобы спросить: «какого чёрта только что произошло»… и вот уже нос Майка трётся о его щёку, губы возвращаются — и Уилл оказывается ровно настолько слабым, каким всегда себя считал.      Он даже не может отвечать, пока Майк с жадным наслаждением владеет его ртом. Он не знает, что делать. Не знает, как правильно двигаться, куда деть руки, как дышать. Пальцы Майка снова находят его талию, вжимаются сильнее, и Уилл срывается в стон. Майк тут же пользуется его открытым ртом, погружая в мокрый поцелуй. Уилл просто позволяет. Пытается дышать носом. Пытается разжать пальцы, вцепившиеся в спину Майка. Не может.       Горячий язык скользит по его — и все мысли Уилла, одна за другой, начинают таять. Майк останавливается, касается носом его носа — и все мысли растворяются окончательно.      Другой рукой Майк обхватывает затылок, погружая пальцы в волосы. Их зубы стукаются в спешке, но губы снова находят друг друга. Это обмен, вдруг понимает Уилл. Поцелуй — сплошной обмен: туда-сюда, внутрь и наружу.       Майк тянет Уилла за волосы, и его колени подкашиваются. Он отшатывается, резко поворачивая голову до хруста в шее.       Мысли.       Ему нужно вернуть мысли.       Но вместо этого Майк ласкает губами шею и начинает работать языком.      — Что происходит?.. — выдыхает Уилл.      — Не знаю, — смазано шепчет Майк в его шею. — Хочу.      Недостаточно.       К горлу подступает ком. Майк прикусывает кожу на шее — и острая волна прокатывается ниже, заставляя всё тело вздрогнуть. Уилл глушит стон, сам того не понимая, от безысходности он или от удовольствия. Он судорожно тянет Майка за куртку.      Майк отстраняется. Смотрит прямо в глаза. Уилл никогда не видел его таким: затуманенный и поплывший, но при этом до предела собранный и нетерпеливый.      Как будто Уилл — это то, чего он хочет.      Остатки выдержки стремительно испаряются. Уилл больше не может сопротивляться. Он хочет, чтобы Майк сам понял, насколько всё это неправильно. Что это необратимо разрушит всё, что есть между ними. И ради чего? Чтобы Майк почувствовал себя нужным? Чтобы увидел, как быстро Уилл сдаётся перед ним? Как далеко готов зайти, прежде чем окончательно сломается?      — Не делай этого, — выдыхает Уилл.      Эти слова действуют на Майка, как пощёчина. Брови взлетают вверх, глаза распахиваются, и тут же снова опасно темнеют. Майк понимает, что Уилл имеет в виду, а Уилл наблюдает точный момент, когда Майк решает не думать о последствиях.      — Скажи мне остановиться — и я остановлюсь.      Нужные слова застревают в горле. Майк наклоняется ближе, и Уилл, предавшись своей слабости, тянется к его губам — и в последний момент они дразняще ускользают.      — Скажи.      Уилл мог бы поддаться искушению — всего на одну ночь. Отключить голову. Просто почувствовать, каково это — отдаться Майку так, как он желает. И может… может быть, тогда всё пройдёт. Все чувства. Вся тоска и пустота. Может, Майк увидит, насколько дико и одержимо Уилл его хочет, и наконец испугается.      Майк прижимает его к двери всем телом, бёдра к бёдрам. Жар поднимается по шее, пульс глухо колотится в ушах. В штанах уже ничего не скрыть. Уилл ждёт, что сейчас Майк отрезвеет, поймёт, с кем и что делает. Но отторжения нет. В глазах Майка лишь любопытство. Он подаётся бёдрами вперёд, и Уилл не может сдержаться — губы сами собой приоткрываются.      — Да? — тянет Майк, его пальцы уже у резинки штанов Уилла, ровно настолько, чтобы в любой момент нырнуть внутрь.      Майк был прав.      Уилл и правда лжец.      Он льнёт к губам Майка — неуклюже, мокро, беспорядочно. Майк тут же отвечает, проникая языком внутрь. На секунду отстраняется, чтобы стянуть куртку, а затем прикусывает шею Уилла и одновременно засовывает руку ему в боксеры.       Горячая ладонь Майка обхватывает член на всю длину — и мозг Уилла отключается. На секунду Майк замирает, будто колеблется, а Уилл уже весь горит, колени подгибаются — никто никогда его так не трогал. И это Майк. Его самый лучший друг на всей планете.      Майк скользит рукой вверх и вниз, пока рот сосёт кожу на шее, а плечо ритмично двигается в такт руке. Слишком много. Всё равно недостаточно. Дыхание Уилла сбивается всхлипами. Он и не знал, что может быть так хорошо. Он не хочет, чтобы это когда-либо заканчивалось.      Уилл, охваченный возбуждением, тянется к ремню Майка, пальцы неуклюже возятся с пряжкой. Майк сдавленно выдыхает ему в шею. Уилл суетливо расстёгивает пуговицу джинсов и тянет молнию вниз. Мягкая, тёплая ткань боксеров почти горячая, и он ныряет рукой внутрь, не давая себе времени передумать. Майк протяжно стонет ему в рот — и это самый горячий звук, который Уилл когда-либо слышал. Прямиком из тех снов, после которых он просыпался с чувством стыда и липкими простынями.      Что-то вроде триумфа разливается по венам, когда он ощущает, что член Майка твёрдый. Очень твёрдый. И это Уилл сделал его таким. Майку нравится то, что происходит сейчас. Он правда хочет этого.      Уилл подаётся бёдрами в руку Майка — и хочется закричать, когда Майк отвечает тем же. Член Майка толще, чем он себе представлял, что совсем не вяжется с его худым телосложением, а ладонь Уилла, наверное, слишком ледяная, потому что член в ней просто плавится.       Углы неудобные, запястья и предплечья сталкиваются, но чёрт, как же хорошо. Рваные, высокие вздохи непрерывно вырываются из Уилла. Его губы находят волосы Майка, и он вдыхает их ртом, другой рукой крепко сжимая затылок.      Боже, Уилл хочет поглотить его целиком. Наконец он может прикасаться к нему, но этого долгожданного вкуса уже невыносимо мало. Он хочет знать, каково это — делать так каждый день. Просыпаться рядом. Целовать просто так. Встречаться.      Оргазм накрывает быстро, почти болезненным удовольствием. Перед глазами всё плывёт и вспыхивает; в голове остаётся только «да, да, да». Пальцы Майка сжимают именно так, как нужно, и Уилл кончает в его кулак с ломаным стоном. Майк замирает в тот же момент, когда Уилл чувствует, как его член пульсирует у него в руке — хватка становится скользкой.       Эйфория потухает так же быстро, как подкрадывается прежний холод.      Майк всё ещё прижимается к нему всем телом — он единственная опора, удерживающая Уилла на ногах. Руки обоих до сих пор в штанах друг друга, дыхание сбивчивое, оба жадно глотают воздух — и вот же оно.      О нет.      Уилл не может вырваться из этого наваждения. Чёрная дыра тревоги возвращается, поглощая всё внутри.       Пальцы Уилла соскальзывают с его шеи. Майк убирает руку из его штанов, но не отстраняется.       Их первый зрительный контакт подобен взрыву.       Блять.       На лице Майка всё написано.       Он в панике.      — Майк… — Уилл выдергивает руку из его джинс. Он опускает взгляд, Уилл тоже. Желудок ухает вниз при виде белых капель, тянущихся паутиной по всей ладони. Он вытирается о бедро, размазывая всё по коже. Чёрт. — Ты в порядке?..      Они всё разрушили. Ему не нужно было доказывать Майку, что он прав. Уилл не хочет, чтобы Майк думал об этом. Не хочет, чтобы жалел.      Время между ними застыло. Уилл слишком боится пошевелиться или заговорить, пока Майк не произносит:      — Как я и говорил.      Чёрная дыра тянется к самым потаённым уголкам Уилла.      — Я вымотался, — бросает Майк. — Долгая дорога была.      Уилл кивает, продолжая стоять в оцепенении. Последние десять минут кажутся нереальными.       Майк не умеет притворяться. Если сейчас не дать друг другу воздуха — обоим конец. Поэтому он позволяет Майку уйти. Позволяет холоду вернуться. Позволяет себе пробормотать что-то в ответ на «увидимся утром».      Когда дверь в комнату Майка закрывается, Уилл стоит у входной двери, покрытый холодной спермой лучшего друга детства, пока ноги не начинают неметь.      На негнущихся ногах он идёт в спальню после того, как кое-как отмыл себя в кухонной раковине. Не замечает слёз, пока не перестаёт видеть край кровати даже сквозь свет фонарей, пробивающийся через жалюзи. Перед глазами всё плывёт.      Уснуть не получается. Он тонет в одной-единственной мысли до рассвета:      Оди.      Майк всегда принадлежал ей.      Как бы она себя чувствовала, если бы узнала, что Уилл украл её опыт? Узнав, что Майк по какой-то причине решил поиграться с объедками в виде Уилла? Может, Уилл был её самым близким подобием, какое Майк мог себе позволить — подобием своей прекрасной, могущественной, неземной Оди.      И в этом осознании, которое ломает его на части, Уилл понимает — он получил то, чего всегда хотел раньше.      На мгновение он занял место Оди.