Безмолвие

      Тишина в комнате была не просто отсутствием звука. Она была материальной, густой и тягучей, как пролитый на ковер дорогой коньяк или застывший на холсте мазок темной краски. Она обволакивала все предметы в этом кабинете - тяжелые дубовые полки с книгами, которые никто не читал, массивный письменный стол с разложенными бумагами, которые уже ничего не решали, и их двоих. Двоих мужчин, застывших в странном, почти танцевальном па. Ее нарушало лишь ровное, почти ласковое дыхание Мафиози. Он стоял неподвижно, его темный костюм сливался с сумеречными тенями, заползавшими в комнату с наступлением вечера. Он смотрел на Эллиота, который полулежал в кресле, откинув голову на спинку, его светлые волосы золотились в последнем луче заходящего солнца, пробивавшегося сквозь щель в тяжелых портьерах. В его глазах, таких ясных и открытых, теперь плавала тихая, безмолвная понимание. — Ты знал, - произнес Мафиози. Это не был вопрос. Это был констатация факта, тяжелая и неоспоримая, как приговор. Эллиот медленно кивнул. Один раз, едва заметно. Его пальцы сжали подлокотники кресла, суставы побелели, но выражение лица не изменилось. В нем была какая-то древняя, горькая усталость. — С самого начала? - голос Мафиози был ровным, без единой нотки упрека или гнева. Лишь холодное, профессиональное любопытство. — Нет, - тихо ответил Эллиот. Он отвел взгляд в сторону, к окну, где угасал день.- Не с самого начала. Но достаточно долго, чтобы… чтобы успеть попрощаться.       Они молчали еще несколько мгновений, и в этой тишине витали все их общие годы. Тайные встречи в полутемных кафе, шепот в дорогих отелях, прикосновения, украденные у бдительного мира, смех, который они делили только друг с другом. Все это теперь складывалось в единую мозаику, прекрасную и обреченную, где последний кусочек - черный и безвозвратный - только что встал на свое место. Мафиози сделал шаг вперед. Его движения были плавными, лишенными какой-либо угрозы. Он был похож на хирурга, подходящего к операционному столу. Или священника, идущего к смертному одру. Он остановился перед креслом, глядя сверху вниз на бледное лицо Эллиота. — Почему ничего не сказал? Почему не убежал?       Эллиот медленно поднял на него глаза. И в них, сквозь пелену боли, вдруг блеснула странная, искаженная нежность. — Куда я пойду? - прошептал он. — Ты - мой дом. Всегда им был. Даже зная, что этот дом может рухнуть на мне в любой момент, я не мог его покинуть. Лучше быть погребенным под его обломками, чем скитаться на улице в вечном холоде.       Мафиози сжал челюсти. На долю секунды что-то человеческое, теплое и уязвимое, мелькнуло в его каменных глазах. Но это было мгновенно. Он опустил руку в карман пиджака. Когда он вынул ее, в его пальцах лежал небольшой, почти изящный нож. Лезвие, столь же темное, как и его костюм, не отражало света. Оно поглощало его. Эллиот посмотрел на оружие без страха. Скорее, с каким-то трагическим принятием. Он снова откинул голову на спинку кресла, обнажив горло. Доверчиво. Предоставляя себя. — Я не хочу видеть, - тихо сказал он, закрывая веки. Мафиози наклонился. Его движение было стремительным и абсолютно беззвучным. Тишину прорезал лишь глухой, влажный звук. Единственный, точный удар. Рукоять ножа на мгновение осталась в его ладони, прежде чем он отпустил ее. Эллиот вздрогнул, все его тело напряглось в одной последней, отчаянной дуге, а затем обмякло, став внезапно таким невыносимо тяжелым. Мафиози не дал ему упасть. Он подхватил его, вытащив из кресла, и медленно, почти ритуально, опустился с ним на колени на прохладный паркет. И тогда он начал напевать. Тихо, под нос, едва слышно. Старую колыбельную, ту самую, что пел Эллиот, когда не мог вспомнить какие-нибудь зафоршеные песни. Ту самую мелодию, которую он однажды, напел Эллиоту в их первую ночь в одной кровати, когда тот не мог уснуть, мучаясь кошмарами. Его дыхание было ровным, голос - бархатным и спокойным, идеально попадающим в ноты. Он был убийцей, исполняющим свою работу, и любовником, исполняющим свой последний долг. А лицо Эллиота, прижатое к его груди, исказила гримаса боли, но он не издал ни звука.       Ни стона, ни хрипа, ни последнего проклятия. Только его глаза, открытые, смотрели куда-то в пустоту над плечом Мафиози, в тот самый угол, где тень была особенно густой.Он не видел его лица, чувствуя лишь крепкие объятия, что держали его - то ли в последней нежности, то ли чтобы он не упал. Он знал - любое слово, любой звук выдаст боль. Дрогнет голос, прервется дыхание, и эта хрупкая, страшная магия, которую они вместе творили, рухнет. А он так хотел в нее верить до самого конца. Так что он молчал. Молчал, слушая, как голос возлюбленного, низкий и спокойный, выводит знакомые с детства ноты. И это было слаще любой молитвы, любого признания, любой клятвы, что они когда-то давали друг другу в пылу страсти. Это была их настоящая, единственная правда. Правда конца. Эллиот не позволил бы ни криком, ни стоном осквернить этот страшный и прекрасный момент, который был целиком и полностью их. Только их.       Мафиози чувствовал, как тепло растекается по его рубашке, пропитывая ткань, сливая их кожу в одном последнем, жутком интиме. Он чувствовал, как слабеет тело в его объятиях, как уходит жизнь, уступая место мертвенной тяжести. Но он не останавливался. Колыбельная лилась, убаюкивая, усыпляя. Она струилась тихой рекой, окутывая их обоих, смешиваясь с запахом дорогого парфюма Мафиози, пороха от недавно произведенного им выстрела в соседней комнате и медным, все более явным запахом крови. Мафиози нежно прижал губы к его виску, не прерывая напева. Элли закрыл глаза, и в этот момент его гримаса боли смягчилась. Губы его сложились в едва уловимом, почти призрачном подобии улыбки. Он не чувствовал больше боли, не чувствовал теплой крови, пропитывающей его рубашку и рубашку его убийцы. Он лишь слушал. Слушал, как его убийца, его возлюбленный, его единственный и самый страшный грех, напевает ему колыбельную на последнем вдохе. Сладкий, пленяющий мотив, убаюкивающий его в вечный сон прямо на руках у того, кто этот сон подарил.       Колыбельная пленила Эллиота, затянула в свой сладостный омут. Боль уходила, уплывая вместе со звуками. Оставалась только музыка и руки, что держали его так крепко, так надежно, как будто никогда и не отпустят. Он закрыл глаза еще плотнее, и позволил мелодии унести его. Прочь от боли. Прочь от предательства. Прочь от сложной игры долга и страсти, в которой они оба оказались пешками. В последний сон на руках у того, кто был его концом и его единственным утешением.       И в тишине комнаты, нарушаемой лишь ровным, почти ласковым дыханием Мафиози и тихим, едва слышным напевом под нос, Эллиот наконец обрел покой. Мужчина пел еще долго, даже после того, как тело в его руках окончательно остыло, а последняя судорога прошла по его конечностям. Он пел, пока солнце за окном полностью не угасло и комната не погрузилась в кромешную тьму. Он пел, потому что это был единственный способ продлить этот момент, этот последний, страшный миг их близости. Он пел, потому что, замолчи он, наступила бы тишина. А в тишине ему пришлось бы остаться наедине с собой. С тем, что он только что сделал. С тем, кого он только что потерял. Но рано или поздно любая песня заканчивается. И когда последняя нота колыбельной растаяла в темноте, не найдя больше ушей, которым она была бы нужна, Мафиози медленно поднялся. Он бережно уложил тело юноши на пол, поправил его волосы, смахнул невидимую пылинку с плеча. Он подошел к окну, раздвинул шторы. Город внизу жил своей жизнью, мигал огнями, шумел. Он смотрел на него несколько минут, его лицо было каменной маской, в которой не читалось ничего. Ни горя, ни раскаяния, ни облегчения. Потом он повернулся, достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Набрал номер. Дождался ответа. — Готово, - произнес он тем же ровным, лишенным эмоций голосом, что и в начале этого вечера. — Заходите, уберите.       Он положил трубку, еще раз обвел взглядом комнату, задержав его на темном пятне на паркете и на неподвижной фигуре рядом с ним. Затем он поправил галстук, сгладил складки на пиджаке и вышел из кабинета, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. В комнате осталась только тишина. Густая, тягучая и полная. Как пролитый мед. И как эхо в ней витали последние отзвуки колыбельной, которую никто уже не слышал.