Эмпирический опыт познания

Прохладные пальцы мягко, но с ощутимым нажимом неожиданно коснулись плеч, медленно повели вверх к шее, увеличивая давление. Гриша вздрогнул и откинул голову на спинку дивана, вопросительно глядя на задумчивое лицо над ним. Движения не прекратились, а проворные руки только интенсивнее начали растирать кожу, вызывая этим ещё одно вздрагивание. —Что ты хочешь? —У тебя очень напряжённые плечи. —Вместо внятного ответа Вильгельм провел пальцами выше к ушам, вынуждая наклонить голову обратно. Все таки сжалившись над Гришей, резкое давление в движениях пропало, но поглаживания — нет. Напряжение скатилось ниже по спине и сжимая отзывалось в лёгких. Дыхание перестало быть автономным и потребовало излишней концентрации. —Я же... работаю, —Волжский коротко вдохнул и прогнулся в пояснице, когда настойчивые руки так и не отпустили, а повели в разные стороны. Вильгельм трогал его аккуратно, о чем-то задумавшись, практически не обращая внимание на окружение. Ему просто хотелось чем-то заняться и выбор, конечно, пал на сидящего под боком. Завороженно надавливал на твердые мышцы, этим моментально и попеременно друг другу причиняя удовольствие с болью. Когда из транса его вывело очередное подрагивание, подытожил: —У тебя чувствительные плечи. И шея. —Мужчина медленно коснулся губами загривка, поднимаясь ими дальше к волосам. —Сюрприз, открытие! —Сдавленно и с отдышкой просипел Гриша. Грудь ходила шумно, пытаясь дать себе больше воздуха из разгоряченной атмосферы комнаты, к краешкам ушей прилила кровь. Общее положение почти не смущало, только если не думать о сильных, длинных и узловатых пальцах, так точно и ловко заставляющих его изгибаться. А Гриша подумал. —Ты ставишь надо мной эксперимент или издеваешься? —Мне показалось, я помешаю, если лягу рядом. На непонятный комментарий ответить не хватило сил. Позабавленный им Волжский уронил голову обратно на спинку дивана. Вильгельм положил руку ему на подбородок, провел большим пальцем чуть выше, задевая губы. Смущённый мужчина под ним вызывал умиление. Смутить его можно было ещё сильнее, если он будет под ним не фигурально. Твангсте вышел из комнаты, за собой ненадолго оставив парочку вопросов, но вернулся так же быстро и предметы в руках вопросы закрыли. Гриша прикрыл лицо ладонью и подтянул колено к себе. Черная рубашка, заправленная в высокие домашние штаны, тоже темные, каким-то образом заметно утяжеляет собой светлое пространство комнаты, придавая Вильгельму внушительный вес. Закатанные рукава неизвестно чего придавали, но точно имели пагубное воздействие. Мужчина прекрасно понимает, какой эффект он имеет и осознанно это использует. При том лицо украшает довольная улыбка. Жаль, конечно, что по дому он не ходит в брюках с широким ремнём… Понятно, что ни о какой работе и речи не идёт, монитор уже потух. Теперь его черный экран отражал Твангсте, прижимающего к дивану Гришу и настойчивым движением опускающего его колено туда, где быть ему положено — чуть дальше собственных, для большего эффекта ставя ноги шире. Волжский не противился махинациям: молча смотрел и пытался контролировать шумное дыхание. Он знал, к чему все придет, когда пальцы только прошлись по его шее, и осознанно согласился. Твангсте оказывается любил эксперименты. Мысленные или нет, но Гриша всегда в них участвовал — не мог он отказать любимому, понимая, что это принесет удовольствие им обоим. Да и ничего страшного или неприятного он никогда не предлагал, тоже ведь знал чужие предпочтения и где стоит почесать чтоб стало хорошо. Вильгельм любил наблюдать и анализировать. Даже банальное смотрение в окно ему удавалось облачить для себя в какой-то смысл. Естественно, больше чем смотреть на природу, он любил смотреть на Гришу. И это разительно отличалось. Толка в себе не несло, просто чем бы он не занимался, имел что-то такое неощутимо притягательное, заставляющее глаза все время искать его одного. Что-что, а в глаза Вильгельм смотрел пронзительно, в некотором роде профессионально. Особенно сейчас, нависая чуть сверху над Волжским, с невинно-счастливым выражением вжимаясь коленом между его ног, теперь ещё более разъехавшихся. —Все-таки издеваешься. —Замучено-тихо выдохнул Гриша. —Проверяю границы дозволенного. Произвожу и получаю новый опыт. —Понизив тон произнес над самым ухом Вильгельм и поцеловал в висок. —Меня пока всё устраивает, а тебя, шатц? Ты скажешь мне, если что-то не так? От этих низких звуков Гриша с концами поплыл, смысл слов поняв урывками, он так сильно любит обычно спокойный и тихий голос Вильгельма, но в такие моменты он с ним говорит вполголоса, не ниже, не выше, что приводит в еще больший экстаз. Он бы просто молчал, желая только слушать, но с него действительно требуют ответ, поэтому кивнуть приходится. —А можешь, ну… —мужчина оттягивает свободный воротник футболки, лишь бы куда-нибудь деть руки. Об этом просить чертовски неудобно и немного странно. —Можешь по-немецки говорить сейчас? —Mein Herz, alles, wenn du darum bittest. —Вильгельм перехватил нервную руку и поднес к своим губам. Тоже поцеловал. Моментами ему хотелось зацеловать всего Гришу, да если бы он мог. Хотя, рамки определены только временем и желанием. С каждым днём он всё ближе к осуществлению этого. Твангсте положил Гришину ладонь себе на щеку, своей зарываясь в его волосы и отрывая от спинки дивана чтобы нормально целоваться. Гриша терялся в ощущениях. Он не понимал, на чем концентрироваться: на настойчивых губах, с усердием давящих на его или на точно таком же языке, вылизывающем рот; на одной руке, то любовно почесывающей, то страстно сжимающей волосы или на другой, которая с настойчивостью не меньше губ, уже задрала футболку, оглаживая каждое доступное ей место, или всё же может на колене, до сих пор давящем на его стояк. Ощущений слишком много, а Волжский один. —Отодвинешь может?.. —загнанно дыша, попытался сформулировать просьбу, —колено убери. —Schatz, bist du dir sicher? Du bist so süß. —Наклонился над ухом мужчина, тем же вкрадчивым голосом обласкав слух. Гриша уронил голову на чужое плечо, так странно на него влияли иностранные языки. К английскому давно выработался иммунитет, но перед настоящим немецким он стоять не мог, разве что только на коленях. По работе Гриша мог легко игнорировать интонации и произношение, но не когда с ним так говорил Вильгельм. Он и без того делал это редко. —Ты либо что-то сделай, либо колено убери. —Почти умоляюще прошептал, стиснув в своих руках края черной рубашки. Осторожно провел вниз к бедрам, не решаясь на более активные действия лишь потому, что не мог об этом думать. Вильгельм ослабил давление, но не настолько, чтобы оно перестало ощущаться, Гриша немного расслабился. Из вытянутого и вжатого в спинку согнулся как было удобно. Трение никуда не делось, но из требования стало скорее настойчивым приглашением. —Ich weiß, wie sehr es dir gefällt, mir zuzuhören. Ich möchte, dass du dich wohl fühlst. Geht es dir gut? —Твангсте говорил протяжно и четко, спускаясь поцелуями по шее и ещё больше понизив тон. Слова нарочно произносил дольше, каждый звук был правильно выделен. Вместе с этим, руками продолжал поднимать футболку выше, неспешно очерчивал каждую мышцу, возвращался вниз и снова поднимался. Гришу потряхивало, он крепче вцепился в чужие бедра. В конце концов, замученную футболку Вильгельм стянул, а замученный мужчина поежился от контрастных ощущений. Теплые руки вернулись на плечи, пока довольные глаза любовались результатами стараний. Сжавшийся и запыхавшийся Волжский вызывал умиление и некоторую степень удовлетворения в его невозможности никуда деться или спрятаться. Вильгельм потянулся к губам, касаясь мягко и почти целомудренно, позволяя немного отдышаться без спешки. Гриша действительно немного пришел в себя, опустил плечи, поднял руки на чужую поясницу, подтягивая Твангсте ближе на колени. Тот недолго смог так усидеть, всё же его задумки и действия ощутимо давили обоим на штаны, но напоследок мужчина оставил чувственный и болезненный укус на неосмотрительно выгодно повернутой к нему шее, снова вынудив любимого всем телом дернуться. Довольный произведенным эффектом, проскользил руками к резинке шорт, не торопясь снимать, но продолжая поддразнивать. Такой расклад терпеть Гриша мог долго и идти на поводу, но с тем же успехом прижавшая его слабость от медленных прикосновений скручивала от беспомощности и желания сделать что-то в ответ. Он предпринял попытку ускорить процесс и взаимно потянулся к чужим штанам, но его быстро осадили, отводя руки и расслабленной улыбкой намекая на то, что Вильгельм планирует контролировать всё сам. От этого моментального осознания внутри снова потяжелело, а из-за ускорившегося сердцебиения повело голову. Слишком остро Гриша ощущал его вес и руки на себе сейчас. В каждом прикосновении, поцелуе, укусе или едва заметном движении Твангсте думал о нем. Не без выгоды для себя – он никогда во время близости не отводил взгляд. Всегда пристально следил за реакцией на одно или другое, находясь в любой позиции. Смутить Вильгельма звучало как что-то фантастическое, а вот он всегда очень быстро вводил в исступление Волжского и упоенно за этим наблюдал. —Гриша, —произнес мужчина имя хрипло и звонко над самым ухом по-русски, но с той же немецкой интонацией, —leg dich hin. —Даже если бы он думал воспротивиться, не получилось бы устоять физически перед этим приказом. Разум все больше плыл с каждым словом, каждым действием, скорее хотелось получить разрядку или хотя бы вернуть трение, но просто двинуться навстречу Грише не позволял сжимающий его ноги Твангсте. Он выглядел очень нагло. А в следующий миг бесцеремонно укусил едва оголенную часть бедра, выбивая короткое шипение, уже близкое к стону. Наконец стянул шорты вниз. —Ты ведь издеваешься надо мной. Тебе нравится смотреть как меня колотит. —Больше озвучивая факт, чем спрашивая, произнес ответно дразня слишком близко к чужим губам. Это не подкупило Вильгельма, он продолжил придерживаться каких-то своих замыслов. Он подполз чуть выше, ставя руку так, чтобы можно было дотянуться и до растрепанных темных волос, и провести пальцем по щеке, вливая накопившуюся нежность в действия. —Мне нравится как ты открыт со мной, как доверяешь и позволяешь слушать твое сбитое дыхание, как разрешаешь мне делать то, что считаю нужным без необходимости оправдываться. Мне нравится, когда тебе хорошо. —Не торопясь, тихо ответил на русском, чтобы не утруждать другого переводом. От такой откровенности вспыхнули жаром легкие и приостановили работу, чтобы предотвратить локальный пожар. Гриша поджал губы, рукой пытаясь скрыть свое лицо. Он совершенно безоружен перед честностью Вильгельма, которая из раза в раз одинаково сильно его волновала своим полным отсутствием иного трактования. От нее невозможно спрятаться или отмахнуться. И если мужчина захотел дожать этим, то пойдет он до конца. Вильгельм медленно отнял Гришину руку от лица и провел губами по костяшкам, неизменно внимательно наблюдая за красочными эмоциями. Он безмерно любил эту черту. То, чего не хватало большую часть жизни он нашел в этом человеке совершенно неожиданно и для себя, и для всех их окружающих. Неизвестно откуда в нем взявшаяся, но очевидно копившаяся всю жизнь, ласка предназначалась только одному. Тому, кто заставляет чаще улыбаться, тому, кто его поддержит, тому, кого никогда не хотелось отпускать, лишь бы только касаться хотя бы краешком носка или руки. Гриша будил в Твангсте самые неочевидные, по его собственному экспертному мнению, стороны. А та сторона, которую сейчас мог наблюдать Волжский со своего ракурса, выглядела очень… если честно говорить, то возбуждающе. Хотя куда уж больше, но Вильгельм, такой же красный и со спертым дыханием, уверенными и спокойными движениями снова вил из Гриши веревки, губами основательно проходясь по шее, ей уделив особое внимание, немного задел плечи, конечно с расчетом получения звуков. На ответ в виде очередной попытки дернуться навстречу он никак не реагировал, но позволил пятерне зарыться в свои волосы и притянуть ближе, ведь так он сможет лучше слышать результаты своих действий. И озвучивать дальнейшие. Гришу мелко потряхивало, на каждое невесомое прикосновение к оголенному торсу он вздрагивал, сам тыкался в чужую шею, покусывал и облизывал — больше ему не позволяли. Вильгельму штаны стали конкретно мешать, но он так не хотел отрываться сейчас, хоть и знал, что может причинить гораздо большее удовольствие, если все же избавится от них. Целоваться это хорошо, но есть вещи поинтереснее, поэтому отстраниться все же пришлось. Волжский громко и удивленно ахнул, когда с него наконец-то стянули боксеры и свел ноги вместе: Вильгельм же не перестанет смотреть. Иногда он пугал только этим. Мужчине не нравилось одному быть обнаженным, появлялось какое-то чувство, будто он лягушка, которую растянули на подставке для изучения. Несмотря на всё доверие к своему партнеру, куда-то деть нервозность не представлялось возможным. —Spreize deine Beine, alles ist in Ordnung. —Неизменно невозмутимо попросил Твангсте. —Сними рубашку. —Отказавшись поддаваться, Гриша не думал, что полушутливый, капризный протест сработает. Вильгельм действительно потянулся к пуговицам. Наблюдать за этим оказывается очень интересно и более того — приятно. Жар постепенно стекает с лица и плеч ниже, пальцы ног начинает покалывать, руки все так же дрожат. Он мог бы и дальше смотреть на плавные, поглаживающие движения, если бы они не прекратились и не стали снова направленными на него. На коже проступили мурашки явно не от холода — от ласкающих касаний, то ложащихся на бедра, то соскальзывающие в сторону. Постепенно Вильгельм уверенней и тверже стал двигать рукой, в то же время прикасаясь губами к груди, немного прикусывая чувствительную от близости кожу. Гриша прикрыл глаза, сосредотачиваясь на давящем и скручивающемся ощущении, от которого даже ровно дышать не получалось, не то что двигаться. Сжать ноги вместе не позволял сидящий между ними Твангсте, как и не позволял совсем потеряться в экстазе, он значительно замедлил движение, подключая вторую руку, которая опустилась ниже вместе со смазкой. —Вильгельм. —Почти незаметно просипел Гриша довольно скоро. —Was ist das? Stimmt etwas nicht? —Обеспокоенно совсем останавливается, но не убирает рук. Это позволило немного перевести дух и выровнять поплывшую картинку перед глазами. —Не так. Хорош тянуть. —К так и не отмершим рукам Гриша сам машинально подался вперед. Оба мужчины никогда не пренебрегали прелюдиями, наоборот, увлекшись, немного переусердствовали. Твангсте и сейчас не против еще немного подержать Гришу в своих руках, но раз он сам просит. А грань удовольствия с издевкой надо видеть. Пока Вильгельм неспешно покачивался, растрепав заправленные за уши волосы, Волжский обвил руками его шею и слабо покусывал плечо. Не в сравнение тому, как вгрызался сам Твангсте при любой удобной возможности. Очень уж любил целоваться и заодно ставить краснющие синяки, которые нередко побаливали. Мужчина терялся от нарастающего везде жара. Внизу возбуждающе тянуло, ожидая разрядки, вверху они дышали друг на друга и непредусмотрительно закрытое окно напоминало о себе. Секс не вполне однозначное занятие: то хочется чтобы напряжение скорее прекратилось, то хочется продлить его во много раз. И затуманенный мозг в бреду мечется от одной мысли к другой, где-то еще осознавая, что если сейчас все прекратится, то это будет грустно и неудовлетворительно. Это желание едва не выламывает — так хочется разорваться, но кратно больше обоим хочется закончить. Кроме основательных жестких шлепков в комнате едва что-то кроме слышно. Вильгельм больше прерывисто дышал, от него редко можно было услышать что-то громче его обычного тона. Гриша кусал губы, шипел, прекращал, когда его начинали целовать, а это занимало почти все время. Вильгельм ясно ощущал вибрацию стонов, от этого ладони непроизвольно сжимались сильнее и остальной напор увеличивался. У обоих сердце бешено стучало чуть ли не в горле. Сдавливающее тяжелое ощущение бетонной плиты на себе выбивает из восприятия мира. Перед глазами куча пятен вместо комнаты, но постепенно предметы возвращают свои грани. Гриша сгребает Твангсте в объятья и поворачивается на бок, медленно перебирая светлые волосы. Вильгельм что-то бухтит про маленький диван, больше для вида, чем серьезно, и перестает после поцелуя в макушку.