good luck, babe!

      Ночь прорывается даже сквозь зашторенные окна, из-за цвета тонких занавесок отдавая легкой синевой. Луна уже ушла в сторону － жаль, последние полчаса, пока она лизала своим светом лицо Майка, ему хотя бы было на чем сосредоточиться. Теперь глазами не за что зацепиться, этот дом － без души, без лишних деталей, будто ночлежка на один день, короткий, переходный этап в жизни. Вот только это совсем не так: Майк живет здесь уже больше года, и коробки у входа окончательно разобрал всего пару месяцев назад, и то потому, что не хотел слушать претензии. Так что Майк смотрит в потолок. Белый, потрескавшийся, и в темноте будто давящий, опускающийся все ниже.       Майк не против, если его раздавит. Потому что с каждым раздающимся гудком в трубке у его уха кажется, что его всего пронизывает током, и скопившаяся в груди паника почти нестерпима. Хоть на горячую линию звони － мол, даже ваш гребанный телефон меня ненавидит.       Ладони вспотели, сердце стучит так, что становится тошно, живот будто продавили берцем, и Майку откровенно херово здесь － на заваленной хламом кровати, в этом городе, в этом штате. Ему безумно хотелось бы сейчас оказаться в другом, том, что на другом конце страны, теплом и сказочном, и не из-за погоды. Чтобы не приходилось звонить.       Майк почти отчаивается, когда трубку снимают.       － Да? － голос серьёзный и немного заспанный, и Майк кусает до боли губу, потому что, Господи, как давно он его не слышал. Он пытается сглотнуть комок в горле, но во рту стало суше пустыни, так что он просто молчит несколько секунд, которые становятся секундами тяжелейшего выбора － пока еще есть возможность положить трубку и вместе с этим, наверное, больше никогда не выходить из дома. Ведь совершить похожий на этот подвиг Майк, может, больше не решится.       Уилл на другом конце провода, будто читая его мысли, раздраженно вздыхает (вроде бы, если это не проделки связи) и подталкивает к решению резче, чем Майк ожидал:       － Брендон, если это опять ты… － чужой похолодевший тон словно обжигает, и перспектива настолько быстрого прощания заставляет Майка выпалить:       － Это я. Э-это Майк, － или выдавить, точнее, потому что связки не слушаются. Ответа сразу не следует, и Майк на секунду пугается, что Уилл всё-таки нетерпеливо прервал звонок.       － О, － выдыхают на том конце через несколько секунд. Майк несмело улыбается. Если…если у него все же не хватит смелости, он хотя бы слышит Уилла сейчас, и это самый лучший момент за многие, многие недели. А если всё пойдёт по плану, он может стать лучшим и в его никчемной жизни. Вариантов не так уж много.       － Привет, Уилл, － теперь уже громче начинает Майк, потому что Уилл молчит дольше его самого и, кажется, копошится, как будто резко меняет положения с телефоном в руке.       － Привет, Майк, － и о, на самом деле, он так давно не слышал собственное имя. Как будто кто угодно другой обращался не к нему, к его сраной жалкой оболочке. Только Уилл умел звать Майка так, что отзывалась каждая фибра души. － Я немного в шоке, － нервный смешок. － Но я очень рад тебя слышать, － тон Уилла наконец-то теплеет, в разы, и на душе у Майка гребанная ядерная зима сменяется весной. Мысли судорожно мечутся в поисках хоть сколько-то отвлеченной темы для разговора, кроме «боже, я готов умереть от счастья прямо сейчас, а мы просто разговариваем по телефону, пожалуйста, расскажи мне всё».       － Кто…кто такой Брендон? － Майк распахивает глаза еще до того, как заканчивает предложение, потому что не имеет ни малейшего понятия, почему вместо хотя бы «я тоже рад», он вдруг слушает шипящее и пропитанное непонятной ревностью подсознание, которое прокрутило весь их пока что жалкий разговор с самого начала и зацепилось за незнакомое имя. Это жалко и глупо, Майк сам понимает, и, подумав на секунду дольше, он бы не осмелился задать этот вопрос, но раз уж вышло… Что ж, существующий отдельно от тела мозг － палка о двух концах.       － О, － снова вырывается у Уилла, и Майк напрягается, потому что сразу понял, какие ответы ему не понравятся, но у него нет никакой власти над тем, что Уилл скажет, он даже больше совсем не имеет в чужой жизни веса, и это убивает. Нет выбора, кроме как сжаться и смиренно ждать ответа. － Это просто…прилипала один, знаешь. Который не понимает слова «нет».       Майк выдыхает слишком резко, будто задерживал дыхание. От ответа Уилла ощущения смешанные. Он рад, что не услышал вылетающее из чужого рта «бывший» или любой из синонимов слова «парень». Он в ужасе, что его это настолько волнует. Он зол на себя, потому что Уилл имеет право на счастье － он вообще заслуживал его больше, чем кто-либо, － и его точно не должно волновать мнение разлагающегося на другом страны какого-то там Майка, который просто много лет назад был центром его вселенной (и чьим центром являлся сам). Ему тоскливо, что всё так изменилось. Что только недавно Уилл прятался за его плечом, ища помощи, и его честь Майк защищал перед любым, даже если собственные поджилки тряслись от страха. Теперь Уилл в тысячу раз сильнее, и Майк сам жаждет от него помощи. Уилл, скажи только слово, и я, может быть, буду спасен.       － У Уилла Байерса появились фанаты, － с улыбкой в уголках губ пробормотал Майк. Да, давно пора было, и Майку не нужно чувствовать себя так раздавленно.       － Ага. Но ты же знаешь… Помнишь наверняка про мое отношение к излишнему вниманию, － и эта оговорка заставляет Майка почувствовать, как почва уходит из-под него, хотя он, блин, лежит. Ему до слез перед глазами хочется раствориться в накрывшей его ядовитой, кислотной тоске и стечь глубоко под землю. Помнишь. Потому что это всё, что Майку остается － помнить. Предполагать. угадывать, основываясь на ярких воспоминаниях и столь скудных знаниях о настоящем. О нынешнем Уилле. И он правда не знал теперь, как Уилл относится к вниманию － может, он вырос и окреп и теперь принимает голодные взгляды на него как должное, расцветает под ними, как раньше расцветал от одного только присутствия Майка, думается. Больно. И унизительно, что Байерс вынужден давать подсказки.       － Да, помню, － Майк пересиливает себя и тяжело выдыхает. － Уилл, я…       － Ты что, не дома? － звучит резкое, будто Уилл только что что-то понял. － Ты пьян? － Уилл удивляется сначала, но под конец голос вдруг оседает и отдает горечью, и Майку хочется выцарапать из себя душу, потому что он прекрасно понимает, в чем дело. В том, что история повторяется. И Майку нужно столько, столько силы, чтобы хотя бы просто позвонить, и он так ужасно облажался, потому что теперь Уилл думает, что Майку нужно напиться, чтобы набрать его номер. Майк такой нестерпимый мудак. Он жмурится на несколько секунд, вслушиваясь в незамысловатую мелодию рядом с собой.       － Нет-нет, Уилл, это просто… проигрыватель, － Майк не отдает себе отчет, как часто произносит его имя, как нежно перекатывает его на языке. Он никогда не умел это контролировать. Даже не рефлекс, а просто непоколебимая внутренняя установка, уже вшитая в генетический код － с Уиллом всегда по-особенному, Уилла всегда оберегать, относиться как к гребанному фарфору. Майк помнит время, когда пытался, отчаянно пытался этому противостоять, доказать свою самостоятельность, вот только все, чего он добился, － Уилл научился жить без него, а Майк просто потерял кучу времени, и остался в удушающем одиночестве гнить в своем море из нужды. По кое-кому конкретному, и яростное отторжение этого факта － как будто он совсем не учился на ошибках － возможно, и привело его сюда.       Оказалось, фарфор на самом деле далеко не хрупкий материал, и Майк узнал об этом на практике первее, чем из книг.       Майку хочется взвыть.       － Ты наверняка помнишь, что я предпочту любой вечеринке свой подвал, － в его подколке нет никакого смысла, в его внезапной злости － тоже. Уилл не причастен к тому, что Майк сам рушит всё с завидным профессионализмом, или к тому, что с каждым днем все тяжелее остановиться. По крайней мере, он не знает об этом. Уилл по другую сторону тихо усмехается. может, оценил шпильку; может, предался фантазии о жалком заядлом домоседе Майке. － Правда, теперь он метафорический, ну знаешь, темнота, затхлость и музыка вместо шума детского восторга, － он почти дает себе по лицу за этот нескончаемый и очень жалкий поток слов.       － Звучит очень грустно, － подмечает Уилл. Конечно, грустно, Уилл. Я тут понял, что без тебя, вообще-то, всё грустно.       － Ага, мне теперь часто вот так. Грустновато, － и это всё, что Майк может позволить себе сказать. Он бесконечно сильно скучает по детству, когда можно было беспечно вывалить целую тонну переживаний или слов привязанности и встретить не недоумение, а лишь знакомый полный участия взгляд ореховых глаз.       － Ты поэтому позвонил? － Майку тяжело дается принимать от Уилла жалость, но в то же время он к ней всем естеством тянется. Да, Уилл, мне бы сейчас просто тебя рядом, потому что я на самом деле недостоин даже звонка тебе, но ты всегда одним своим присутствием разгонял все тучи над головой. И в голове тоже.       － Да..? Нет? На самом деле, не знаю, － Майк в который раз за вечер тяжело выдыхает, и пялит в потолок, желая, чтобы он обрушился и всё закончил. Он ведь знает. Но… Просто не сейчас. － Просто расскажи, как ты.       － Ты точно трезв? － звучит нервное, и после утвердительного мычания повисает короткая тишина, будто Уилл сомневается в том, что сказать. У него наверняка есть столько всего, о чем Майк никогда не слышал… － Всё в порядке. Я… ищу работу, － но, конечно же, Уилл фильтрует информацию максимально жёстко, потому что Майк уже давно не тот, кому можно рассказать всё. － Стабильное место художнику очень тяжело найти, так что пока перебиваюсь рисованием на заказ или, ну, работаю официантом…       － Держу пари, в самой глупой форме, которую только можно придумать, － шутит на пробу Майк, потому что в голове всплывает образ Уилла в глупом фартуке и, может быть, кепке, и он никак не может противостоять лезущей на лицо улыбке.       Уилл коротко смеется, и это определенно лучший момент вечера.       － О, ты угадал, ещё как. В Калифорнии, кажется, вообще нет просто заведений, вечно какая-то тематика: морская, сказочная, конфетная, но главное － тупая, － Майк прикрывает глаза и обращается в слух, улавливая улыбку в чужом голосе. － Но, слава богу, еще ни разу не заставили надевать шорты. Поэтому самым пострадавшим от политики компании остается Стив.       Слава богу и правда. Мысли о незнакомцах, пялящихся на голые ноги Уилла, заставляют сжать губы.       － Да уж, － Майк так крепко задумывается, что не замечает, как с его губ слетает что-то настолько неживое и безучастное. И он снова － в который раз? － ломает то хрупкое подобие их давно ставшей слишком блеклой связи. Уилл, такой же чуткий и чувствительный, как и всегда, конечно же, сразу закрывается.       － А в остальном всё как обычно, － и Майк даже не успевает сообразить, что понятия не имеет, что там у Уилла значится «обычным», как Уилл мастерски переводит стрелки. － А у тебя? Есть что-то новое?       И это даже смешно, что Уилл спрашивает об этом, будто бы неуверенный, что у Майка хоть что-то изменилось, даже за то долгое время, что они не обменивались новостями.       Вышло до скрипа зубов иронично, что в итоге погряз в липкой неспособности двигаться дальше именно Майк. Тот, кто всегда стремился быстрее всех поцеловаться, быстрее вырасти, быстрее придумать план, быстрее закончить колледж и стать полноценным взрослым. Конечно, он развивался, пока того требовали обстоятельства. Закончил школу, получил высшее образование, нашел девушку, какую-никакую работу. Но больше…ничего. Он и не жил даже, просто существовал большую часть времени. Он словно отказывался принимать на себя ответственность за свою жизнь, потому что понимал, всё это － не его. Далеко не то, что нужно, не то, о чем он когда-то мечтал. И вот четверть жизни позади, а он все плывет и плывет по течению, осознавая, что каждый день тратит впустую, что так долго делал всё неправильно, но встать и что-то менять до закостенения страшно, ведь еще в детстве отец учил: если взялся за дело, Майкл, иди до конца. И Майк, да, определенно, основательно взялся за самоуничтожение. И он погряз. Оказался в ловушке. Каждый день проходил в бесконечной тревоге и ненависти к себе, каждый день хотелось начать делать хоть что-то, но ведь попытка исправления означает, что ты ошибся. И вдруг сменить траекторию жизни означало признать, что всё это время Майк двигался неправильно, что потратил столько времени зря. И страх перед этим осознанием каждую секунду боролся со страхом потерять вообще всё, и почему-то побеждал. И вся эта солянка из чувств просто сковывала. Ни туда, ни сюда. Все чувствуется неправильно, а бездействие － отличный повод для самоуничижения, вот Майк и занимал себя. Ненавидел, жалел и за это ненавидел вдвойне.       А от желаемой жизни, на самом деле, у него всё-таки была малюсенькая часть － воспоминания. И когда на ненависть не оставалось нервов, он вспоминал, да, он помнил всё, если Уилл сомневается. Уилл вообще не имел права в этом сомневаться, потому что только он в основе своей и существовал в голове у Майка. Он весёлый, грустный, раздавленный, уязвимый, бесконечно доверяющий, и всё это － рядом с Майком. Жалкое воспроизведение того, что могло бы быть и сейчас, будь Майк хоть чуток умнее и смелее.       Как много лет он потратил, просто чтобы понять. Потом － чтобы признать, самым тихим шепотом, и то у себя в голове. Но лучше не стало, только наоборот － шепот, ничем не сдерживаемый, а лишь подпитываемый ворохом сожалений, в конце концов превратился в отчаянный крик, что рвался из горла каждый раз, когда в Калифорнии снимали трубку. Он и сейчас рвется, просто Майк, до фатального решения совсем не по-мужски повыв в подушку, теперь опять может только шептать. И собирается. Боже, он действительно собирается.       － Майк? － Уилл вырывает его из транса аккуратно, обеспокоенным тоном.       － А. Да… Новое. Ну, мне теперь не надо искать работу. Меня вроде как приняли. В газету, － всё, что находится в ответ. И Майку обжигающе стыдно за содержание своих «новостей». Все － Лукас, Дастин, мама, Уилл － молчат об этом, но Майк ощущает четче всех, как сквозит из каждого его слова неестественностью. Все знают, что он несчастен. Никто не знает, как об этом поговорить.       － Ого, это действительно круто, Майк, － Уилл осторожен, потому что у Майка, если честно, не всегда понятно, что «круто», а что «оу». － А как… как там твоя невеста?       Майка словно водой окатывает, и повисшее густое напряжение вполне ожидаемо.       Ах да. Точно. Невеста. Женщина, которой Майк сделал предложение. Женщина, даже чье имя Майку непереносимо тяжело произносить. Тут уж судьба постаралась над очередным издевательством.       Уитни была прекрасна. В понимании всех вокруг она была просто ангелом, божьим благословением для такого фрика, как Майк. Майк и сам так считал. Он мог лишь догадываться, почему она всё еще терпит его, терпит его депрессивную рожу даже тогда, когда он уже не может видеть себя в зеркале без рвотного позыва. Уитни не похожа внешне ни на Эл, ни на Уилла, потому что Майк уже собаку съел на подобных экспериментах, но она так же добра, умна и достаточно хитра, как они. О последнем Майк тоже догадывается, потому что для его невесты всё, на самом-то деле, складывается идеально, если не брать в расчет само его существование － человека, который четко и ясно сказал «я люблю тебя» два раза: на первую годовщину и когда делал предложение. Навязанное, кстати, родителями обеих сторон. Какой глупый фарс － их родители обожали их союз больше, чем они сами. Кому угодно, в принципе, он нравился больше, чем Майку. Уитни спасала его от тотального одиночества, но обрекала на еще большие истязания со стороны самого себя.       Майк отходил мучительно долго, когда впервые, чтобы кончить с ней рядом, представил под закрытыми веками чужие глаза и чужие руки.       Потом, конечно же, привык, как когда-то привык врать друзьям и Уиллу, хотя вечность назад это казалось смертным грехом.       И Уитни всегда молчала об этом. Она была идеальной. Чертовски умной.       Майк любил её в той же степени, что и ненавидел.       － Всё сложно, － прорезал тишину между ними его сухой ответ. Если бы не музыка, бесконтрольно играющая на фоне, они бы оба свихнулись от неловкости, думается Майку. Он так сильно не хочет говорить сейчас о насущном и материальном, ему кажется, что с каждой секундой этого тошнотворно светского разговора он теряет ту отчаянную, но хрупкую уверенность, с которой позвонил. Особенно, если этот разговор касается той части жизни Майка, которую он сам каким-то образом умудряется избегать.       － Вы всё еще не определились с датой свадьбы? － Майк чувствует, что Уиллу эта тема неприятна почти так же, как ему самому, и совсем не понимает, зачем давить на их общую гематому. － Ты еще давно говорил, что…       － Она хочет определиться. Но я… Я не готов, потому что… － потому что так немного осталось до того, как он станет копией отца. Потому что не хочет пускать корни. Потому что и так тошнит, когда, чтобы почувствовать хотя бы каплю огня внутри, он представляет его, Уилла, глаза-руки-плечи, а в браке это будет совсем недопустимо. － Потому что я уже совсем запутался, － находится Майк. И так тяжело приоткрывать на форточку свою душу тому, кто раньше жил там без права уйти. И следующие слова срываются неосознанно, отдавая дань былым временам. － Всё рушится.       О-очень давно. Необратимость процесса поражала, ведь, вообще-то, началом конца стало ещё исчезновение Уилла. Кажется, тогда Майка забрали тоже, просто вернули сразу, но не прежним собой, а бомбой замедленного действия － оставили маленькую трещину где-то под сердцем. И она расползалась мучительно долго, чтобы Майк не заметил перемен, чтобы ничего не понял, когда Майк-сердце и Майк-щит начал осыпаться над головами друзей, над головой Уилла, в конце концов погребая их доверие под обломками собственной личности.       － Майк… － слышать в чужом голосе отголосок того самого Уилла, который до талого верил в эти обломки, который даже когда-то нарисовал их храбрым и цельным Майком, － прекрасно. Он впитывает этот тон. Ему одновременно хочется застыть в этом моменте навсегда и броситься стремглав в неизвестность, позволить всем сбивчивым признаниям вырваться наружу, потому что никто так не воскрешает его веру в себя, как Уилл. И в каждый такой момент Майк влюбляется в него заново. － Это просто период такой. Это нормально.       Не период, и мы оба это знаем. Не нормально ни капли. Неправильно. Я － целиком и полностью неправильный, Уилл. Смешно, как всё, что делает тебя удивительным, меня делает порочным и грязным. Чувство к тебе － светлейшая из страниц в моей темной кипе томов. То, что его порождает, то, что его пытается осмыслить, то, что сегодня его попытается выразить － густое мрачное месиво.       － А ты так и остался самым заботливым из всех, кого я знаю.       И это такой прекрасный, красивейший повод, чтобы наконец начать реально говорить, то, о чём хотел с самого начала. Но…ещё секунду, а лучше несколько, и он правда начнет.       － Ну, мне важно, чтобы ты был счастлив…       － Я не просто так позвонил, － Майк выдыхает это, даже не вслушиваясь в ответ, и в очередной раз призывает потолок свалиться на него, когда понимает, что только что услышал.       Невысказанное из рук вон плохо сдерживаемой пружиной закручивается в груди.       Уилл, прервавшись, издает странный звук. В удивлении? Майку так хочется посмотреть в его глаза, чтобы не приходилось гадать. Чтобы, возможно, даже не пришлось ничего говорить － просто шагнуть, ощутить чужое тепло под ладонями…       Майка ломает эта картинка перед глазами.       － Интересно… Про Уитни ты уже сказал, про работу тоже, － осторожно подтрунивает Уилл, будто скрывая нервозность, и Майк сжимает зубы покрепче.       Господи, я расторгну эту идиотскую помолвку, Уилл. Я уволюсь. Я брошу всё и приеду, чтобы целовать твои губы до потери пульса или, если ты всё-таки не позволишь, просто смотреть, смотреть и умирать заново каждый раз, когда я открываю глаза.       Раньше Майк тонул в море нужды. Теперь море плескается в нем, и этого тела слишком мало, и он задыхается еще хлеще.       Просто… пожалуйста, пойми правильно.       － Я хотел сказать, что люблю тебя, － эти слова кажутся привычными, даже простыми, но по отношению к Уиллу звучат так жаждуще и исступленно, что Майк понимает, почему хотел до гроба таить их в себе. И как бы правильно ни ощущался этот момент, Майку безбожно страшно и трубка в руках как будто раскаляется, призывая выкинуть себя куда подальше. Кажется, это первый шаг против течения. Внезапный, импульсивный и вообще не продуманный, потому что, конечно, каждая клетка тянется назад, к жизни в вечной тревоге, и Майку как никогда сильно нужна чья-то рука, обхватывающая его запястье. И если он ее не получит, то вообще, наверное, больше не выберется, утягиваемый всё дальше стыдом, словно камнем на шее. Поэтому, Байерс, прошу, только…       Уилл прочищает горло, и каждый нерв в теле ощущается как оголенный провод. С его слов прошло сколько? Вечность? Десять секунд?       － О… Ого. То есть, эм, я тоже тебя люблю, Майк, － Уилл всё равно сипит. Грохочущее в глотке сердце даже не сразу осознает, что пора бы ухнуть вниз. В голове одна только красная табличка с бегущим по ней не понял не понял не понял. И Майк, честно, сейчас слабо верит, что у него были причины ожидать чего-то другого. Ведь он все ещё Майк － кретин, от которого слова любви звучат, как плохая шутка, сколько смысла ни вкладывай. И плевать даже, что он впервые за долгие годы вложил правильный.       Майк заставляет себя улыбнуться, будто его может сейчас кто-то видеть. Да даже если бы видели, обмануть никого не выйдет － на глазах такая плотная пелена слёз, что ненавистные потолок и стены уже потеряли свои очертания.       － Круто, － шепчет Майк своё излюбленное.       Но Уилл не отвечает привычно, а начинает с какой-то судорожной решимостью:       － Знаешь, я недавно сам об этом думал, но решил, будет странно звонить и распускать сопли… Просто… Как хорошо иметь такую дружбу, как у нас, да? － Уилл усмехается, но Майку слышится далеко не веселье. － Мы редко разговариваем, еще реже － видимся, но все равно…важны друг для друга? Ты всегда понимал меня, и… Всё еще понимаешь, － и это такая бессовестная неправда, что из груди рвется хохот вместе с воем. Уилл тараторит на ухо, пускается в очевидное вранье, только чтобы скрыть неловкость, как делал всё чаще по мере их взросления, только в этот раз исправить ничего не получается.       － Да, － глухо отзывается Майк. － Да, понимаю, － одна горячая слеза всё-таки срывается с уголка глаза и издевательски медленно скатывается, очерчивая скулы.       － Так что, спасибо, что позвонил и сказал. Это мило, － всё с тем же рвением лепечет Уилл, будто читая по учебнику.       И Майку хочется зашить себе рот, потому что изнутри не лезет ничего, кроме убогого «круто». Уилл спасает его через секунду:       － Мне…мне пора, Майк, － и теперь его голос дрожит, словно на грани слез, и Майк знает, что прозвучит так же, если откроет рот. Но новый Уилл ведь не плачет при нём. Это всё плохая связь.       － Пока, Уилл, － на грани шепота, стараясь вложить в имя больше, чем смог в слова о любви － как хлипенький спасательный круг, просто для глупых заверений, что сделал всё, что мог.       Ответом служит звук прерывающегося звонка. Наступает привычная тишина. Пластинка давно закончилась.       Майк чувствует, как конечности немеют от осознания всего, что произошло. Трубка всё-таки выпала из ослабевшей ладони и бессмысленно лежит теперь рядом с ухом на покрывале. Майк даже не замечает, как начинает плакать, ведь слёзы почему-то не текут. Только когда легкие вспыхивают огнем, Майк выпускает задушенный всхлип.       Он ничего не должен был ожидать и правда, честно не ожидал, но почему-то сейчас его не отпускает ощущение, будто его душа вдруг оказалсь растоптанной, когда он положил ее у чужих ног. Конечно, Уилл переступил через это грязное месиво － он был достоин только самого светлого, и уже сам это понял, так что гадко хлюпающий комок безнадеги и самоуничижения, конечно, ему ни к чему.       Майк знает это, знает, что несправедливо думать, что Уилл сейчас причинил ему боль, учитывая сколько боли и разрушений нес во все чужие жизни он сам. Несправедливо не отпускать эту ситуацию, ведь он пообещал отпустить, если ничего не выйдет и он потеряет Уилла окончательно － так это сейчас и ощущалось. Майк знает. И почему-то всё равно надеется, что Уилл перезвонит.       Эта мысль вспыхивает в нем так ярко, что все становится похоже на момент перед эпилептическим припадком － момент, когда напрягаются разом все жизненные силы, стирая время в порошок. Всего секунда, перед тем как упасть в бездну. Майк за эту секунду цепляется отчаянно, растягивая ее в минуты и часы. Дает себе новое обещание, что отпустит временное полотно и свалится обратно, когда надежда иссякнет.       Отравляющее чувство － присасывается к сердцу, не отпуская, даже когда шансы близки к нулю, и ты никак не можешь от него избавиться, если ощутил хотя бы на секунду. И Майк не знает, как хуже － с ним или без него.       И уж точно не знает, что на другом конце страны гребанная любовь всей его жизни так же давится подступающей истерикой, вперив взгляд в раскиданные по полу эскизы. Что чужая надежда гораздо ядовитее его собственной, потому что, даже проползая следом сквозь года, не становится слабее.       Майк Уиллер － проклятие, от которого так сильно хотелось избавиться; стихийное бедствие, которое разрушало всё, чего коснется.       И Уилл, вопреки мыслям Майка, на самом деле куда глупее Уитни, потому что…       Может быть, он правда позвонит.