Who? You.

Конец тура всегда выжимал досуха. Не само тело, потому что тело как раз привыкло к бесконечным перелётам, репетициям и адреналину. Выжималась именно душа.  Джиён стоял за кулисами всего в двух шагах от ослепительного света рампы, и слушал, как двадцать тысяч голосов скандируют его имя. Обычно этот звук заряжал его, но сегодня Джиён не чувствовал ничего, понимая, что причина этого ничего сидит сейчас в его гримёрке, наверное, уткнувшись в телефон, стараясь не слышать этот рёв. Чхве Сынхён.  Человек, способный часами молча слушать его новые демо, ворчать из-за неудачного сэмпла и одним кивком передавать больше смысла, чем все продюсеры вместе взятые. Тот же человек, который растворялся в толпе фанатов, словно капля в море, бледнея от одной лишь мысли о случайном прикосновении незнакомца.  — Пять минут, Джиён-сонбэним! — крикнул менеджер, мелькая рядом. Джиён кивнул, не отводя взгляда от двери, ведущей в артистическую зону. Он договаривался с Сынхёном, почти умоляя его: «Хоть на последнюю песню, ради меня, это важно. Там будет VIP-зона, тебя никто не заметит». Но Сынхён лишь невнятно промямлил что-то про мигрень и сжался в комок на диване.  Гнев взмыл к горлу. Не на него, а на себя и на эту нелепую ситуацию. Джиён выходил на сцену, чтобы зарядить энергией тысячи людей, а истощался из-за одного-единственного человека, который выбирал одиночество вместо его триумфа.

***

Гримёрка Джиёна была настоящим тихим адом. Сынхён выключил свет, оставив тусклый свет бра у зеркала. В отражении на него смотрел усталый мужчина в чёрной футболке. Он сел, откинувшись на спинку кожаного дивана, вытянул длинные ноги и уставился в потолок. Сынхён знал сет-лист Джиёна наизусть. Сейчас, например, должна была звучать баллада, которую тот написал в одну бессонную ночь в Лос-Анджелесе, сидя на полу номера и напевая мелодию. Тогда Сынхён молча слушал, курил у открытого окна и только под утро сказал: «В припеве слишком сладко. Добавь диссонанса». Джиён рассмеялся, бросил в него смятую бумажку, но через час перезаписал партию. — Ради меня. Ну, пожалуйста, — в глазах Джиёна мелькнула та самая искорка, которую Сынхён видел всё реже с годами. Это была не просьба звезды, а мольба друга. Несмотря на это, Сынхён снова сбежал, как трус. Мысль о том, чтобы прорваться сквозь людской поток, о возможных взглядах и вопросах, сковала его. Даже ради него. Особенно ради него. Если на сцене Джиён был богом, то здесь он был просто Джиёном, который уставал, сомневался и нуждался в том, чтобы его лучший друг был рядом. Не как фанатик, а как свидетель его человечности. Сынхён поднялся, чувствуя, как длинные пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Нет, так дальше продолжаться не может. Решение еще не оформилось в четкий план действий, но одно он знал наверняка: оставаться здесь, в то время как последние аккорды тура резонируют за стеной, было невыносимо.  Он закурил очередную сигарету, хотя только что потушил предыдущую. На низком столике, словно насмешка, лежал VIP-пропуск с золотым тиснением. Сынхён мог бы быть там, не в орущей толпе, конечно, а в прохладной ложе, за темным стеклом, с бокалом чего-нибудь крепкого в руке. Он заслужил это место, он заплатил за него, он имел полное право. Но какая-то безжалостная сила продолжала удерживать его здесь.  Сынхён чувствовал себя мальчишкой, которого оставили дома за плохое поведение, в то время как все пошли на праздник. Но «плохим поведением» была сама его природа и неспособность выдержать натиск того кипящего котла страстей, где Джиён чувствовал себя абсолютно свободно и естественно. И теперь, эту песню, когда-то рожденную в тиши их двоих, орали в унисон тысячи чужих голосов. Это зрелище отозвалось в душе сопоставимым с тем, как если бы личный дневник, хранящий самые сокровенные признания, вдруг начали бы читать по громкой связи на переполненном стадионе, обнажая чувства перед равнодушной толпой. Сынхёну стало душно. Он снял свое худи, потянулся за черным пальто и вышел в коридор, направляясь туда, где был выход на крышу. Ключ оттуда он стащил у осветителя ещё на саунд-чеке. Коридор был пуст. Все были там, в толпе, на сцене, или за кулисами. Сынхён шел, пока его путь не преградила массивная металлическая дверь, украшенная строгой надписью: «Выход на крышу. Только для персонала». Замок, пережиток минувших лет, не представлял особой сложности. Со скрежетом, словно протестуя против вторжения, дверь поддалась под его напором. Площадка наверху была просто огромной. С неё город выглядел как сверкающий детский конструктор. Ветер, ощутимо более сильный и прохладный, чем внизу, сразу же ударил ему в лицо и поднял короткие волосы. Сынхён достал пачку сигарет. Зажигалка, та самая, серебряная, с драконом, выгравированным на поверхности, подарок Джиёна на Новый год («Чтобы ты курил с изыском, старик»), лежала в кармане. Он курил, прислонившись к перилам, и смотрел, как далеко внизу толпится людская масса. Его люди. И его человек где-то там, в центре этой толпы, отдаёт им последние капли своей неиссякаемой, казалось бы, энергии. Мысль об этом была одновременно горькой и сладкой. Сынхён испытывал невыносимую гордость за Джиёна, но в то же время завидовал этим восторженным зрителям. Ведь им доставалась та часть Джиёна, которая сияла, щедро делилась собой и была открыта для всех. А ему, Сынхёну, после таких концертов доставался выжатый, молчаливый, ушедший в себя скелет с трясущимися от перенапряжения руками. Внезапно звук, до этого доносившийся из-под ног, приобрел новый оттенок. Музыка утихла. Наступила тишина, предшествующая кульминации. Затем —  крик, и вновь полная тишина.

***

Джиён, влажный от пота и с застывшей улыбкой на лице, исполнил финальный поклон. По старой привычке он лёг на сцену, ожидая, когда огромные экраны, опустившись сверху, скроют его от глаз зрителей. Когда его силуэт окончательно исчез из виду, Джиёна вдруг накрыло чувство пустоты. Поздравления коллег и дружеские похлопывания по плечу долетали до него с опозданием. Отмахнувшись от всеобщего внимания, он небрежно бросил «мне нужно отдохнуть» и из последних сил бросился к своей гримерной. Джиён уже ни на что не надеялся, просто привык.  Как и ожидалось, гримёрка была пуста. На диване покоилось смятое чёрное худи Сынхёна. Джиён схватил его и сжал в руках. Ткань была холодной, значит, тот ушёл давно. Возможно, вообще уехал. Джиён вышел из комнаты, не зная куда идти. Ноги сами понесли его по длинному коридору к запасному выходу. Он толкнул тяжелую дверь, ведущую на лестницу технического этажа, и поднялся на последний пролёт. Там была ещё одна дверь, которая, как он знал, вела на крышу. Она была приоткрыта.

***

Сынхён затушил сигарету. Его время уединения истекло. Теперь нужно было идти вниз, делать вид, что всё в порядке, поздравлять Джиёна и улыбаться. Мысль об этом вызвала физическую усталость. Он уже повернулся к двери, когда та с силой распахнулась. Джиён стоял без своего расшитого блёстками сценического блейзера, в одной тонкой майке, промокшей от пота. Чуть смазанная подводка искажала его лицо, а грудь тяжело вздымалась. Сейчас он походил не на небожителя, властвующего над сценой, а на измождённого марафонца, рухнувшего на финишной прямой.  Несколько шагов бетона разделяли их, словно пропасть. Молчание было гнетущим, но никто из них не решался его нарушить.  — Я искал тебя, — наконец выдохнул Джиён. Его сорванный голос едва достигал слуха, но в нём не было обиды, которой Сынхён ожидал. Там была только усталость и что-то похожее на растерянность. — Всюду. В гримёрке было пусто. Думал, ты уехал. Сынхён покачал головой. — Нет. — Но ты ушёл.  Ответа не последовало. Сынхён не извинился и не оправдался. — Почему здесь? — Джиён сделал шаг вперед и вышел под открытое небо. Ветер тут же обвил его разгоряченное тело. Он вздрогнул. — Здесь же.. холодно. И одиноко. «Именно поэтому», — подумал Сынхён, но не сказал вслух. Вместо этого он пробормотал: — Ты промерзнешь. И сорвешь голос. — Мне плевать, — отрезал Джиён, хотя его зубы стучали. Он обхватил себя за плечи, пытаясь сохранить тепло. В этом жесте было что-то детское. Сынхён видел этого Джиёна крайне редко. Без лишних слов, движимый чем-то более глубоким, чем привычная забота, старший снял с себя пальто. Под ним осталась простая черная футболка. Он подошел и накинул теплую вещь на плечи Джиёна. Тот замер, широко раскрыв глаза, а потом его пальцы вцепились в мягкую шерсть и притянули ткань к себе, как плед. — Спасибо, — прошептал он. — Я услышал последнюю песню, — сказал Сынхён просто, отвечая на заданный ранее вопрос. — Отсюда. Ты пел «Who you?». Для кого? Вопрос повис в воздухе. Джиён почувствовал, как закипает. Хотелось закричать: «Для тебя, идиот!», но он лишь прикусил губу.  — Это всегда для тех, кто слушает. — Я слушал, — отчеканил Сынхён. Он сделал последнюю затяжку и бросил окурок под ноги, раздавив его каблуком ботинка, — И я понял, что был неправ. Не в том, что не пошёл в зал, а в том, что заставил тебя искать меня. Сынхён отвернулся от Джиёна и неспешно направился к ограждению, где и стоял в одиночестве до его появления. Джиён последовал за ним, вставая плечом к плечу. Тишина вновь окутала их. Сынхён извлек из кармана смятую пачку, ловким движением зажал сигарету между губ и щелкнул зажигалкой. В кромешной тьме вспыхнул яркий огонек, на мгновение озарив его лицо. — Дай, — тихо сказал Джиён. Сынхён нахмурился. — Ты не куришь. У тебя и так голос.. — Дай, — повторил младший с той интонацией, которая заставляла трепетать стадионы. Этот тон Сынхён знал слишком хорошо.  Старший вздохнул, вынул из пачки еще одну, поднес к своим губам и зажег от своей же сигареты. Процесс был интимным. Он протянул зажженную сигарету Джиёну, на что тот неуверенно принял ее, сделал робкую затяжку и тут же согнулся пополам от мучительного кашля.  — Видишь? — в голосе Сынхёна проскользнула слабая усмешка, лишенная злорадства. Скорее, оттенок жалости. — Заткнись, — прохрипел Джиён, пытаясь отдышаться. Он вновь поднес сигарету к губам, но на этот раз осторожнее.  Они стояли плечом к плечу и молча курили, утопая взглядами в море ночных огней Сеула. — Я пел, — внезапно сказал Джиён, не глядя на него. — И смотрел в ту часть зала, что слева от сцены. Всё ждал, что там.. мелькнет тень. Что я увижу хоть отсвет твоего лица. Сынхён почувствовал, как что-то острое проворачивается у него внутри. — Я слышал. Отсюда. — Это не то же самое! — голос Джиёна дрогнул, обнажая все нервы, натянутые туром до предела. С яростью сорвав с губ недокуренную сигарету, он швырнул её в ночь, — Ты слышал гул! Хаос! Но не музыку! Не то.. не то, что я вкладывал! Я вкладывал туда.. — Джиён запнулся, ища слова, способные передать всю глубину, — Для того, кто чувствует. А ты.. ты, как все, просто слышал. «Как все». Эти слова ранили глубже, чем любое обвинение. Потому что в них была доля правды. Сейчас, в этот момент, он был как все. Сынхён медленно выдохнул дым. Его собственная ярость, годами копившаяся не на Джиёна, а на себя, на мир и на эти обстоятельства, наконец нашла выход, но не в крике. — Ты прав, — сказал он абсолютно спокойно. — Я просто слышал. И знаешь что я понял, слушая? Что я устал. Джиён обернулся к нему и уставился глазами, полными боли и непонимания: — Устал? От чего? Ты даже не был там! — Устал от этого. Я прятался не от толпы, Квон Джиён, — Сынхён произнёс его имя с непривычной чёткостью. — Я прятался от этого. От того, что происходит сейчас. Он повернулся к Джиёну всем телом и Джиён сделал то же самое в ответ. Используя все преимущество своего роста, Сынхён нависал над ним. Джиён, не привыкший чувствовать себя маленьким, инстинктивно чуть приподнял подбородок. — От чего? — прошептал он, потеряв вдруг всю свою сценическую уверенность. — От того, что я не зритель. И не просто друг. И эта моя.. неловкость в этом мире.. она не от страха. Она от того, что здесь, — его пальцы легли Джиёну на грудь, над сердцем, — у меня слишком много того, что не предназначено для чужих глаз. Джиён замер. Все слова и все обиды рассыпались в прах. Он видел только огромные, тёмные глаза, в которых отражались огни Сеула и его собственное, потерянное отражение. — Ты хочешь, чтобы я был на концерте? Чтобы был частью этого? — он ткнул пальцем в сторону теперь уже пустого стадиона. — Тогда я буду не в ложе, не за стеклом. Ты хочешь меня видеть? Значит я буду там, где ты сможешь меня увидеть. Не в качестве зрителя, а в качестве.. Сынхён не договорил. Вместо этого его холодные пальцы коснулись лица Джиёна. Он провел большим пальцем по скуле младшего, смазывая остатки подтеков туши, затем опустился к уголку его губ, дрожащему от эмоций. Дыхание Джиёна стало прерывистым. В глазах Сынхёна он не увидел привычной сдержанности, потому что сейчас там была решимость. Та самая решимость, с которой тот принимал непопулярные, но честные творческие решения. — В качестве чего? — губы Джиёна едва шевельнувшись под пальцем Сынхёна. В ответ Сынхён медленно наклонился вперед, даруя Джиёну шанс для отступления, моля, чтобы тот не воспользовался им. Его свободная рука коснулась талии младшего, и лишь там обрела твердость. Их губы слились в поцелуе, не похожем ни на что из прошлого. Это не были случайные, пьяные, стертые временем прикосновения юности. Это не были театральные поцелуи перед объективами камер. Поцелуй Сынхёна был нежным и медленным. Он держал лицо Джиёна в ладонях, словно хрупкую и бесценную вещь, и целовал так, будто хотел через это прикосновение передать все невысказанные слова и пропущенные мгновения.  Джиён не сопротивлялся. Его руки сами поднялись и крепко вцепились в чёрную футболку Сынхёна, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, ведь земля уходила из под ног. Он отвечал на поцелуй с отчаянной страстью, превращая его из искреннего признания в напряжённый спор.  Когда они, наконец, отступили друг от друга, их дыхание превратилось в белые клубы пара, растворяющиеся в воздухе. Лоб Сынхёна нежно коснулся лба Джиёна, веки которого были сомкнуты. — Я больше не буду прятаться в гримёрках, — прошептал он, обжигая губы младшего своим дыханием. — Но и в ложу зрителя я не сяду. Понял? Если приду на твой концерт, то буду стоять за кулисами, рядом с техникой. Там, где ты сможешь увидеть меня, просто обернувшись. Джиён едва заметно кивнул, не в силах произнести ни слова. По его щеке скользнула слеза и Сынхён ловко поймал её подушечкой большого пальца, аккуратно стирая.  — И сигареты бросай, — чуть смягчив голос, добавил он с привычной интонацией. — Ты кашляешь, как туберкулёзник. Джиён фыркнул сквозь оставшиеся на губах слёзы и слабо ударил его кулаком в грудь. — Сам брось сначала, лицемер. На губах Сынхёна было подобие улыбки, но он не произнес ни слова. Вместо этого он вновь обнял Джиёна, уже не для поцелуя, а чтобы согреть и укрыть от ветра своим телом.  Они стояли так, сливаясь в единый силуэт на фоне ночного города. Внизу стадион медленно погружался во тьму, шум стихал, а город продолжал жить своей привычной жизнью. Но на этой пустой крыше только сейчас, вдали от посторонних глаз, зарождался настоящий момент. Ничего лишнего, только ветер, мерцающие огни вдали и спокойный ритм двух сердец, бьющихся в унисон.