Три этюда в тонах Уилла

Тяжело выдохнув, Уилл перекатился на другую сторону кровати и медленно приоткрыл глаза. Свет в комнату ещё не поступал, и, потянувшись к телефону под подушкой, он взглянул на время. 6:07. И дикий сушняк. Его неподготовленный организм после тройки стаканов пива, которое он в какой-то момент отчаяния запил виски Бориса, дал серьёзный сбой. Теперь голова гудела тяжёлым, тупым колоколом, а в животе булькало что-то кислое и злое. Но физическое похмелье было ничто по сравнению с тем, что начало накрывать его сейчас — волна жгучего, всепоглощающего стыда. Обрывки вчерашнего вечера всплывали в памяти, как обломки кораблекрушения, и Уилл готов был провалиться сквозь плинтус, матрас и все этажи общежития, лишь бы никогда этого не вспоминать. Он смутно помнил, как подошёл к Стэну. Тот стоял, как обычно, чуть в стороне, наблюдая за танцполом через стёкла очков. И Уилл, повинуясь какому-то пьяному, щемящему порыву, просто привалился к нему всем телом, обвил руками и уткнул горячий лоб в его плечо. Из него вырвался непроизвольный, дрожащий звук — не то вздох, не то скулёж — звук полной, животной капитуляции. Он просто растворился на мгновение, перестав быть собой. Стэн замер. Он не оттолкнул Уилла. Наоборот, его руки осторожно поднялись и легли ему на спину, сжимаясь в неловкие, но тёплые объятия. Уилл чувствовал, как от прикосновения щёки и уши Стэна раскалились докрасна, но тот не отпускал. В его застывшей позе читалось странное сочетание паники, ответственности и тайного наслаждения — как будто ему вручили хрупкую, очень ценную и совершенно непонятную вещь, которую нельзя уронить. А рядом, конечно же, был Билл. Он не пропустил бы такое зрелище. Он хохотал так, что чуть не подавился, трясясь всем телом и тыкая пальцем в их неловкое, пьяное сцепление. — Байерс! Да ты тёмная лошадка! — выкрикивал он, едва выговаривая слова от смеха. Но при этом, когда Уилла качнуло в сторону, Билл ловко подхватывал его под локоть, крепко и по-дружески. В его действиях не было неловкости Стэна — только братская, немного грубоватая забота и безграничное веселье от всего этого абсурда. В конце концов, им пришлось взять его под руки и буквально довести до общежития — хохочущий Билл и молчаливо-сосредоточенный Стэн, который так и не выпускал его из поля зрения. Уложили в кровать, как ребёнка. И перед уходом Стэн, пересилив смущение, наклонился и осторожно погладил его по взъерошенным волосам. Жест был таким неожиданно нежным, что Уилл, уже на грани отключки, бессознательно протянул руку, поймал его ладонь и прижал к своей пылающей щеке. Стэн выдохнул, мило и виновато улыбнулся — не Уиллу, а Биллу, который уже стоял в дверях с ухмылкой. И позволил тому схватить себя за протянутую руку и вытащить из комнаты, в безопасную территорию их привычной, понятной дружбы. Теперь, в утренней тишине, Уилл сгорал. Он был тем самым пьяным дурачком — навязчивым, беспомощным, жалким в своей отчаянной потребности в ласке. И хуже всего было осознавать, что где-то глубоко внутри ему... понравилось. Понравилось это пьяное, бесстыдное принятие. Понравилось, что можно было просто упасть — и тебя поймают. Даже если потом придётся умирать от стыда. Уилл натянул одеяло на голову, желая, чтобы оно поглотило его навсегда. Он стал для них их личным, слегка надтреснутым, комично-трогательным проектом. И теперь ему предстояло с этим жить. И с тем, что где-то в кармане куртки лежала салфетка с номером человека, который и был виновником всего этого беспредела. *** И будто сама судьба решила добить его, в эту секунду телефон под подушкой вибрировал короткой серией. Уилл замер, как преступник на месте преступления. Медленно, будто разминируя бомбу, он вытащил устройство. Экран светился в полумраке. `Бемби! Ты жив?` Сообщение. От неизвестного номера, но Уиллу не нужно было сохранять контакт, чтобы понять, кто это. Тупая, запоздалая мысль пронзила похмельный туман: «Откуда у него МОЙ номер?» Вчера он лишь получил салфетку от Бориса, но ничего не отдавал взамен. А теперь тот знает и номер, и — судя по следующему сообщению — его окно. Значит, Билл? Стэн? Или Борис просто выудил его из общей базы SVA и вычислил комнату по списку заселения? Это было бы нагло. Нарушением всех границ. И — он уже это понимал — совершенно в стиле Бориса. В груди что-то ёкнуло — тревожно и... оживлённо. Он даже не успел придумать, как на это реагировать, как пришло второе. `Я под твоим окном. Или это не твоё? Тут голубь на карнизе смотрит как судья.` Сердце Уилла провалилось куда-то в живот. Он сорвался с кровати, наступив на мятую футболку, и подскочил к окну, задернув штору на сантиметр. Внизу, на тротуаре, прислонившись к фонарному столбу, стоял Борис. В той же чёрной кожаной куртке нараспашку, несмотря на утренний холод. Он запрокинул голову, вглядываясь в фасад пятиэтажного общежития, и что-то очень оживлённо говорил в телефон. Его чёрные кудри, непослушные даже на расстоянии, откидывались назад при каждом взмахе свободной руки. Вторая его рука с дымящимся стаканчиком указывала куда-то вверх, будто он прокладывал маршрут по балконам и карнизам, объясняя невидимому собеседнику стратегию осады. Казалось, он один наполнял энергией всю спящую улицу — его фигура выглядела слишком крупной, слишком резкой для этого тусклого утра. «Он даже не знает, какое именно окно моё», — с облегчением подумал Уилл. Но облегчение тут же сменилось новой волной паники. Значит, он готов был орать под всеми окнами подряд, пока Уилл не выглянет? Это было уже не наглость. Это был разгульный, беспардонный абсурд. Телефон взвыл звонком. Уилл, почти на автомате, нажал «Принять». — Алло! — голос в трубке гремел, будто Борис стоял в этой же комнате, и Уилл снова уловил в нём ту самую лёгкую, манящую хрипотцу. — Я вижу твою тень на втором этаже, слева от ржавой вентиляционной решётки! Выходи. Я купил кофе. Точнее, один кофе, а второй — какой-то сироп с молоком, который здесь называют «капучино». Это преступление. Надо бежать отсюда, пока нас не арестовали за плохой вкус. — Я... я не могу, — прошептал Уилл в трубку, чувствуя себя идиотом. — У меня... учёба. У меня голова... — Учёба! Голова! — Борис рассмеялся прямо в трубку, и Уилл услышал этот смех двойным эхом — приглушённым в трубке и настоящим, живым, врывающимся с улицы — Отличные отговорки. Самые скучные из возможных. Ладно. Десять минут. Если не выйдешь, я начну рассказывать твоему голубю похабные анекдоты про Рубенса. Он уже выглядит впечатлительным. Связь прервалась. Уилл стоял посреди комнаты, сжимая телефон в потной ладони. Прошла минута. Потом ещё одна. С улицы донёсся громкий, радостный возглас: — ...А Рубенс ему и говорит: «Друг мой, перспектива твоей проблемы начинается не с того конца!» Борис приставил ладонь к уху, притворно прислушиваясь к карнизу, и торжествующе крикнул: — Слышишь? Мой критик смущённо заворковал. Кажется, аргумент принят! Десять минут, Бемби! Уилл понял, что проиграл. Или выиграл. Он уже не мог отличить. Натянув первую попавшуюся толстовку и сунув ноги в кеды, он выскочил из общежития. Борис, увидев его, широко ухмыльнулся, будто только что выиграл золотой кубок. Он сунул ему в руки стаканчик с подозрительно розоватой жидкостью. — Вот, держи свой «капучино-катастрофу». И, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал вперёд, будто был абсолютно уверен, что Уилл последует за ним. — Пойдём, я нашёл тут потрясающую помойку. Серьёзно, — бросил он через плечо, — свет на ней в семь утра делает её похожей на абстрактную картину из хлама. Тебе надо это увидеть. Обязательно. Так и вышло. Уилл, с ошарашенным видом, сладкой бурдой в руках и похмельем во всём теле, поплёлся следом. Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног, а жизнь превращается в стремительную, безумную горку, которую он только что добровольно занял в первом ряду. Борис шагал быстро и уверенно, словно знал этот район наизусть. Он не оглядывался, но, казалось, чувствовал Уилла за спиной на уровне вибраций. — Ты молчишь, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Это хорошая тактика. Когда не знаешь, что сказать, лучше промолчать. Большинство людей этого не понимают. Они лепечут. Заполняют тишину своим дурацким страхом. Уилл не ответил. Он и правда не знал, что сказать. Что он тут делает? Зачем он пошёл за этим человеком, который вчера едва не споил его до беспамятства, а сегодня терроризирует голубей похабными анекдотами? — А вот и она! — Борис резко остановился перед переулком, заваленным строительным хламом и ржавыми бочками. Утреннее солнце било по жести, создавая слепящие блики. — Видишь? Полный хаос. Но встань вот тут... — Он схватил Уилла за локоть и поставил перед собой, чуть в стороне. — ...и посмотри под этим углом. Видишь? Уилл щурился. Он видел груду мусора. Очень яркую, очень ржавую. — Нет, — честно выдохнул он. Борис рассмеялся прямо у него над ухом, и Уилл почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Ты смотришь глазами, Бемби. Это твоя первая ошибка. Смотри сквозь. Вот этот контраст: ржавая, грязная жесть — и этот дикий, ядовито-зелёный сорняк, который пророс прямо сквозь неё. Жизнь, плюющая на среду. Искусство! Самое честное. Не прилизанные натюрморты в твоей академии. Его голос звучал с такой фанатичной убеждённостью, что Уилл на секунду действительно увидел это не мусор, а символ. Отчаянный, грязный, живой. — Ты... ты так всё видишь? — спросил Уилл, и его собственный голос показался ему глупым и детским. Борис наконец отпустил его локоть и обошёл спереди, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза блестели. — Я вижу то, что есть. Большинство предпочитает не видеть. Они называют это грязью и отворачиваются. А я... — Он сделал шаг ближе. Солнце, пробивавшееся за его спину, окутало его чёрные кудри рыжим ореолом. На мгновение, всего на долю секунды, силуэт стал другим — ниже, знакомее, призрачным. Уилл моргнул, и видение рассеялось, но в груди осталось колючее, иррациональное чувство — будто он стоит не на нью-йоркском тротуаре, а на пороге чужого гаража в Хокинсе, и перед ним не Борис, а... — Я вижу в этом правду. И правда, Бемби, всегда либо прекрасна, либо ужасна. Чаще — и то, и другое сразу. Он взял стаканчик из рук Уилла, поднёс ко рту, скривился и выплеснул остатки капучино прямо в ту самую кучу. — А это — неправда. Сладкая подделка. Забудь. Уилл смотрел, как розоватая жидкость впитывается в обрывки картона. Он чувствовал себя этим стаканчиком: выпотрошенным, выброшенным, ненужным. И в то же время... освобождённым. А в ушах, поверх городского шума, отдавалось эхо собственного, пятнадцатилетнего голоса: «Майк, ты видел?» Глупость. Чистейшая глупость. Это был просто бред, наведённый усталостью, алкоголем и нервным истощением. Но дрожь по спине не проходила. — Пойдём, — сказал Борис, уже снова двигаясь вперёд. — Я покажу тебе, где можно купить кофе, который не похож на грех против человечества. Если, конечно, ты уже достаточно проснулся для настоящих ощущений. И снова Уилл последовал за ним. Уже не потому, что не мог отказать. А потому, что захотел увидеть то, что видел этот странный, неудобный, невыносимо живой человек. Потому что если это и был призрак, то он, по крайней мере, смотрел на него. Говорил с ним. Требовал. А не просто отворачивался. Захотел, несмотря на стыд, на похмелье, на голос здравого смысла, который слабел с каждым шагом. Кофейня оказалась в двух кварталах, крошечная дыра в стене с вывеской «Perk Up». Внутри пахло горьковатой обжаркой, тёплым молоком и влажной шваброй. За стойкой девушка с ирокезом цвета баклажана лениво полировала питчер. Народу не было — слишком рано для основной студенческой волны. — Две эспрессо, дорогая. Без этой всей... сладкой мишуры, — бросил Борис, разваливаясь на барном стуле и жестом приглашая Уилла сесть рядом. — Сегодня последний день, когда можно пить кофе, а не бодрящую жидкость для выживания. Завтра начнётся ад под названием «дедлайны». Уилл молча сел, положив руки на стойку. Его пальцы всё ещё слегка дрожали. — Я... я даже не знаю, что завтра у меня по расписанию, — пробормотал он, глядя на потёртый ламинат. Это была глупая попытка вернуться в нормальность, в русло безопасных, бытовых тем. — И не надо знать, — отрезал Борис, выхватывая у девушки два крошечных стаканчика и ставя один перед Уиллом. — Знание убивает волшебство. Пей. Это как удар в солнечное сплетение, только приятнее. Уилл послушно сделал глоток. Горький удар по вкусовым рецепторам. Он поморщился. — Видишь? — Борис наблюдал за ним с откровенным удовольствием. — Настоящая реакция. Не «ой, как вкусно», а искренний шок организма. Искусство должно быть таким же. Шокирующим. Иначе зачем оно? Он отпил из своего стаканчика, не моргнув. Его взгляд скользнул по Уиллу, оценивающий, как будто он разглядывал не человека, а потенциальный натюрморт. — Ты знаешь, в чём твоя главная проблема, Бемби? — спросил он, поставив чашку со звонким стуком. — Ты слишком... отполированный. Как тот капучино. Все углы сглажены, все страхи припудрены хорошими манерами. Тебя так старательно учили не выделяться, что теперь ты сам не знаешь, где твои настоящие грани. Он протянул руку и, не дотрагиваясь, провёл пальцем в сантиметре от линии подбородка Уилла, будто очерчивая её в воздухе. — Вот здесь, я чувствую, могла бы быть ярость. А здесь... — палец переместился к виску. — Здесь сидит такой восторг, что ты, наверное, боишься его, как огня. Потому что он сжигает все правила. Но ты всё это держишь под замком. Как преступника. Его голос стал тише, почти интимным, прорезая утреннюю сонную тишину кофейни. — Мне интересно, что будет, если этот замок сломать. Какая картина получится из осколков. Уилл замер. Слова Бориса задели что-то глубоко внутри, и по спине пробежали мурашки. В груди ёкнуло — противно и сладко одновременно. Он открыл рот, но слов не находилось. «Отстань»? Или... «да»? В этот момент Борис выглядел не просто наглым — он видел его насквозь. Будто заметил ту самую трещину, которую Уилл годами старался скрыть ото всех, и даже от себя. Уилл хмыкнул, глядя в стаканчик. «Картина из осколков». Звучало... заманчиво. Ведь если что-то разбить, то можно собрать заново. Иначе. Лучше. В голове промелькнуло абстрактное пятно — острые края, яркие всплески цвета. Красиво. А ещё — не по себе. Будто его разглядывали под микроскопом, находя изъяны, которые он и сам не замечал. Этот взгляд, настойчивый и цепкий, щекотал нервы. Вопросов было много, но они крутились где-то глубоко, не находя выхода. Уилл просто молчал. — Пока не разобьёшь — не узнаешь, — вдруг выпалил он, поднимая глаза. В его голосе прозвучала неожиданная даже для него самого дерзость. — Разве не в этом суть? Борис медленно отпил кофе, изучая его поверх края стаканчика. Его брови поползли вверх — не в гневе, а в искреннем, почти профессиональном интересе, как у учёного, увидевшего неожиданную реакцию в пробирке. — Опыт — штука коварная, — сказал он наконец, ставя чашку со стуком. — Он не даёт шансов. Только констатации. Разбил — значит, разбил. Собрал криво — значит, будешь ходить с трещиной. Или вообще выбросишь осколки в ту самую помойку. — Он указал большим пальцем в сторону переулка, и в его жесте было что-то окончательное, как приговор. Пауза повисла густая, липкая. Дерзость Уилла испарилась, оставив после себя знакомый, тошнотворный холодок сомнения. Борис наблюдал за ним, чуть склонив голову набок, как рассматривают интересный, но сложный эскиз. — Знаешь, — сказал он задумчиво, его взгляд скользнул от лица Уилла к его рукам, лежащим на стойке. — У тебя хорошие запястья. Тонкие, но с выраженной костью. Художнику о таких только мечтать. Идеально для того, чтобы... — Он на секунду замолчал, поймав взгляд Уилла, и в уголке его рта дрогнула улыбка, — ...чтобы держать кисть. Или уголь. Или... что там у тебя в голове нарисовалось, когда я сказал про осколки? Он произнёс это без давления, почти небрежно, но слова «что у тебя в голове нарисовалось» прозвучали так, будто Борис уже видел эту картинку. И ему было интересно. Уилл почувствовал, как живот снова сделал то противное сладкое сальто. Его запястья внезапно показались ему голыми и уязвимыми. Он инстинктивно отвел взгляд на свои часы. — О чёрт, — пробормотал он с подлинной паникой в голосе. — Я... Мне правда надо. Пока. Он спрыгнул со стула и почти выбежал из кофейни, оставив Бориса допивать эспрессо. В ушах звенело: «хорошие запястья». А спина помнила тот взгляд, который скользил по ней, будто уже нанося контур. *** Вернувшись в общежитие, Уилл обнаружил хаос. Новый сосед, Бен Хэнском — коренастый, с тёмными, чуть вьющимися волосами и лицом, полным искреннего ужаса, — метался вокруг хлеставшей из-под раковины воды. Он оказался старым другом Билла и Стэна из Дерри. Мир мгновенно вернулся к шуму, крикам и знакомой, безопасной нелепости. Но позже, когда потоп ликвидировали и все разошлись, Уилл сидел на кровати. Он смотрел на свои запястья. Вопрос вертелся в голове, не давая покоя: а что, собственно, у него там нарисовалось в тот момент? И почему он так испугался этого вопроса, что сбежал? Он думал об этом. Думал, когда через неделю впервые рвал набросок и склеивал его заново, уже по-другому. Думал, когда ловил себя на том, что в его новых работах появились резкие, графичные линии, которых раньше не было. Он не думал о Борисе. Он думал о том взгляде, который видел в нём что-то, чего не видел никто другой. И это было страшнее и заразнее любой симпатии.