Мне не нравится

      Илье тридцать лет, и он — взрослый, блять, мужик, который не подписывался на подобное. У него есть машина, есть квартира и даже сын тоже есть — двенадцатилетний балбес, который пошёл не в мать, а почему-то в него, Илью. Санёк уже в семь лет начал рваться на стадион, чтобы вспороть коньками каток вдоль и поперёк — только и успевай по бортам разъезжаться, чтобы этот мелкий шкет случайно по ногам не проехался.              Илья — не дурак. Когда в доме гиперактивный ребёнок, который занимает девяносто процентов твоего времени, ты особо не думаешь — ловишь его первый же гиперфикс за хвост и даёшь пендель под зад в сторону детского набора в хоккей. Илья лишь на минуточку тогда задумался — может в жопу его, этот хоккей? — но потом решил, что за фигурное катание пацана в школе засмеют. А не засмеют — это сделает сам Илья.              Знал бы, куда этот клуб заведёт — отдал бы в кружок сраного кёрлинга. Может, хотя бы шваброй работать научился.              — Илья Григорьевич, — слышит Илья этот мягкий полутон, в котором чудится лёгкая насмешка. Возможно, из-за сильного акцента, благодаря которому его отчество звучит мягкими перекатами. Словно мозг кисточкой для акварели пощекотали. Той самой, которая из пони.              Илья с трудом сдерживается от того, чтобы передёрнуть плечами для немедленной ликвидации дурацких мурашек, но вместо этого смотрит на тренера мелких чертят с таким видом, словно прямо сейчас оценивает, как удобнее будет перерезать ему горло лезвием конька. Взгляд Шейна Холландера становится немного более вопросительным, но вежливая улыбка с губ всё равно не сходит.              Илья безмолвно бесится с того, насколько горячо это выглядит, но по его каменному лицу, наверное, не скажешь.              Шейн Холландер — тренер клуба по хоккею, в который сын Ильи уже пять лет носится трижды в неделю, только и сверкая пятками. Шейн пришёл где-то около полугода назад на место старого ублюдка, который гонял детей до кровавых мозолей, и Илья тогда сначала обрадовался внезапному иностранцу в их провинции, но после первой же встречи вдруг решил, что терновые рукавицы для малолетних балбесов были вообще-то не так уж и плохи. Пряником он Санька и сам угостит, а вот кнута бы…              Шейн был так-то не слишком плохой. Отличный, если хорошо подумать. Вполне себе такой… Блять, ладно, это был самый идеальный тренер из всех, которых только можно было представить. Дети липли к нему, как мухи на варенье, качество игры взлетело за компанию с региональными рейтингами, а мамочки зачастили в своих желаниях отвести деточек на тренировки. На что тут вообще можно жаловаться?              Возможно, на то, что Илья абсолютно забывал русский язык, когда оказывался рядом с тренером своего сына?              — Я…              Господи, спаси и сохрани. Илья других языков не знает, если кто-то ещё не догадался, так что у него выбора нет. Он ненавидит то, как теряется под этим внимательным взглядом.              — Вы за Алексом?              Алекс. Только Шейн так называл Санька — коротко, ёмко и абсолютно чуждо. Илья, когда в первый раз услышал это, отрицательно закачал головой, но где-то раза с третьего сообразил, в чём действительно дело. Возможно, сообразил бы чуть раньше, если бы думал о смысле вопроса, а не разглядывал тренера во все глаза.              Разглядывать было что — даже если бы Шейн оказался бы на каком-нибудь базовом колхозном рынке на окраине, его однозначно выдала бы манера как-то по-особенному держать голову и вот так вот аккуратно улыбаться самыми уголками губ. А потом он просто сказал бы своё смягчённое «Ilya Grigoryevich» — и всё, выжимайте трусы.              Как принимать свою некогда вполне себе гетеросексуальную жизнь, когда перед глазами по понедельникам, четвергам и субботам то и дело маячит вот это бесстыдство?              — Я выучил новый приём! — кричит откуда-то из-за спины Шейна первостепенное доказательство давней гетеросексуальности Ильи и вместо того, чтобы показать очередной выкрутас на коньках, смачно падает лицом в лёд.              Илья кидает быстрый взгляд, как-то совершенно рефлекторно проверяя целостность сыновьева носа.              — Очень эффектно, — хвалит на всякий случай, вдруг почему-то снова вспоминая принцип построения предложений. Будто и не забывал.              — Ну пап! — верещит Санёк, но не обижается и тут же кидается воодушевлённо демонстрировать какие-то финты. Получается у него довольно неплохо, и Илья даже с какой-то гордостью смотрит из-за бортика на кривоватые петли, выводимые клюшкой в направлении ворот. Смотрит недолго — чувствует на себе чужой взгляд.              — Вам нравится хоккей?              — Что? — теряется Илья, переводя взгляд на Шейна. Глаза у того тёмные, на лице кажутся двумя угольками. Выжигают Илью через шарф, намотанный почти до самого носа, через натянутый прямо поверх шапки капюшон, который едва-едва спасал от промёрзлого ветра. Илья планировал, если что, только быстро забежать на стадион, забрать сына и рвануть с ним домой по пурге, но вот он стоит здесь, у катка, и становится жарко.              Шейн подкатывается чуть ближе. Должно быть, думает, что Илья не расслышал с первого раза из-за детского гомона за спиной, а Илья всё расслышал — просто забыл как-то понять смысл вопроса, пока смотрел, как двигается Шейн Холландер по катку. Он будто бы даже не отталкивается коньками, нет — буквально плывёт по льду.              Илья тоже плывёт.              — Хоккей, — вкрадчиво повторяет Шейн. — Вы часто забираете Алекса. Я решил, что вам нравится это тоже.              Построение предложений с явным акцентом царапает мозг. Это звучит странно, но привлекательно.              Всё, что говорит Шейн Холландер, звучит привлекательно.              — Не нравится, — произносит Илья. Вообще-то он хочет сказать, что нет, он забирает своего сына, потому что его мать — тупая сука, которая кинула их, когда Саньку было два года, и уехала куда-то в Берлин к своему новому мужику, — поэтому да, он забирает мало́го трижды в неделю, ведь ему всё равно нравится, с каким энтузиазмом сын верещит про свои тренировки, — но говорит Илья почему-то совершенно другое. — Не люблю хоккей.              Он представляет, как разбивает себе голову о бортик, и становится немного легче. Что такое, нахуй, вообще с ним происходит?              — Понимаю. Слишком агрессивный спорт для вас?              — Нет, я не… — Илья запинается, когда замечает уже более явную усмешку. Блять, да он издевается. — Если вы не заметили, мистер Холландер, к вам на тренировки ходит мой сын, а не я.              Это самое длинное предложение, которое Илья говорит Шейну за последние полгода, и он искренне гордится этой острой иронией в обращении. Понятно, мистер Холландер? Не только вы умеете издеваться, мистер Холландер. Так и запишите, мистер Холландер, и впредь…              — Жаль.              Илья теряет весь запал. Его лицо — всё ещё непоколебимая маска равнодушия, и Шейну, как иностранцу, лучше бы впечатлиться, но если Шейн чем-то и впечатляется, то определённо точно не этим.              — Жаль, что вы имеете дело на тренировках с моим сыном? — спрашивает Илья. Он звучит достаточно сурово и, знаете, взросло — лет эдак на тридцать, да. Илья всё ещё считает, что Шейн младше его лет на пять, как минимум, хотя тут гарантированно играет роль азиатская кровь и они, вероятно, скорее ровесники. Ой, да плевать. Ему нравится думать, что Шейн младше.              Неопытный зелёный канадец, который…              — Жаль, что не имею на тренировках вас.              Сука.              Илья смотрит на поблёскивающие тёмные глаза и знает, что этот засранец прекрасно понимает смысл кривоватой формулировки.              — Тренер, смотрите! — радостно кричит где-то в другом конце катка кто-то из детей. Звуки ударов и последующие вопли заставляют Шейна повернуть голову, чтобы проверить целостность подопечных. Илья даже не дёргается и вдруг осознаёт, насколько сильно они различаются — сам он, инстинктивно реагирующий лишь на голос своего ребёнка, и Шейн, готовый в любой момент кинуться на защиту любого подопечного из своей команды.              Илья поворачивает голову в сторону чужих детей лишь тогда, когда Шейн отталкивается в их сторону, чтобы проверить, не сломал ли кто-то себе пару костей громким столкновением у противоположного борта. Знакомый силуэт на голову ниже всех остальных отделяется от кучи и ловко выезжает из общей суматохи, на ходу снимая с вихрастой макушки шлем.              — Это я учил Миху силовому приёму у борта, — воодушевлённо делится секретом Санёк, ловко выпрыгивая со льда за пределы катка, и Илья, честное слово, почти неконтролируемо залепляет ему лёгкий подзатыльник. — За что?!              — За дело.              Сын не обижается — показывает язык и бодро ковыляет на коньках по прорезиненному покрытию в направлении раздевалки, пока сам Илья задумчиво оборачивается через плечо в сторону разнимающего детей Шейна Холландера.              Их взгляды на несколько долгих секунд встречаются.              Пожалуй, при всей своей нелюбви к хоккею Илья был бы не против научиться нескольким силовым приёмам.