Твоё — моё

​В офисе Бонтена было непривычно тихо. Майки уехал на встречу с информаторами, забрав с собой Санзу, и остальных а хайтани старший и Какучё остались разгребать завалы в документах. ну, как «разгребать»... Какучё работал за двоих, а Ран просто существовал, создавая вокруг себя ауру ленивого превосходства. ​— Ран, твою мать, — Какучё с треском захлопнул папку и обернулся к старшему Хайтани. — Почему у тебя на столе такой бардак? Сгреб всё в одну кучу, документы перемешаны с чеками из баров. Ты вообще собираешься работать? ​Ран, сидевший на краю своего стола и задумчиво разглядывавший свои безупречные ногти, медленно поднял взгляд. На губах заиграла та самая улыбка — хитрая, тягучая, обещающая Какучё очередную порцию головной боли. ​— Я просто освобождал место, Каку-чан, — пропел Ран, лениво обводя рукой пустую поверхность стола. ​— Место для чего? Для новых чеков? — Какучё подошел ближе, хмурясь и пытаясь найти хоть какую-то логику в действиях напарника. ​Ран вдруг подался вперед, сокращая расстояние между. Какучё невольно замер. от мужчин пахло чем-то терпким и очень дорогим. ​— Чтобы ты мог сесть сверху, — Ран понизил голос до вкрадчивого шепота, — обвить меня ногами и наконец-то забыть про все эти бумажки. Ну же, Какучё, стол уже пустой. Он ждет только тебя. и я, честно говоря, заждался. ​— Ран... — Какучё уперся ладонями в край стола, пытаясь отодвинуться, но Хайтани только перехватил его запястья, удерживая на месте. ​— Представь, — продолжал Ран, игнорируя попытку побега. — Никаких отчетов, никакого Майки. Только ты, я и этот чертовски крепкий стол. Ты ведь любишь порядок? Давай наведем его — Если я на него сяду, Ран, — проговорил низким голосом он прямо в губы Хайтани, — ты не сможешь отшутиться. Ты ведь понимаешь, что я не буду просто «красиво сидеть»? Если я сорвусь, я разнесу этот стол вместе с тобой. ​Улыбка Рана на мгновение дрогнула. в глазах Какучё вспыхнул опасный огонь, который Хайтани видел только в разгар самых кровавых драк. Это был вызов. он медленно поднял руки и положил их на талию Какучё, притягивая его еще ближе, вжимая в край стола. ​— Разнеси, — прошептал Ран, и в его голосе больше не было насмешки. Какучё одним рывком запрыгнул на стол, сшибая оставшуюся на краю подставку для ручек, и в ту же секунду впился в губы Рана жестким, почти грубым поцелуем. ​хайтани глухо застонал в поцелуй, его пальцы вцепились в бедра Какучё, сминая ткань брюк. Стол жалобно скрипнул под их весом. Какучё целовал жадно, словно пытался выпить Рана целиком, заглушить его вечную ухмылку своим дыханием. ​— Медленнее… — выдохнул Ран в самую глубину этого поцелуя, когда Какучё рванул ворот его рубашки, лишая пуговиц шанса на выживание. Хайтани перехватил инициативу мягко Его ладони, всегда прохладные, скользнули под пиджак Какучё, обжигая кожу сквозь тонкую рубашку. он вел ими вверх, к лопаткам, заставляя Какучё выгнуться навстречу. Каждый дюйм прикосновения ощущался остро Ран отстранился лишь на долю секунды, чтобы взглянуть в глаза напарника. Зрачки Какучё расширились настолько, что почти стерли радужку. ​— Котёнок, — прошептал Ран, и это слово, произнесенное низким, вибрирующим баритоном, ударило Какучё под дых — Куда ты так спешишь? ​Ран потянулся к лицу Какучё, бережно, почти благоговейно обводя пальцами шрам. Это было так контрастно с его обычной циничностью. Поцелуи стали другими. Тягучими, как патока, исследующими. Ран пробовал его на вкус, задерживаясь на нижней губе, дразня кончиком языка, вытягивая из груди Какучё сдавленный, прерывистый стон. ​ движение Рана было выверенным, детальным. Вот Хайтани медленно распускает галстук Какучё, не разрывая зрительного контакта. Вот его пальцы путаются в волосах на затылке, заставляя запрокинуть голову. ​— Ты такой красивый, когда перестаешь строить из себя скалу, — губы Рана прижались к пульсирующей жилке на шее. ​— Ран… — голос Какучё надломился. — Замолчи. Просто… не останавливайся. поцелуй становился всё глубже.Какучё подался назад, опираясь на локти, и Ран тут же навис сверху, накрывая его своим теплом. их пальцы переплелись на пустой поверхности стола, сжимаясь до белизны в костяшках. ​— Смотри на меня, — приказал Ран, и Какучё подчинился, захлебываясь в этой невозможной, тягучей близости. Ран прижался к нему всем телом, вжимаясь бедрами в бедра. Какучё рвано выдохнул, ощущая жесткость чужого ремня и плотность брюк. Это было почти невыносимо чувствовать близость, но не иметь возможности коснуться кожей к коже везде, где хотелось. Какучё сильнее обхватил его ногами за талию, притягивая к себе, уничтожая последний зазор воздуха. Его пальцы судорожно вцепились в жилетку Рана, сминая ткань. Это было странное, дикое ощущение: быть полностью одетым в строгие костюмы Бонтена, олицетворять власть и порядок, но при этом терять человеческий облик от одного прикосновения. Ран целовал долго, глубоко, высасывая воздух из легких. Каждый раз, когда Хайтани двигался, ткань их одежды терлась друг о друга с тихим, сводящим с ума шорохом. — Смотри… на меня, — прохрипел Ран. ​Какучё открыл глаза. перед ним было лицо человека, который обычно смотрел на мир с ленивым презрением, но сейчас в глазах Рана горело что-то невозможное. Хайтани снова поймал его руку, переплетая их пальцы, и прижал его ладонь к себе. ​Стыковка тел через слои ткани ощущалась острее, чем если бы они были голыми. движение Рана отдавалось в Какучё электрическим разрядом. Он чувствовал, как влага пропитывает белье, как тяжелеют веки. Хайтани не делал резких толчков он двигался плавно, тягуче, заставляя Какучё прочувствовать каждую секунду их близости. Ран начал целовать его лицо скулы, нос, закрытые веки, шрам. поцелуи стали довльно мягкими, почти извиняющимися за ту грубость, с которой он вжимал Какучё в стол. Эта нежность на контрасте с тем, что происходило ниже, окончательно выбила почву из-под ног Какучё. ​Неужели это происходит? В лучах заходящего солнца, пробивающихся сквозь панорамные окна, видна каждая пылинка, замершая в душном воздухе а внизу живота тянет таким невыносимым удовольствием, что всё тело Какучё превращается в расплавленный металл. Ран снова впивается в его губы – поцелуй выходит глубоким, влажным, со склизким, тягучим звуком. Какучё принимает его полностью, судорожно переплетая пальцы на затылке Хайтани, притягивая того еще ближе, если это вообще возможно. ​Их тела спрессованы так плотно, что кажется, ткани костюмов сейчас вспыхнут. Это ощущается во сто крат интимнее, чем если бы они были в кровати. Здесь, на жестком столе, среди бумаг, всё честнее и острее. Ран, обычно такой циничный и холодный, рядом с ним становится пугающе бережным. Он ласково трется своим телом о тело Какучё, ловя рваное дыхание, и при этом крепко держит напарника за талию, следя, чтобы они не рухнули на пол, пока стол под ними жалобно и надрывно скрипит. У Какучё на глазах выступают слезы то ли от избытка чувств, то ли от этого жара, который Ран выдыхает ему прямо в губы. ​ наклоняется к самому уху, обжигая кожу шепотом: ​— Тебе хорошо? Я надеюсь, что это так... потому что я хочу, чтобы было хорошо нам обоим, но тебе — в первую очередь... ​Какучё вспыхивает от этой его манеры. Злость мешается с обожанием. Ну почему он такой? Сколько лет одно и то же: «я пожертвую», «сначала тебе». Это чертовски нечестно. Нельзя быть таким. ​— Да, — выплевывает брюнет прямо в губы Рана, прерывая его альтруизм, и затягивает его в новый, еще более жадный поцелуй. ​Брюки под ними уже промокли, ткань липнет к коже, но возиться с пуговицами и замками сейчас просто непосильная морока. Отлипнуть друг от друга хоть на секунду кажется физически невозможным, немыслимым. К черту одежду. Чтобы закончить, Какучё вцепляется в плечи Рана с силой, будто хочет в него врасти, вмять его в себя навсегда. Хайтани сам виноват, сам начал эту игру. ​Какучё зажмуривает глаза, вжимаясь в Рана всем существом, и судорожно шепчет какое-то рваное проклятие, которое на деле звучит как самое искреннее признание в любви. Последний толчок, последнее трение через слои промокшей ткани и мир окончательно рушится. Кульминация накрывает их одновременно, вышибая искры из глаз. Это мощный, болезненный спазм, который заставляет обоих содрогнуться в едином ритме. ​Стол не выдерживает. с оглушительным треском они всё-таки заваливаются на пол, увлекая за собой стопку бумажек. Но даже в падении Ран не разжимает рук. Он принимает удар на себя, крепко прижимая свою любовь к груди, не давая Какучё удариться о жесткий паркет. ​Они лежат на полу в этой золотистой пыли заката. Тяжелое, хриплое дыхание на двоих. Потные, обессиленные, со спутанными волосами. Тела всё еще бьет мелкая дрожь, а сердце Какучё колотится о ребра Рана, наконец-то находя свой покой в этом хаосе. Ран тихо хохочет, что-то бормоча себе под нос, но рук не убирает – держит крепко, собственнически, чувствуя, как Какучё медленно обмякает в его объятиях. Какучё просто лежит, закрыв глаза, и жадно ловит ртом воздух. Ему хорошо. Так пугающе хорошо, что хочется, чтобы этот миг зациклился. — Эгоист... — едва слышно бормочет Какучё, не отлипая от плеча Рана. — Что? Это почему еще? — Ран приподнимает бровь, в его голосе снова проскальзывает знакомая смешинка. — Потому что всегда так делаешь... Бесишь меня. Нельзя, чтобы только мне доставалось всё это. Это не партнёрство. – Ран вздыхает, и этот вздох ощущается всем телом. — Ну не знаю... Сейчас прозвучит как в тех тупых мелодрамах, которые и ты, и я... Ладно, я их ненавижу. Но если ты счастлив и тебе сейчас хорошо, то мне тоже. Какучё, превозмогая слабость в мышцах, приподнимается на локтях. Он нависает над Раном, едва удерживая равновесие, но смотрит прямо в глаза. — С каких пор ты стал беспокоиться о таких вещах? Ран на секунду отводит взгляд, и Какучё видит, как в глубине этих зрачков что-то чуточку меняется. — С тех пор, как начал чувствовать к тебе что-то... что выше меня, наверное. Ненавижу это признавать, да и не люблю такие откровения. Фиг ты услышишь это от меня в другой раз, так что просто слушай. Какучё замирает. Лицо его становится серьезным, а серьга в ухе вспыхивает прощальным бликом заката. Он медленно проводит пальцами по лицу, смахивая остатки пота, зачесывает волосы назад – в голове мелькает мысль о душе, но она тут же гаснет. Сейчас важнее другое. Он снова опускается на грудь Рана, прижимаясь ухом прямо к его сердцу. Оно колотится ровно и мощно. Он готов слушать. — Я буду получать удовольствие, только если ты его получишь, — тихо говорит Ран, и его рука начинает мерно поглаживать темные волосы Какучё. — Если ты будешь испытывать кайф, который мы разделим... Не думай, что я постоянно жертвую. Это не так. Это мимолетное ощущение неземной нежности затапливает Рана с головой. в эту секунду он понимает: он предпочел бы умереть прямо сейчас, вот так, на этом полу, чем когда-нибудь в будущем упасть от пули врага или глотнуть яд из подставленного бокала. — Когда ты улыбаешься или хотя бы чуток краснеешь, а взгляд твой становится мягким... мне это доставляет больше удовольствия, чем всё остальное. Если бы ты был мной, ты бы понял. Ради этого я и стараюсь. Это то, чего я на самом деле хочу. Твоё — моё, моё — твоё. Какучё ничего не отвечает, только сильнее зажмуривается, вслушиваясь в стук чужого сердца.