Инерция или период полураспада.

      Настенные часы, потрёпанные временем, пробили ровно шесть вечера. Филипп откинулся на спинку кресла, вздыхая. На его рабочем столе царил беспорядок из линеек, маркеров, листочков для заметок и взятых из библиотеки учебников. Взгляд невольно покосился на одиноко стоящую близко к краю чашку кофе. Стоило бы прибраться…       Он знал, что дядя был бы недоволен, увидь он племянника за очередной перенагрузкой, но эта мысль хранилась где-то далеко, на подкорке сознания. Первоначальной его задачей являлось занять себя чем-то полезным и отвлечься в процессе. Пусть похвастаться здоровьем парень не мог (в его медицинской книжке, помимо хронической астмы, хранилась еще куча осложнений), от учёбы ещё никто не умирал.       Однако, как бы ни хотелось оспорить всевозможные врачебные показания, в голове после нескольких часов обработки информации без перерывов и вправду зияла звенящая пустота, неприятно давящая на виски.       «Сдаю позиции… Это не дело».       Справедливости ради, середина учебного года — ничуть не легче, чем его начало.       Олимпиады, мероприятия к наступающим праздникам... В школе сегодня как раз была давка из-за бушующих перед одним из таких событий учеников: будучи зам. старосты и по совместительству товарищем двух, наверное, самых главных активисток в школе… к сожалению, Фил в этом напрямую участвовал. Тут нужно помочь со сценкой и декорациями, там — проследить за репетицией.       С того момента, как он наконец-то оказался дома, парень успел убраться, приготовить ужин, сделать домашнюю работу и за себя, и за плохо чувствующую себя Шарлотту (на свою беду активные волонтёры как она загружаются ответственностью по уши. Однако он ни разу не слышал, чтобы та жаловалась), пройти материал старших классов… Но это не заставило его чувствовать себя более удовлетворённым.       Взвесив все за и против, он просидел так ещё какое-то время, разбирая теорию по физике. Время текло медленно, отчасти, наверное, потому, что на часы он больше не смотрел.       Как по заказу, в тишине квартиры, из-за входной двери отчётливо послышался топот знакомых шагов — дяде давно пора поменять эти дырявые, тяжёлые ботинки — недолгая возня и, наконец, трель звонка. Опять ключи забыл.       Ханжин подорвался со стула, сразу же пожалев об этом. В глазах потемнело и он, оперевшись на стену, засеменил открывать дверь.       — Здорово, молодёжь! — в привычной манере отсалютовал ему Геннадий, игриво улыбнувшись. Так и не скажешь, что целый день проработал. Парень закатил глаза и отошёл, дабы впустить мужчину. Голова всё ещё немного кружилась, но он смог выдавить из себя слабую ответную улыбку.       — В следующий раз я тебе ключи вместо серёжки повешу.       Тот лишь хрипло рассмеялся, гордо покачав пакетом в своей руке:       — Каждый раз это обещаешь. Я тут нам пирожные купил…       — Лучше бы уж «Ноотроп» или «Гинкоум» какой-нибудь... Тебе всяко полезнее будет.       — Что-о?! Я ещё в самом рассвете сил!       На душе, казалось бы, впервые за день стало теплей.       Улыбка с лица дяди спала, стоило ему заметить вялое состояние племянника, — на смену пришли уставшие, хмурые брови:       — Та-ак... ты отдыхал после школы? — в его голосе была слышна больше озабоченность, нежели упрек, но именно эта интонация заставила Филиппа виновато опустить глаза в пол.       — Механика сплошных сред оказалась увлекательнее и продуктивнее… — пробормотал Фил, забирая из его рук пакет и помогая снять верхнюю одежду. — А ещё я убрался и приготовил лазанью. Это лучше, чем сидеть без дела.       Мужчина плюхнулся на пуфик, чтобы разуться, и уставился на племянника, поджав губы. Филипп отвернулся, вешая пальто на место.       С минуту они оба молчали.       Наконец, дядя со вздохом поднялся, опираясь на колени и подходя ближе, чтобы нежно потрепать парня по макушке:       — Заработаешься и совсем пропадёшь без меня, горе луковое.       — Кто бы говорил. Мой руки, я на стол накрою... — тот, казалось, хотел возразить, но поняв, что спорить бесполезно, покорно удалился. Фил, в свою очередь, прошаркал на кухню.       Ужин прошёл за приятной болтовнёй — по большей части со стороны дяди, конечно. Филиппу практически нечего было рассказывать, зато он внимательно слушал.       Слушал и чувствовал как напряжение, накопленное за день, медленно, но верно покидает его тело, сменяясь чувством безопасности. Чувство это, правда, продлилось недолго.       Геннадий вдруг прекратил свой рассказ. Филу, разморённому его спокойным голосом, понадобилась пара минут, чтобы заметить это.       — Филя. У меня… есть просьба, — дождавшись, когда внимание племянника полностью переключится на него, он прочистил горло. — Я долго об этом думал…       Филипп поднял бровь, призывая его продолжать.       — Помнишь Бенедикта Хромова? Из десятого. Ну, я часто говорю о нём. Да и в школе он, как бы так сказать… на слуху… — Фил почувствовал, что дядя анализирует его лицо, и ответом послужил лишь аккуратный кивок.       Действительно, он знал, о ком речь.       Бенедикт (ну и имечко) Хромов — один из самых увлекательных субъектов школы, за которым Филиппу приходилось невольно наблюдать. Выродок, надо сказать, из весьма богатой семейки. Немногие из школы выделяли в нём хорошие черты — это были или те, кто его попросту боялся, или его закадычные друзья и одноклассники.       «Неуправляем, агрессивен, неряшлив и чрезвычайно ленив», — так о Бене отзывалось большинство учителей. Дядя Ханжин, ведущий у его класса химию и физику, был немногочисленным исключением. Он с восторгом отмечал острый ум парня, гордо окрестив его своим «коллегой» и с радостью проводя с ним время на внеурочных кружках или олимпиадах.       На его занятиях Хромов показывал по-настоящему неплохие результаты, в основном по химии: рассказами о его успехах мужчина счастливо делился с племянником вечерами после работы. Стоит заметить, в его глазах при этом всегда читалась непонятная Филиппу печаль.       Сам он имел собственные наблюдения, о которых предпочитал умалчивать. Ярко выраженная токсичная маскулинность, почти нездоровая смена эмоций и, несмотря на обеспеченную семью, — драки, постоянные травмы, употребление алкоголя и… прочих веществ. Да, простыми словами — эталон человека, с которым Ханжину младшему хотелось бы связаться в последнюю очередь.       — …Пожалуйста, — Филя выныривает из своих мыслей, вновь сосредотачиваясь на словах дяди.       — Можешь... Этот учебный год побыть для него репетитором? — ещё недавно казавшееся очень вкусным пирожное «корзинка» комом встает в горле.       — Мне не хочется грузить тебя, но... тебе ведь это тоже полезно! Ты почти ни с кем не общаешься из сверстников, кроме Шарлотты! А тут ты хотя бы поделишься своими знаниями, позна… — Филипп откашливается.       Накаркал, называется! Почти шипит сдавленно, стараясь унять раздражение:       — …Ты это серьезно сейчас?       — Выслушай меня. Остался год на подготовку к ЕГЭ, Фил. А он не готов ни к одному предмету, кроме химии! Оценки — хуже некуда! Это же... катастрофа. С таким умом он мог бы столького достичь, понимаешь?       — И чьи это проблемы?! Ты… Господи, ты меня поражаешь иногда… — он схватился за переносицу, с усилием сжимая её. Дядя теребил часы на руке — яркий признак беспокойства.       — …Так я смогу знать, что он старается, и контролировать процесс, даже если косвенно…       — Да чёрта с два он хочет стараться! А даже если так, может, его богатенькие родители ему НОРМАЛЬНОГО репетитора наймут?! Почему… — дядя смиряет его долгим, строгим взглядом. Парень осекается.       — ...Не смотри на меня так. Не суди книгу по обложке, да, я знаю, но так или иначе! Из всех людей, почему именно ОН. Даже не так, почему именно я?! Я не какая-нибудь… да та же Шарлотта, чтобы находить общий язык со всеми по щелчку пальцев! Думаешь, он меня слушать будет?!       Геннадий какое-то время смотрит на него. Он выглядит уставшим.       И под этим взглядом Фил чувствует, как весь пыл сходит на нет.       — Потому что ты мой племянник, — многозначительная пауза. — И я чувствую, что могу тебе довериться. что ты сможешь повлиять на него. И что это… каким бы абсурдом ни звучало сейчас, пойдёт вам обоим на пользу.       Он секунду обдумывал свои слова, и всё же вздохнул:       — Нет, вам… необязательно общаться о чём-то, помимо учёбы. И я обещаю, слышишь? Что, если что-то пойдет не так, ты всегда можешь прийти ко мне и отказаться от этой затеи раз и навсегда. Просто… попробуй?.. Я не хочу видеть, как он теряет море возможностей из-за своей безалаберности.       Какое-то время за столом стояла тишина.              В глубине бурлило почти детское возмущение. Филипп ненавидел взаимодействия с людьми. Ненавидел общение, а особенно с кем-то новым.       Новыми для него были все.       Его всецело устраивал его круг общения: из дяди, который вселял теплоту и безопасность одним своим присутствием; Шарлотты, которая жила с ним по соседству и, такое впечатление, была рядом всю его сознательную жизнь; Дяди Андрея, который терпеливо учил его играть на пианино и всякий раз наливал ему горячий, вкусный чай… И изредка Насти с Сашей, что разбавляли школьные будни. Ему этого было достаточно по горло.       И в то же время он понимал, что весомых причин для отказа, помимо собственных капризов, попросту нет.       Капризы не были в его характере. Никогда. Это была закреплённая, неизменная установка. Он не может позволять себе такое импульсивное, незрелое поведение. Не может отказываться от просьб человека, что стал для него домом. Что тратил на него столько времени, нервов и не только. Дядя положил на него добрую часть своей юности.       И, зная его абсолютно случайные навязчивые идеи вкупе с желанием лезть, куда не нужно… он наверняка потратил бы ещё больше нервов и сил, подыскивая другой вариант. Возможно, даже за деньги, потребуй того обстоятельства.       Ханжин недовольно поджал губы, но в итоге лишь судорожно кивнул:       — Хорошо.       Лицо Геннадия просветлело, но выглядел тот виноватым:       — …Ты уверен? Я хотел начать завтра, чтобы не затягивать…       — Ага, да-да. Боже. Ещё раз спросишь, и я передумаю, — проворчал парень, обречённо складывая руки на груди.       Мужчина напротив упрямо отразил его жест:       — Я спросил лишь раз. И нет уж, это должно быть стёклое, как трезвышко, решение! Я не хочу, чтобы ты заставлял себя…       — Я каждое утро заставляю себя настроиться на коммуникацию с людьми. Выходит не очень, — бесцветным голосом пробормотал он. — Но… раз уж на то пошло, мне нужна вся информация о предстоящих мучениях.       Ханжин старший слабо улыбнулся:       — Мучения… Бена бы рассмешило такое его описание. Не будь так категоричен… Может, с ним будет даже весело.       Филипп подавил смешок, вставая с места, чтобы налить ещё чаю. Разговор явно предстоял долгий, и ему нужно было хоть как-то себя успокоить.       — Ага. Обхохочешься.       — Филь, — нежное обращение заставило его обернуться, — я знаю, тебе нравится изучать этот мир… в самых разных областях. Ты безумно умный парень, и я просто думаю… будет замечательно, если ты поделишься этими знаниями с другими. Я уверен, ты справишься.       Фил прикусил щеку изнутри. Не отвести взгляд не получилось:       — … Ага.       Весь последующий вечер они обсуждали план занятий, где и когда они будут проходить... Правда, по итогу спокойнее от этого Филиппу не спалось ни на грамм.       Весь следующий день он провёл, как в трансе, пусть и был бодрым внешне: естественная реакция организма на стресс. Вокруг вертелись девочки, но на все расспросы он неизменно отмахивался. Шарлотта, как всегда понимающая, пыталась снизить интерес Уляхиной и Эфировой, зная, что он расскажет тогда, когда посчитает нужным.       Конец учебного дня подкрался так же незаметно — Вишневская ускакала вместе с Настей в волонтёрский кружок клепать плакаты в честь дня народного единства, а Саша заполнила вместе с Филиппом списки в учительской и убежала, напоследок приказав не загружать себя «прочими» делами и уж тем более не забывать о посте зам. старосты из-за них.       «Да уж… Говоря об этих прочих делах…» — привычно смирившись с внутренним дискомфортом и нервозностью, парень направился к кабинету химии, где сейчас вёл занятие его дядя.       Он тихонько прошёл внутрь так, чтобы только Геннадий его заметил, и прошмыгнул дальше в маленькую подсобку, чтобы спокойно почитать. Здесь дядя часто «гонял чаи» с учениками, так что все удобства были при нём. Сильно отвлечься не вышло, но так пролетело время.       Ребята с гулом начали собираться, толпиться у выхода.       Фил вышел из каморки, аккуратно собирая колбы и прочие принадлежности с парт. В экспериментах своих подопечных Ханжин никогда не ограничивал. По скромному мнению его племянника, чудо, что этот кабинет все еще остаётся в живых… Краем уха он услышал, как дядя с напускной строгостью окликнул Бена. Тот, оказалось, уже собирался сматываться домой.       — Ну-ка! Хромов, а тебя я попрошу остаться. Фрида, можете с ребятами его не ждать.       Фил уже давно заметил в дверях девушку, которую часто видел в компании Бенедикта: та слегка покачивалась на пятках, ожидая.       Фрида Гордеева была известна своим броским стилем. Волосы, выкрашенные в ярко-голубой, сочетание юбки и джинсов, которое частенько выводило некоторых учителей из себя, размазанный, немного «грязный» макияж... За свой образ ученица явно боролась годами. И, по независимому мнению Филиппа, он придавал ей особый шарм. Как выразилась бы Настя: хорошо передавал ауру.       Движения её были резкими, даже слишком энергичными. Ну. Как минимум, для человека с протезом вместо здоровой ноги.       «Насколько тяжело было свыкнуться?..» — он поджал губы.       Неизвестно, как именно произошла эта трагедия, да Филипп и не имел желания в этом копаться. Даже Уляхина, будучи заядлой сплетницей, не знала точно, какой из слухов являлся правдой.       Помнится, активно пытавшись нарыть информацию на эту тему, она крупно поссорилась с Сашей, которая неожиданно яро встала на защиту Гордеевой. У этих двоих были весьма… необычные взаимоотношения.       В любом случае, дальше развивать эту тему они не стали.       Заметив на себе взгляд Филиппа, девушка кратко улыбнулась. Не зная, как реагировать, тот сдержанно кивнул в ответ.       — Поняла вас. Вы тут только сильно не кошмарьте его, Геннадий Васильевич… — игриво пропела она. — Он у нас мальчик впечатлительный. Того, глядишь, и последняя извилина от ужаса выпрямится.       — Эй! — Бен по-ребячески обиженно надул нижнюю губу. Детский сад.       Дядя, видимо, был иного мнения — он кивнул, издав сдавленный смешок:       — Ничего не обещаю. Хорошего вечера, дорогая.       — До свидания! Маякнешь в лс короче. — в конце уже тише обращаясь к другу, попрощалась она и выскользнула за дверь.       Бен махнул ей рукой, как бы прогоняя подальше, и наконец подошёл ближе. Вид у него, при всей напускной пафосности, был отчего-то очень напряженный.       — Что я уже натворил, босс?..       — Не паясничай. Помнишь наш недавний разговор?       — Э-э… — парень старательно изобразил мыслительный процесс. Ещё чуть-чуть, и венка на лбу выступит… Очевидно, он ничего не помнил.       Мужчина тускло вздохнул, а затем наигранно воодушевленно всплеснул руками:       — «Ах, Геннадий Васильевич! если бы у меня был такой хороший репетитор как вы, я бы начал готовиться в ту же секунду!..»       Лицо у Бена сделалось таким, будто его заставили съесть лимон целиком.       Геннадий усмехнулся:       — …Да, и не смотри так, это точная цитата. Ты был озадачен моим ограниченным временем…       «Его не плотность твоего расписания волнует, а сам факт того, что придется напрягаться…» — хотелось буркнуть Филу, но он заставил себя промолчать.       — …Так вот, я нашел решение. Знакомься, это мой племянник, Филипп. С этого дня он будет преподавать тебе те предметы, по которым у тебя есть сложности, — с улыбкой он размашисто указал на стоящего поодаль Филиппа, что как раз промыл колбы и уже расставлял их по местам.       Дядя жестом подозвал его ближе. Он оставил стекляшки и послушно подошёл.       — Приятно… познакомиться, — неловко кивнул Ханжин в знак приветствия.       Взгляд Хромова был весьма красноречивым — явно изучал Филиппа ещё до того, как он подошел. Губы, растянутые в кривой улыбке, дрогнули, а глаза презрительно сощурились.       …Вполне ожидаемая реакция.       Оставалось только гадать, по какой конкретно причине он впал в немилость. Так оскорбился, что его репетитором будет парень младше на, видите ли, целый год? Или просто сам факт того, что ему придется потратить время на учёбу? Что-то ему подсказывало, что оба варианта были верными, хотя бы наполовину точно.       Раздражение накатывает тяжелой волной. Он старательно сохраняет спокойное выражение лица. Ответно вперив в него взгляд исподлобья, вдруг замечает капельки пота на лбу, висках…       «О?»       Странно… даже если не брать в учёт то, что Филя заядлый мерзляк, в кабинете было действительно прохладно — ещё когда все расходились, он открыл окно, дабы проветрить помещение от запаха химикатов. Морозный ноябрьский воздух нещадно бы охладил даже самого закалённого человека.       «Слоёв одежды на нем не так уж много, чтобы так пропотеть. Признаков болезни тоже нет...»       Ха.       Расширенные зрачки приобретают смысл не только в шуточном окрасе. Парень подавляет желание хмыкнуть вслух. Судя по всему, приближается отходняк.       Что уж и говорить: дядя являлся действительно проницательным человеком, однако в некоторых вещах был таким... слепым. А может, не желал эти вещи признавать и закрывал глаза нарочно.       В любом случае, дело не его. Раздражал скорее сам факт, что он заявлялся в таком состоянии на уроки его дяди. В общем-то, неважно до тех пор, пока это «увлечение» не начнёт мешать учебному процессу…       Будто бы заторможенный компьютер, наконец обработавший информацию, Бенедикт расцвёл в улыбке, по-прежнему не сводя с Фила оценивающего взгляда, и наконец подал голос.       — По-онял! Раз уж на то пошло, ты обо мне наслышан, я ведь прав? Бенедикт Хромов! Будем с тобой знакомы, Филька! — слова растягивает, пузырится весь — от неискренности в его голосе и этого тупорылого склонения собственного имени Филиппу становится почти дурно.       — …Легко запомнить, ваще. Актёр есть такой, Бенедикт Камбербэтч! Во как! — собственная «шутка», видимо, кажется ему невероятно смешной, отчего он хрипло посмеивается. Мелет языком, жестикулирует активно.       — Хотя обычно я не опускаюсь до таких формальностей, но тебе разрешаю звать меня просто Беном. Шоб не мучился. Считай платой за репетиторство! — Ханжин просто медленно, скептично поднимает бровь.       Ему вдруг показалось, что от переизбытка испанского стыда он вот-вот умрёт и затем воскреснет снова. Чтобы опять умереть, конечно же.       «Как с ним вообще можно с прямым лицом разговаривать?.. Вот, что наркотики делают с людьми...» — обречённо пронеслось в голове, пока он пытался переварить слова парня и не выдать что-нибудь едкое.       Тот, в свою очередь, беззаботно протянул руку.       Филя, ненавидящий телесный контакт, особенно с незнакомцами, с минуту молча пялился на неё. Осознав, что выбора особо нет, протянул ладонь навстречу.       …Разумеется, этой заминки хватило. Играючи, Бен убрал руку и деловито поправил лежащие торчком волосы (для справки: менее похожими на гнездо они не стали):       — Упси-и! Слишком медленно! — подонок. Филипп измотанно сверлит его взглядом — с оттенком тепла на душе почти физически чувствует, что у дяди лицо такое же возмущённое.       — Бен. Это некрасиво.       Вышеупомянутый снисходительно посмеивается, бормочет что-то о «высоком юморе» вперемешку с явно неискренними извинениями и таки удосуживается нормального рукопожатия. В глаза смотрит лишь мельком — гордо трясет их сплетёнными вместе руками до тех пор, пока не получает одобрительную улыбку Геннадия. Фил, стиснув зубы, отгоняет мысли о том, чтобы сломать ему пальцы. Рукопожатие выходит коротким и неприветливым. Фил лишь успевает подметить тяжесть чужой ладони: «Во всех смыслах тяжёлый случай».       Это только начало, а он уже чувствует себя вымотанным… Хочется отказаться от этой затеи как никогда раньше. Однако — он никогда не признается вслух — вид светящегося умиротворением дяди (впервые за долгое время) греет душу как ничто другое. Ладно. Ради этого можно и потерпеть.       Всё проходит даже спокойно… поначалу. Геннадий провожает их по коридору в нужный кабинет, по дороге без умолку болтая с Беном. Филя, плетущийся сзади, даже выдыхает немного — может, всё действительно пройдёт нормально.       Он присаживается за стол, обычно предназначенный для учителя. Раскладывая учебники, внезапно слышит краем уха, как дядя «невзначай» вручает Хромову контейнер с едой, да шоколадку из автомата.       — …И ты, небось, не ел ничего сегодня… вот, контейнер просто отдашь Филиппу.              Ишь! еду, ФИЛИППОМ приготовленную, отдаёт кому попало?!       Как бы ни хотелось взорваться, парень проглатывает возмущения и лишь тихо фыркает.       Подумаешь! Ему не жалко.              — Во-от это спасибо! Спасаете, Геннадий Васильевич, — наглец, внимая каждому слову, плюхнулся на стул напротив, светясь и кивая на просьбы вести себя прилично. Ну прям-таки образцовый пай-мальчик.       — Ладно, мальчишки, я убегаю… Помните: громко не хихикаем, усердно учимся, не дерёмся! Удачного занятия, — напоследок отсалютовав двумя пальцами и потрепав племянника по макушке, Геннадий, наконец, выскользнул за дверь.       Филя глядит ему вслед какое-то время, а когда поворачивается — глазами сталкивается с Беном. Лицо у того, на удивление, непроницаемое. Неловкие гляделки продолжаются всего пару мгновений, прежде чем Ханжин первым отводит взор.       Он тяжко вздыхает, но берет себя в руки, объясняет их дальнейшие задачи, время от времени бросая взгляды на Бена: тот выглядел оживлённо и уже принялся уплетать карри. Пробормотав тихое «приятного аппетита» и решив, что на сегодня ему хватит зрительного контакта, он вслух погружается в содержание учебника и вычисления.       Какое-то время он ничего не замечает, сосредоточенный на работе. В ответ слышит вялые, но вполне удовлетворяющие «ага» да «угу», однако и эти звуки со стороны Хромова спустя минут десять сходят на нет.       Филипп раздраженно вздыхает от отсутствия какой-либо реакции уже в который раз, а подняв взгляд видит, как сверстник УЖЕ умял содержимое контейнера и... спит. Да что там спит, сладенько сопит в две дырочки. Храпа, как у деда-алкоголика с хроническим бронхитом, не хватает.       …Какого хуя?       И как долго он вот так перед ним распинается?!       Сжимая руки в кулаки, до впившихся в ладони ногтей, он едва сдерживает себя от ругательств, как минимум, вслух. И конечно же от того, чтобы больно пнуть «горе-ученика» куда-нибудь в голень. Вместо этого почти шипит:       — Хромов. Хромов, ты слушаешь?       В ответ, помедлив с минуту, Бен зевает. Поднимает голову со стола, нарочито сонно моргая и будто бы обращаясь к невидимому зрителю:       — А? Эт чё за писк? Ты слышал? — хрипло, невесело хихикает, потирая заспанные зенки. — Да расслабься, шучу я. Ну прикемарил чуток, ничего. Я слушаю, да…       Филипп ломает зажатый в руке карандаш.       Да. Это будет очень, очень тяжело.

Б: {Сорян, сегодня не получится(00(0( }

Ф: {…И тебе здравствуй, допустим.}

Ф: {Откуда у тебя мой номер…}

Б: {Дядя}

Б: {Твой}

      Филипп пустым взглядом вперился в иконку чужой аватарки в ватсаппе. Ещё бы, блять, вайбер выбрал для связи.       «Никакой конспирации в этой семье».

Б: {Опоздаю немножко}

Б: {Не немножко}

Б: {Я не прийду}

*Вы отреагировали 👍 на сообщение*

      Вечная память Филиппу Геннадьевичу Ханжину. Потому что он заебался не на шутку:       — И вот так уже полторы недели. Стабильно одинаковые сообщения. Это я только начало диалога показал…       — Филь, ты, конечно. извини… Но я щас уссусь. Ты же ему после самого первого сообщения ни разу больше не отвечал?..       — …Ну, нет.       — Ты же ещё… Ты тупо… Смайлики на сообщения ставишь… — Настя давится смехом, утыкаясь лбом в стол. Фил мрачно прожигает её взглядом, выключая экран телефона и засовывая его в карман сумки. Девушка с трудом успокаивается.       — И чё, он каждый раз пропускает?       — Да нет, пропускал он раза… четыре. Но от его присутствия толку маловато…       — ...Т-то есть... Он тогда правда просто проспал весь оставшийся урок?.. — удрученно спрашивает Шарлотта, помешивая чай в стакане. Филя вяло наблюдает за плавающими в нём частичками лимона.       — Скажу тебе больше. Таким вот образом проходит КАЖДОЕ наше занятие с того дня. Только теперь он ещё в туалет бегает и из раза в раз пропадает там минут на двадцать…       Настя, обнимающая Шарли за талию и удобно закинувшая ноги на её колени, вдруг поднимает голову с тонкого плеча, бросая на Филиппа многозначительный взгляд. Тот лишь уставше кивает, подтверждая. Саша замирает в недоумении, но, по-видимому уловив ход их мыслей, возмущённо ахает. Шарлотта непонимающе хлопает ресницами:       — У него… проблемы с желудком? — за столиком воцарилась тишина.       Филипп, пусть и сдавленно, но всё же хихикнул. Уляхина тоже издает крякающий звук, утыкаясь носом в её шею.       — Ну, как бы тебе это помягче преподнести…       — Нюхает он там! — Александра всплёскивает руками, как всегда импульсивная, но осекается, когда на неё шикают.       Шарли, кажется, совсем растерялась:       — Что нюхает?..       Настя, влюблённо вздохнув (фу), наклоняется к уху и шепчет ей что-то. Вишневская, в свою очередь, в ужасе бледнеет, прикрывая рот ладошкой и в неверии смотря на Ханжина. Глаза у неё сделались отчего-то невыносимо печальными.       Тот вновь кивает, массируя тонкими пальцами переносицу:       — Не уверен, чем он конкретно там упарывается, но это даже не самое главное. Занятие ВСЕГО по полтора часа! Меня не волнует его жизнь, ладно бы он после этого слушал внимательно. Так он только и делает, что обезьянничает, от начала и до конца!       — Почему ты не пожалуешься Геннадию Васильевичу? — Эфирова серьёзно смотрит на него, хмуря тонкие брови. На это он не находит, что ответить. Медлит.       Насколько ужасно услышать, что твой подопечный, при всех твоих стараниях, мало того, что кладёт большой и жирный болт на учёбу, так ещё и убивает свое здоровье?       — Я… не могу так. Мне плевать на то, как этот придурок портит свою жизнь, но дядя… он выглядит таким уверенным в нём, Саш, я… я не хочу чтобы он расстраивался и беспокоился ещё больше, чем уже. Вы ведь его знаете.       — ...Мгм. Но ты ведь не обязан с этим наркошей носиться, ты ж понимаешь?       — Мне не нравится формулировка Настасьи, но… она права. Это не твоя забота, особенно, если она тратит твои нервы и время. Твой дядя бы понял.       Ханжин уставше посмотрел на них, впервые не зная, как объяснить свою позицию. Он молча перевел взгляд на затихшую Шарлотту — та уже смотрела в ответ.       — Я думаю... Думаю, тебе стоит попробовать. Но не только потому что это важно твоему дяде, Филь, — почувствовав на себе вопросительные взгляды, девушка собралась с мыслями. — В самом начале ты говорил, что тебя устроит такой досуг, если ты будешь видеть отдачу. Но ты ведь не пытался как-то… поговорить с ним об этом? Хотя прошло уже почти две недели…       Скрипи не скрипи зубами, но это была правда. Филипп просто пускал всё на самотек. Мотивации насильно вдалбливать едва знакомому человеку знания у него не было.       Получив в ответ неохотный кивок, она продолжила:       — Ты не обязан решать чужие проблемы, конечно нет. Как бы мне ни было грустно за этого мальчика, это его решение, как строить свою жизнь, однако… ты считаешь что совсем не умеешь подбирать слова, не умеешь оказывать влияние на людей, — она задумчиво постучала ноготками по столу. — Но я думаю... Нет, я знаю, что это не так. Так почему бы тебе не попробовать? Сегодня. Убеди его в том, что ему это нужно. Хотя бы попытайся. Докажи и себе самому, в кои-то веки, что ты можешь донести людям свои намерения, — она говорила мягко, но твёрдо. Девочки рядом с ней практически в такт кивнули, соглашаясь с её словами.       — Верно. Ему ж самому потом боком выйдет его безделье. Если он правда не такой тупой, каким его старается показать Геннадьич, то он, хочет не хочет, а прислушается, — Это было правдой.       Его дядя, несмотря на некоторые, поражающие как его самого, так и окружающих действия, отнюдь не был беззаботным простофилей. Он вызывал у людей самых разных возрастов уважение и умел разглядеть в них потенциал. И если он так цепляется за Хромова — на это есть причины.       Эфирова рассеянно наматывала выбившуюся из идеального пучка прядь красных волос. Она покрасила их однажды на спор, но понравилось ей настолько, что решилась остаться в этом цвете. Учителя почему-то спустили это с рук.       — …В конце концов, — подытожила она, — если всё продолжится в том же духе — просто скажешь ему, что из-за дел зам. старосты у тебя нет времени на эти занятия. Я замолвлю словечко.       Мгновение Ханжин переваривает эту информацию, разглядывая девиц перед собой.       — ...Я с кем-то помимо вас даже просто так практически не общаюсь, а тут — по душам. Сомневаюсь, что я справлюсь. По-крайней мере, без травм…       — Ну, все мы с чего-то начинаем… Вряд ли он будет более безбашенным, чем бывшие друзья Лёхи, — ребята солидарно поёжились, вспоминая компашку, в которой младший брат Саши часто проводил время.       — В противном случае, будем вместе твои костяшки склеивать…       — Боже мой, Настя! — Филипп не слушает, как Шарлотта отчитывает её, со стоном стукаясь головой об стол. В шуме столовой этот звук почти не слышен.       День быстро, неожиданно и абсолютно нежеланно подошёл к концу.       Девочки попрощались с ним и пожелали удачи — Шарли на прощание сжала его ладонь особенно крепко, в молчаливой просьбе написать позже. Парень сжал её ладонь в ответ.       Вот, уже стоя на втором этаже, Филя открывает осточертевший кабинет, тихо ворча себе под нос. Не успел он пройти внутрь и разложить вещи, как знакомый вихрь, разящий перегаром в сочетании с дорогими духами, проносится мимо и чуть ли не сшибает ровно стоящие на партах стулья. Филипп заставляет себя закрыть за ним дверь, поздороваться, пройти к столу и достать учебники.       Вдох и выдох.       Бен, кажется, даже не сразу его замечает. Цвет кожи у него серый, а голос безумно сухой, выкрученный до какой-то наигранной тональности. Выглядит даже более взвинченным, чем обычно:       — А. Салют! Надеюсь, мы сёдня быстро.       Он наблюдает, как Бен трясущимися руками поднимает стул, но не садится: бросает портфель на пол, достаёт какие-то вещи, небрежно кидая их на парту, и... снова устремляется к выходу.       — Щ-ща, отолью только и вернусь…       Филя вздохнул, опираясь на стол и складывая руки на груди. Или сейчас, или никогда:       — Я прекрасно понимаю что ты не по физиологическим потребностям в туалет бегаешь, Хромов, — от этих слов, так непривычно громко для его обычно приглушённого голоса прозвучавших в тишине комнаты, парень резко остановился.       — …Хоть раз послушай меня. Тебе самому не кажется, что полторы недели без какого-либо прогресса — это перебор? — повисла пауза.       Хромов размашисто повернулся к нему полностью, руки засовывая в карманы. На лице застыла кривоватая ухмылка.       — Мне кажется, что это не твоё дело, — припечатал он, не сводя с него глаз. — Ты не по-товарищески поступаешь, Ханжин! Я-то думал, у нас некая… договорённость. Ты меня не трогаешь — я тебя не трогаю. Лады?       «Спокойно, Филипп. Спокойно».       — Вот оно как. Не знал… С Геннадием Васильевичем у тебя такая же договоренность была?       — Я уже сказал, это не твоё…       — … Не моё дело. Услышал уже. Я тебе честно скажу, мне от того, чем ты там промышляешь, ни тепло, ни холодно. Более того, мне это всё, — он жестом обвёл кабинет и учебники на столе, — нужно не больше, чем тебе. Однако мой дядя за тебя поручился. И я знаю, что ОН тебе не безразличен. Каково ему будет узнать…       Старшеклассник напрягся. Взгляд потемнел:       — Только попробуй ему рассказать. Клянусь, зубы с пола не соберёшь.       — А, то есть тебя все же волнует, что он подумает? Поэтому обдолбанный приходишь на его уроки?       Хромов сипло выдохнул. Он явно сдерживал наступающую с каждой секундой злость:       — …Ты нихера не понимаешь. Мой тебе совет. Не строй из себя психолога. Продолжай играть в терпилу, окей? У тебя это лучше получается.       «...Терпилу, значит?» — Фил стиснул зубы.       Собственное недовольство, кипевшее в нём на протяжении этих почти двух недель, грозилось вырваться наружу. Мигом забылись все те тактичные, аккуратные слова, которые он подбирал, вся мягкость, которую он пытался выкроить из обычного поведения Шарлотты.       Собственный дядя вышвыривает его из зоны комфорта, заставляя носиться с заносчивым раздолбаем, возле которого все крутятся так, будто всем ему обязаны, и он ещё должен подбирать слова, чтобы его умаслить? Ну уж нет.       — Да ты, я вижу, вообще человеческих слов не понимаешь? Или что, считаешь, что мне нужно говорить с тобой на языке тебе подобных? Как там... собачий? Быдловский? — скрещивает руки на груди, смотрит сверху вниз с отвращением, несмотря на ощутимую разницу в росте.       — Только вот, что я тебе скажу, Бенедикт. Я не собираюсь крутиться вокруг богатенького нарика, который возомнил из себя пупа земли, — обо сталь в его голосе сейчас можно было бы порезаться.       — Хочешь дальше прожигать свою жизнь, имея всё и при этом ничего? Что ж, флаг тебе в руки. Не забудь потом сказать Геннадию Васильевичу, что мефом засыпал все его труды и нервы, потраченные на твоё обучение… — он подчеркивает последние слова нарочито писклявым голоском.              — Жалко только, что в детстве недолюбили тебя, а разгребать последствия этого придется ему.       Бенедикт медленно повернул голову в его направлении:       — ...Чё ты щас высрал?       Филипп, довольный тем, что наконец-то стёр с него эту самодовольную ухмылку, презрительно фыркнул.       Внутри всё бурлило от эмоций, а что-то в глубине кричало, что он уже наговорил достаточно. Хромов смотрит куда-то сквозь.       Рывок — и вот уже Фил распластался спиной на парте. Глухая боль от резкого соприкосновения заставляет его коротко выдохнуть, а прохладная поверхность чувствуется даже сквозь слои одежды. Бенедикт, нависший над ним, наоборот, кажется почти печкой. Прикосновения ощущаются роем букашек: Фил чувствует, как к горлу подступает тошнота.       — Повтори. Повтори, блять, — наваливается, с каждым словом всё больше весом давит к столу, заставляя Филиппа прикусить щеку изнутри.       Дышать. Ровно дышать, не поддаваясь панике.       Одна рука Бена в предупреждающей манере сдавливает горло, а другая с легкостью сковывает запястья Фила. Ханжин слышит его голос, слова, которые он говорит, но всё будто бы сквозь вату. Он жмурит глаза. Сделав судорожный, тяжелый вздох, отгоняет наваждение и заставляет себя сосредоточиться. Вырывается, коленом заезжая в живот парня. Тот глухо шипит, сжимая его ноги своими и больно вжимая их в край стола. Филипп втягивает воздух, ощущая панику от ограниченности своих движений. Его встряхивают. Некритично, но голова неприятно ударяется об стол.       — …Отпусти меня. Сейчас же.       — О-о, с радостью. Если я правильно отпущу тебя со второго этажа, ты инвалидом на всю жизнь останешься.       — Это так не работает.       — …Блять, у тебя даже сейчас находится время сумничать! У всех с вайбом заднеприводных — такое самомнение? — Бен издает почти истерический смешок. Фил пытается игнорировать грубое выражение, но оно всё равно заставляет поморщиться.       Тот сжимает его горло сильнее, наваливается ближе, будто стараясь растворить его в парте:       — Больше всего я ненавижу… когда такие вот умники, с золотой ложкой в заднице, лезут в мою жизнь и указывают, что мне делать. С таким видом, будто знают всё на свете, — его голос хриплый, тембр низкий и агрессивный. Но глаза выглядят безумно… уставшими.       — О, н-не тебе про золотую ложку… говорить.       — Да заткнись ты, блять! — встряхивает вновь. Явно прилагает последние крупицы самообладания, чтобы не поднять на него руку. Втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.       — …Вот, что я тебе скажу. Никто, ты слышишь меня? Никто не смеет…       — …Указывать тебе, ч-что делать? Я… уже сказал, что до меня дошло ещё с первого раза. Только вот, это нихуя не меняет, — сдавленно шипит он, рвано вдыхая крупицы кислорода. Хромов порывается что-то ответить, но Фил прерывает его.       — Мне… не нужно копать глубже, мне это к черту не упало. Фактом остаётся… что мой дядя настолько печётся о тебе, что попросил меня о помощи.       — …Я не просил об этом. Ни тебя, ни его, — вопреки словам, хватка на шее слегка ослабляется. Голос становится глухим, почти безэмоциональным, будто до него только что дошла сложившаяся ситуация и сходу вымотала.       — Да. Только вот, как бы ты, очевидно, ни пытался убить себя побыстрее, ты продолжаешь цепляться за него.       Он окончательно разжимает руки. Взгляд пустеет, но Ханжин знает, что тот слушает. Он хрипит, не даёт себе время на передышку, до последнего пытаясь вдолбить свою точку зрения:       — Я в твою жизнь лезть не хочу. Но в конце концов… или откажись и прекрати ебать мозги и себе, и ему… или начни прилагать усилия, потому что… когда придёт черёд для результатов наших усердных, как Геннадий Васильевич думает, занятий — ты придёшь к нему ни с чем. А вопросы будут к нам обоим.       Давление на ноги пропало. Дышать стало легче.       — …Я же вижу, что тебе не плевать. На него — нет, — разгоревшийся между ними огонь будто бы стих, с каждой минутой оставляя всё больше места напряжённому раздражению.       Не успел он обдумать эту мысль, как Бен полностью отстранился: Фил прикрыл глаза и инстинктивно сжался, ожидая удара, но он так и не последовал. Зато пострадала стена рядом с его головой, и от силы, с которой Хромов ударил по ней, парень едва подавил дрожь. За звуком осыпавшейся со стены штукатурки последовало тихое шипение — Бен явно разбил и без того замотанную руку.       Фил, приподнявшись, стал инстинктивно рыться в карманах в поисках ингалятора. Тот, конечно же, наверняка лежал в сумке.       «Чудо, что не случился приступ…»       В кабинете стало тихо. С улицы было слышно, как резвятся дети. Размеренное тиканье настенных часов.       Окинув его взглядом напоследок (Филипп был не уверен, как именно его интерпретировать), Хромов молча двинулся к двери.       Уже выходя он остановился и, не оборачиваясь, закрепил:       — Пятнадцать минут. И я нихера тебе не обещаю, предупреждаю. Ну, это так, чтоб не возмущался потом.       Ханжин сверлит взглядом его широкую спину до тех пор, пока не теряет из виду.       — …О, каково великодушие... — пробормотал Фил самому себе, протирая очки краем кардигана. Он сложил руки на столе, лбом упираясь в тыльные стороны ледяных ладоней.       Уставать пока рано.       Хромов, уже куда более расслабленный, чем раньше, влетел в кабинет почти ровно в сказанное время. Взгляд потерял осмысленность, в голос вернулась безмятежная, придурковатая нотка.       «Трезвый он не такой бесячий…»       — Видал, как могу? — плюхаясь на стул напротив, пропел парень, закидывая руки за голову.       — Три минуты.       — Чё?       — На три минуты опоздал.       — …Пф. Это семейное? Никакой похвалы от вас не дождешься…       — Возьми с полки пирожок, — бесцветной интонацией припечатал Филипп, пальцами разравнивая страницы учебника по физике.       …За оставшийся от занятия час в тетради Бенедикта не появилось ни одной заметки.