Я приду

      До полуночи минут двадцать. Из соседних квартир иногда глухо доносится смех, обрывки музыки, быстрые суетливые шаги, радостные возгласы. В остальном – тишина.       Вибрация. На экране загорается номер, которого в контактах нет. Но эти цифры Антон слишком хорошо знает наизусть. Какое-то время он тупо смотрит на подрагивающий телефон – а вдруг само пройдёт?       Не помогает.       Сбросить? Как вариант. Но никто должен оставаться никем. Где-то там, в небытии и неведении. Сбросить – признать и признаться, что это не так. Никого не сбрасывают. Сбрасывают только кого-то.       Телефон продолжает дребезжать по столу и ездить по мозгам. Антон выбирает между швырнуть его в стену и…       Принимает звонок и подносит к уху, но ничего не говорит – только остервенело сдирает кожу с нижней губы, буравя неподвижным взглядом стену, по которой мерцают тусклые огни гирлянды, и старается не дышать слишком громко.        – Привет?.. – спустя пару секунд раздаётся в трубке знакомый голос. Неуверенный, тихий и хриплый.        – Угу.        – Я рад, что наконец-то дозвонился.       Антону хочется с болезненным надрывом назло рассмеяться в ответ, потому что тон и интонации у собеседника такие, будто тот идёт по минному полу. Но вместо этого…        – Угу.        – И благодарен тебе за этот шанс.        – Может, хорошее что-нибудь скажешь? – язвит сквозь зубы.        – Праздник сегодня. Отмечаешь? – настолько наигранно и между прочим, что лучше бы о погоде.       На сердце минус пятьдесят и вечная мерзлота. Возможны похолодание, ледяной дождь и бесконечная вьюга.        – Допустим, – бутылка виски ведь считается?        – Один?       Тварь какая. Антон с саркастичной улыбкой, адресованной, видимо, себе самому, закатывает глаза так, что внутри глазниц начинает тянуть, и прикрывает веки, чувствуя, как неприятно пульсируют сосуды в голове. Вот так всегда. На мину наступает один, а подрывается другой. Аж самому с себя противно. Он правда ждал, что в этот раз будет по-другому?        – Прости, ты, наверное, неправильно меня понял, – голос в динамике нервозит, сбивается – строчит как из пулемёта, всаживая пулю за пулей. – Ты ведь не останешься в одиночестве на Новый год?        – А в остальные дни оставаться в одиночестве, значит, можно?! – рявкает Антон, выпадая из цепенящих объятий апатии и безразличия, в которых за последние месяцы стало так привычно и в чём-то даже уютно.       Резко вертит головой в поисках, шумно и яростно выдыхая через нос. Вот они, сигареты. Зажимая телефон между плечом и ухом, напряжёнными плохо слушающимися пальцами вытряхивает одну из пачки, кое-как поджигает и – божественно-горько-едкое ощущение – затягивается.        – Что, нечего сказать?!       Быстро, жадно – ещё одна затяжка. Горячий дым заполняет лёгкие, комнату, повисшую на другом конце провода стыдливую тишину, щиплет язык и горло, кислит на внутренней поверхности щёк.        – Я приду, – тихо, но твёрдо слышится с другого конца провода.       Антон давится прогорклым дымом и не может сдержать смеха, который вырывается изнутри вперемешку с кашлем, пока остывающие искры сыплются на пол. Он смеётся прямо в прорезь микрофона, который фонящим, режущим по ушам хрипом передаёт собеседнику каждый его резкий и надсадный вдох-выдох. Аж рёбра сводит. Когда смеяться больше не хочется, Антон давит ещё и ещё, зная, что откровенно фальшивит – пусть. Он так чувствует. После всего случившегося эти слова точно достойны того, чтобы их как следует обсмеяли.       А потом резко обрывает.        – Нет, – выплёвывает в трубку.        – Не думаю, что это был вопрос. Я приду. А пустишь ли ты – вот это уже вопрос. И отвечать на него тебе, – как мягко, сука. Почти заискивающе. Аж подкупает.       Антон снова кусает губу. Мнёт в пальцах рассыпающийся сигаретный фильтр. Думает.        – С чего бы мне на него отвечать?        – С того… – собеседник на секунду осекается, будто перескакивает на новую мысль. – Ты в чудеса веришь?       Опять этот кукухой поехал. Впрочем, ничего нового.        – Не понял.       Вздох. Антон почему-то идентифицирует его как раскаивающийся.        – Мне-то ты, конечно, уже не веришь. Я на это и не надеюсь. Но, может, веришь хотя бы в чудеса?       Почему под веками так печёт, а едва затянувшаяся чёрная дыра в груди даёт трещину куда дальше и глубже, чем было? Сознание Антона будто становится на паузу, из которой не может вырваться, пока весь остальной мир назло ему продолжает жить свою лучшую жизнь с никому не нужными новогодними праздниками и весельем, которое ощущается как пляска на костях. Которые ещё в теле. Живом теле. Его теле. Медленно прикрывая глаза и до крови вгрызаясь в нижнюю губу, Антон в бессилии опускается на диван. Беспощадной длинной затяжкой гонит огонёк по сигарете, чтобы дым вытеснил всё остальное.        – Да ни во что я уже не верю, Арс.       Глухо. Бессильно. Безнадёжно.       Он уже полгода как ни во что не верит. С тех самых пор, как одним прекрасным летним днём просто вернулся чуть раньше домой, поправил в прихожей разбросанные в творческом беспорядке кеды, переступил через лежащий посреди прохода открытый рюкзак, прошёл дальше и за поворотом коридора увидел спину Арсения и руки, которые сминали на ней футболку. Чужие руки. Все в татуировках. Очертания запрокинутой головы, лица с контрастными отметинами татуировок и угадывающийся изгиб отчаянно подставленной под губы шеи. Тот, чужой, отдавался. А Арсений брал. Провалившись в забвение, яростно, будто бы, блять, пытаясь надышаться перед смертью, зажимал в углу рядом с закрытой дверью в спальню, грубо и собственнически запускал пальцы в короткие чёрные волосы, оставлял всё новые засосы на коже, на которой, казалось, уже не было живого места, едва успевал хватать воздух, задыхался… в чём? Наверное, пока ещё не в любви, но точно в чём-то, что горело ярче, чем у них.       Лучше уж ни во что не верить, чем в это.       Разве что в собственный кулак, впечатавшийся Арсению в лицо, стекающую по исцелованным другим, но всё ещё красивым губам кровь из разбитого носа, крупные красные капли на полу, саднящие костяшки и пронзительный в своей потерянности взгляд голубых глаз, оттенённых расширившимися зрачками и густыми ресницами.       А дальше всё как в тумане. Жалкие и невнятные попытки Арсения объясниться, раз и навсегда хлопнувшая перед его носом дверь и бесконечные пропущенные на телефоне Антона. И обещание самому себе – больше никогда.       Звонок. Теперь уже дверной: громкая, режущая по ушам трель. Отрезвляющая, заставляющая почувствовать себя марионеткой, которую рывком поставили на ноги и отрезали верёвочки – а дальше стой как хочешь.        – Блять, подожди…       Устало выдыхая через нос, Антон поднимается с дивана и плетётся к двери. Кого там принесло тридцать первого числа да в такое время? Не приведи господь, труба в ванной рванула, и он топит соседей снизу. А что, неиронично прекрасный способ проводить этот ужасный год и встретить новый: с миллионом тряпок ползать по холодным лужам на полу, набивая синяки на коленях. И без того расшатанные нервы заставляют Антона злиться заранее, а потом как снежный ком – ванная, измена, телефонный разговор, просьба подождать… Последнее было, очевидно, лишнее, а что самое главное – неосознанное, потому что привычное настолько, что въелось в подкорку и никуда уже не денется. Так-то Антон был бы рад оставить Арсения на пару минут подышать в трубку в томящем неведении, но время назад не отмотаешь.       Щелчок замка, и в темноту коридора проникает тёплый свет из подъезда.        – А теперь? Веришь?       Сердце подпрыгивает до горла и шлёпается на пол, оставляя в груди звенящую пустоту. Лучше бы, блять, труба.        – Пошёл. Нахуй, – тихо цедит сквозь зубы Антон, яростным взглядом скользя по чуть влажным от растаявшего снега тёмным волосам, родинкам на лице, нервно подрагивающим губам, рукам в карманах пальто, которые, очевидно, сжаты в кулаки. Показательно поднимает ладонь с телефоном и сбрасывает звонок.        – Я буду здесь, – успевает выпалить Арсений за мгновение до того, как перед его лицом беспощадной гильотиной хлопает дверь.       Несмотря на уверенность в том, что он сделал всё правильно, Антону хочется выть и биться головой об стену.       Специально ведь старался не смотреть, но всё равно притянуло. Хуже, чем магнитом. Эти глаза, мелькнувшие в полоске света, хочется забыть навсегда, но вместо этого против воли они таким ярким всполохом висят в памяти, будто всё ещё прямо перед ним. Отчаянные, болезненно горящие, надеющиеся…       Любящие.       Десять минут до Нового года.       Холодильник, виски, лёд. Холод в сведённом спазмом горле и совсем не греющая волна тепла, расходящаяся по телу. Повторить. Ещё одна сигарета в дрожащих пальцах. Невидящим взглядом смотреть в стену, стискивая зубы до боли в челюсти. Контролировать дыхание, чтобы просто не начать орать. Столько мыслей в голове, что те сливаются в один неразборчивый вой и бьются в надувшихся на висках венах. Темнота. Тусклая гирлянда. Комната вся дымом пропахла. Голова чуть кружится. Ёлки нет.       Как год встретишь, так и проведёшь.       Пиздёж. Ха-ха, вот это рифма.       Соседи за стеной вопят, выкручивая звук на телевизоре. Куранты. Кто-то особо нетерпеливый уже грохочет салютом во дворе, из-за чего сквозь неплотно задёрнутые шторы комната освещается разноцветными огнями.       А просто… ну вот просто, вопрос чисто на интересы. Он всё ещё в подъезде?       Антон встаёт, делает несколько быстрых шагов туда-сюда по комнате, в секундном приступе рычит сам на себя, запускает пальцы в волосы и натягивает до боли, идёт на кухню за бутылкой виски, бесконечной мантрой повторяя себе, что именно это и хотел сделать. Глотает из горла. Вдох, выдох, сердце набатом в голове.       К чёрту.       Натыкаясь на углы и стены, он бежит в коридор. Как назло, руки почти не слушаются, и с замком приходится возиться бесконечные несколько секунд, прежде чем под остервенелым напором механизм щёлкает, позволяя Антону буквально вывалиться в подъезд, чтобы оглядеться.       Здесь. Сидит. На ступеньках. Обнимает руками плечи, уперевшись локтями в колени. Застыл. Только глаза двинулись на звук да брови так нечеловечески изломились, когда Антона увидел.       Встаёт. Медленно, будто боится спугнуть дикого зверя. Делает шаг, другой. Антон может лишь смотреть, как он всё ближе, скусывая с губ последнюю кожу. На лице читается какая-то бесконечная мысль, которую выносить невозможно, и эти блядские пару метров между ними он уже всеми фибрами души ненавидит, а время всё тянется чуть ли не миллиметрами, и, наверное, было бы неплохо вспомнить, как дышать.       Антон рывком тянется вперёд, хватает Арсения за лацкан пальто, затаскивает их обоих в квартиру, ударяется затылком и лопатками в стену, прижимает его к себе и целует.       На ключицах тёплые, почти горячие руки, потом они же оглаживают плечи, шею, угол челюсти, затылок, зарываются в волосы, привлекают ближе. Губы, на которых живого места нет, нещадно колет щетина, но Антон весь подаётся навстречу этой боли, ныряет в неё, потому что на первом месте человек, по которому он, несмотря ни на что, очень сильно скучал – сейчас бесполезно это отрицать. Обида, предательство, разочарование – всё это никуда не делось, но останется на потом, о котором не хочется думать, как горькое послевкусие этого отчаянного, но такого долгожданного поцелуя.       Арсений ловит его губы своими, осторожно сминает, водит по горящей тонкой коже кончиком языка, утыкается носом в щёку, щекочет горячим дыханием, ведёт руками сверху вниз по рёбрам, очерчивая талию и останавливаясь у тазовых костей. Антон едва ли не плавится в его ладонях, и лишь жмётся ближе, приоткрывая губы шире и пропуская меж зубов скользнувший в рот язык. Они целуются всё более чувственно, распалённо; если до этого в темноте коридора зияла тишина, то сейчас она вся во вздохах, влажных звуках соединяющихся и размыкающихся губ, тихих, с хрипотцой стонах.       Антона насквозь прошибает ностальгией: он чувствует знакомый вкус губ, вдыхает родной запах кожи, ловит носом щекочущее прикосновение тёмной чёлки и осознаёт, как легко тело вспоминает то, что он так старательно и назло пытался забыть. Руки Арсения лежат там же, где всегда, и мир не рушится, хотя Антон был уверен: после измены это станет невозможным, будто всё, что между ними было, окажется чужим и навсегда потерянным. Но таким знакомым движением его притискивают к стене, крадя очередной поцелуй, и в голове стучит: как приятно было заблуждаться.       С трудом отрываясь друг от друга, они переводят дыхание. Полсекунды вполне достаточно, ведь так хочется наверстать эти упущенные полгода. В порыве Антон снова жадно тянется к чужим губам, но Арсений остаётся на месте, и в его глазах начинает появляться что-то осмысленное. Ответом на вторую попытку дотянуться на грудь отрезвляюще ложится ладонь, мягко, но уверенно. Без каких-либо намёков и подтекстов. Просто «стоп».        – Может, поговорим?       Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. После этого глотка свежего воздуха Антону не хочется обратно в мутный омут, он устал, не выдержит, он бы навсегда остался в мгновении вновь обретённого, лихорадочного и больного счастья, пусть, может, и мнимого – неважно, ведь теперь он не собирается знать. Пальцы в отрицании стискивают воротник пальто, откуда-то появляются силы отвести взгляд от лица, на которое хочется смотреть вечность.        – Антон. Поговорить нужно. Сейчас. Если оставим на потом – лучше не станет, только дров лишний раз рискуем наломать. А ты и так достаточно настрадался из-за меня.       «Молчи, Арс!» – кипит в груди, рвётся наружу. Страдать, действительно, больше не хочется. Только целоваться.       Что, Антон, так полегчало тебе, что можно ничего не обсуждать? Да вот же, этот проклятый день прямо за спиной твоей стоит, в лопатки дышит, будто был вчера. Ты так и не вернулся из него. Только трясёшься над прикипевшим к ране бинтом, под которым всё болит и гноится уже полгода. Подорожник из поцелуя недавнего сверху положил – и так сойдёт. А надо просто один грёбаный раз стиснуть зубы и оторвать.       Он прав. Вечно убегать не получится.       Антон поднимает глаза. Принимает неизбежное.        – Поговорим.       В недра квартиры Арсений ступает как-то осторожно, будто боится того, что может увидеть внутри. Меж его бровей залегает морщина, когда он под свет уличных фонарей и вспышки салютов оглядывает тёмное помещение, смотрит на пустой угол, в который они раньше ставили новогоднюю ёлку, едва уловимо морщится от запаха сигаретного дыма, остатки которого вьются полупрозрачным пологом под потолком, жмурясь отворачивается от бутылки виски на кухонном столе и подтаявшего льда в стакане. Прерывисто вздыхает, качая головой. Включает свет.        – Все губы себе ободрал! Боже, Антон!       По резко дёрнувшемуся кадыку и толике паники в пропитанном сочувствием взгляде становится ясно: вырвалось, не удержалось.        – Вечер нервный был. Угадай из-за кого, – на приложенной к нижней губе фаланге пальца остаётся кровавый отпечаток, который Антон вытирает об штаны. – Заживёт. Садись. Виски будешь?       Арсений активно мотает головой.        – А я буду, – конец короткой фразы тонет в глубоком прерывистом вздохе.        – М-м-м… я ничего плохого не имею ввиду, просто вопрос, – Арсений пристально следит за движениями пальцев, которые откручивают пробку с бутылки, и явно сомневается в том, что собирается сказать. – Из еды у тебя ничего нет?       Движения замедляются. Какое-то время Антон бездумно болтает бутылку в руках, наблюдая за переливами тёмно-янтарной жидкости внутри, и, так ничего и не налив, возвращает на стол.        – В морозилке что-то, наверное, есть. Но я понял, куда ты клонишь.       Уголки губ Арсения чуть вздрагивают в секундной, неуверенной, но тёплой улыбке. Бутылку виски он отодвигает в сторону, чтобы та не стояла между ними, когда Антон садится напротив.        – Ну, что ж…        – Кто это был? – перебивает Антон. Громко, настойчиво, но голос дрожит. В голове одна-единственная мысль: стиснуть зубы и сорвать бинт.       Пауза. Вздох. Не их он ждал.        – Помнишь, я рассказывал про нового стажёра в моём отделе?..        – Твою мать, Арс! – кулак в сердцах гулко врезается в столешницу, по горлу будто скребут крупной наждачкой.        – Тш-тш-тш…       Под аккомпанемент успокаивающего шёпота тёплые пальцы нежно ведут по шершавым костяшкам, пока не обхватывают саднящую кисть. Антон делает усилие над собой, чтобы не вырвать руку, но секундами позже расслабляет её, потому что это не тупая попытка удержать, а опора и поддержка. А один он устал со всем справляться. Очень устал.        – Отрицать не буду, иногда от него были двусмысленные шутки на грани комплиментов, подкатов… Всерьёз я всё это никогда не воспринимал, сам всегда отшучивался и тут же забывал. Иногда что-то тебе пересказывал. Помнишь же, ещё до всего этого я говорил, что он слишком самоуверенный, демонстративный, яркий, иногда странный…        – «Странный». Забавное определение для человека, у которого татухи на лице, – с долей сарказма хмыкает Антон. По лицу Арсения видно: он не знает, то ли улыбнуться этой попытке зашутить не самый приятный разговор, то ли лучше не отвлекаться. Поэтому он неуверенно кивает и, неосознанно сжимая руку Антона крепче, продолжает.        – И вот, его вроде как окончательно утвердили после испытательного срока, а этот чёртов рабочий ноутбук, который нужно ему передать, был у меня… У нас.       В груди что-то раскачивается, холодеет, замерзает, дрожит, грозясь сорваться, упасть и разбиться.        – Он напросился пойти со мной. Это ведь было бы просто удобно – не тащить ноут лишний раз в офис, а передать из рук в руки. Будто бы и нет никакого подвоха.        – Но ты пустил его к нам домой, – Антон не знает, как смог сказать это таким ровным голосом, когда внутри только звенящий лёд.       Напротив него – глаза цвета этого льда. Ни разу не отвернувшиеся. Тёплые.        – Да. Это моя ошибка.       Антон просто кивает, снова терзая зубами нижнюю губу.        – По дороге он купил холодный кофе на двоих, угостил меня. Вроде как в благодарность за наставничество. Я не особо хотел, но тогда жаркий день был, поэтому подумал – почему бы и нет? – тут Арсений замолкает. Взгляд не отводит, но замирает и незримо отдаляется, будто уходит в себя, сомневается в том, что собирается сказать. А потом резко возвращается. – Я не знаю, Антон. Не знаю, было ли в стакане что-то, кроме кофе. У меня нет никаких доказательств. Только… – он жмурится и сжимает дрогнувшие губы, – сгущающийся туман в голове. А дальше я то тонул, то снова выныривал. Вместо воспоминаний какие-то жалкие обрывки. Я не пытаюсь оправдаться. Это всё – случившаяся по моей вине гигантская ошибка с неизмеримой для нас ценой. И я не буду просить, чтобы ты меня простил, потому что понимаю, что не заслуживаю этого. Верить или нет – тоже тебе решать. Главное, что теперь ты знаешь.       Взгляд Антона следует за слезой, катящейся по щеке, усыпанной родинками. Те привычно собираются в созвездия и узоры. Дорожка влаги на давно знакомом и родном лице выглядит чужеродно и неправильно, поэтому он по наитию тянется рукой и стирает её. Арсений на этот жест растроганно усмехается, шмыгая носом, но молчит и никаких инициатив на себя не берёт – смиренно ждёт ответа.       Всё равно что-то не так.       Щурясь, Антон вглядывается в него на пределе своих возможностей, даже наклоняется через стол, чтобы оказаться ближе. Арсений наблюдает за ним уже удивлённо, даже с долей непонимания.       Стрижка чуть другая, морщина на лбу стала глубже, ямки на щеках более выражены, линия скул острее, более отросшая, чем обычно, щетина, пара новых веснушек на носу…        – Да, ты мне тогда нос сломал, – перехватывая направление взгляда, говорит Арсений шутливо-будничным тоном, давая понять, что никаких претензий не имеет. – Тебе тоже кажется, что он теперь какой-то не такой?       Голова кипит.       Замах, удар, кровь на костяшках, капли на полу, разбитый нос, лихорадочно-красные пятна на щеках, растрёпанные волосы, залом меж бровей, полный ужаса взгляд осознания…        – У тебя тогда были широкие зрачки, – выдыхает Антон.       С этим выдохом уходит душащее ощущение воды в лёгких и белый шум в голове, а с плеч соскальзывают, разжимаясь, каменно-тяжёлые ладони незримого нечто, которое, ходя по пятам и дыша в затылок, было всегда с ним. И давило, давило, давило…       По венам, медленно и неуверенно, уже почти непривычно, начинает сквозить тепло. Он понимает: это не отменяет произошедшего, не стирает ту ужасную сцену из памяти, никуда не денутся полгода боли и терзаний, с этим опытом в любом случае нужно будет научиться жить. Зато на Арсении гаснет клеймо предателя. Да, что-то случилось. Может, и по его вине. Но не по его воле.       Он вскакивает со стула, в пару шагов обходит стол и, рушась перед сидящим Арсением на колени, крепко обнимает его, утыкается лбом в грудь, ворочает головой из стороны в сторону, стремясь зарыться как можно глубже в него, вдыхает неуловимый, но такой родной запах, находит долгожданное спокойствие, которого больше негде и не у кого было искать. Руки, по которым он так скучал, зарываются в волосы, перебирают, гладят, пропускают пряди свозь пальцы, ведут по лопаткам, обхватывают и прижимают ближе. Но Антону хочется всего и сразу, Антону жадно, поэтому он выпрямляется струной и врезается в губы, целует на грани с укусом, сталкивается с Арсением языками, дышит горячо и глубоко, наслаждаясь тем, как сердце стучит изнутри по рёбрам не из-за осточертевшей слепой злобы, а по-живому, потому что рвётся к своему человеку. И ему всё равно мало.        – Пошли заобнимаемся, – и тянет Арсения в комнату.       Они валятся на диван, смеются вполголоса друг другу в губы, снова сжимают объятия и переплетаются ногами, чтобы быть ближе. Ближе на полгода, что они упустили.        – А что сейчас с этим… стажёром?       Антон лежит на плече Арсения, который перебирает его волосы, и почти начинает засыпать, когда в черепную коробку стучится эта противная мысль. Он обречённо понимает, что теперь от неё не отделаться. Приходится спрашивать.        – Уволили.       Невольно напрягаясь, Антон приподнимается на локте, чтобы посмотреть на лицо Арсения. Вопреки секундному страху, тот не волнуется, не напряжён, но очевидно, что не горит желанием говорить на эту тему. Антон, по правде, тоже.        – А подробнее?       Арсений прикрывает глаза и медленно выдыхает через нос, поджимая губы.        – На следующий день я пошёл в отдел кадров, рассказал о том, что произошло, и попросил, чтобы они нарыли чуть больше информации на него, чем диплом одного из лучших вузов страны и резюме с интересными фриланс-проектами. Там довольно долгая и запутанная история, и я не в курсе всех нюансов, но… в общем, у него действительно нашли запрещённые вещества, уволили, а дело передали в полицию.        – И ты не сказал мне сразу?! Это ведь вмиг бы тебя оправдало!        – А я не оправдываться пришёл. А рассказать всё как было.       Арсений иногда такой… Арсений. Прикрывая глаза, Антон ластится как кот, утыкается носом в угол челюсти, целует в шею, чувствуя под губами пульсирующую жилку. Запоздалым осознанием в голову лезет куча непрошенных «если»: а если бы он не ответил на звонок, как делал это уже тысячу раз, а если бы не вышел снова на лестничную клетку, если бы разговор, который он не хотел начинать, пошёл по-другому… Хочется больше не совершать ошибок, обнять и не отпускать, но поначалу контролируемая и с виду спокойная рука, срываясь, судорожно сминает чужую футболку, содрогаются плечи, а под рёбрами что-то начинает тлеть: жжёт, душит и просится наружу.       И обнимают уже его, целуют в макушку, греют родным теплом тела, осторожно ложась приятной тяжестью сверху и наконец-то закрывая от всех невзгод надёжной спиной, пока Антон, жмурясь и кусая губы, прячет лицо у Арсения на груди, в полузабытьи водя пальцами по подвижным лопаткам. Когда его дыхание становится более ровным, Арсений осторожно отстраняется, смотрит нежно чуть прищуренными глазами и с лёгкой улыбкой – восхитительно влюблённый взгляд, в котором так приятно тонуть, спасаясь от непрошенных наваждений. Антон оглаживает его щёку, вправляет выпавшую прядь тёмных волос в общий беспорядок и целует.       Любимые, мягкие губы с готовностью отвечают ему снова, сначала осторожно, будто оба на всякий случай проверяют реальность происходящего, а потом увереннее, глубже, с тем самым узнаваемым нажимом, который Антон помнит больше телом, чем разумом – приятной неожиданностью слабеют ноги, покалывает в щиколотках. Он выдыхает в поцелуй всё, что накопилось и перелилось через край за эти месяцы: одиночество, разочарование, злость, тоску, ночи наедине с сигаретами и алкоголем, бесконечный счётчик пропущенных в списке вызовов, обнулить который не поднималась рука.       Арсений мажет губами по уголку рта, родинке на кончике носа, щекам, вискам, на которых проступают капли пота, возвращается обратно, словно собирая Антона по частям. В этой нежности так много сдерживаемого желания, что она начинает дрожать и натягиваться, как тонкая струна. Антон чувствует это и сам не выдерживает, подаётся ближе, углубляет поцелуй. Их дыхание сбивается, смешивается, и в каждом движении читается одно и то же – они скучали, отчаянно, до боли, и теперь навёрстывают потерянное.       Поцелуи становятся горячее, требовательнее, в них появляется нетерпение, от которого приятно кружится голова. Арсений проводит ладонью по боку Антона, скользит по голой коже, приподнимая футболку, сильно, но нежно сжимает пальцы, будто заявляя право быть рядом, и это простое прикосновение отзывается волной тепла глубоко внутри. Антон тихо вздрагивает, утыкается лбом ему в плечо на короткий миг, а потом снова врезается в губы, горячо выдыхает, скользит пальцами по шее, извивается под приятной тяжестью тела над ним. Вкус губ, которым никак не насытиться, сплетение языков, смешавшиеся пряди волос, жаркие движения рук по всему телу, подрагивающие под ладонями мышцы, глубокие вздохи на грани со стонами – их уносит пьяняще-любовная марь.       Рука Арсения скользит к низу живота, невесомыми прикосновениями ведёт вдоль резинки штанов и, едва проникнув под неё, замирает. В этом жесте нет напора, только осторожный вопрос – он же и в глазах, которые внимательно и чутко следят за реакцией Антона. Он мягко перехватывает руку и переплетает пальцы.        – Не сегодня, – говорит тихо, не извиняясь и не оправдываясь, но с усталой честностью. – Я хочу… просто наконец-то побыть рядом.       Арсений кивает и улыбается почти незаметно – неуловимо теплеет взгляд, вздрагивают ресницы, мягче становится линия губ.        – Хорошо, – отвечает так просто, будто другого варианта и не существовало.       Напоследок нежно поцеловав Антона в кончик носа, будто поставив точку, Арсений устраивается рядом, притягивает его к себе, укладывая голову на плечо, и обнимает. Без всяких намёков, подвохов, попыток додавить и продолжить. Спокойно и надёжно. Скоро выравнивается и его дыхание, растворяется возбуждённый румянец на скулах.       Они лежат, слушая тишину, которая иногда перемежается с гулом салютов и яркими вспышками за окном. Ёлки всё ещё нет и в комнате слабо пахнет сигаретным дымом, а дышащая на ладан гирлянда на стене почти гаснет. И сейчас это кажется правильным, словно именно так и должно быть: может, пустовато, может, совсем не празднично, зато без попыток сделать вид, что всё идеально. Антон ловит себя на том, что улыбается.        – Тош, не спишь?        – Нет. Что?       Некоторое время Арсений молчит, а потом вдруг вздыхает, неловко, но с улыбкой, почти по-мальчишески.        – Я… мне же пришлось снять новую квартиру.       Поворачивая голову, Антон смотрит на него с лёгким любопытством, пытаясь прогнать из мыслей вспыхнувшую настороженность.        – И? – мягко подгоняет он.        – И там… боже, глупость какая, – Арсений вполголоса смеётся своим же словам, на секунду сжимая объятия крепче. – Там проектор. Можем твою консоль притащить. Запустишь своего любимого «Ведьмака» на огромном экране.        – Да ты гонишь! – Антон вскакивает, округляя глаза. Его брови скрываются где-то под отросшей кудрявой чёлкой. – Кто в своём уме квартиры с проекторами сдаёт?       Чуть трясясь от сдерживаемого смеха, Арсений пожимает плечами.        – Так что скажешь?       Антон смотрит нежно и всё ещё чуть неверяще, хотя во взгляде уже горит предвкушение. Склоняется, коротко целует, расцветает улыбкой. И возвращает слова, с которых сегодня всё и началось. Только теперь они звучат, как их новое начало, а не отчаянный шаг в пустоту.        – Я приду.