Костяные бусы

— Проволоку не забудь… Николай стоял у повозки ни свет ни заря, когда над деревней ещё висел сизый предутренний сумрак, а снег под ногами поскрипывал особенно звонко, по-ночному. Лошадь нетерпеливо переступала копытами, выпуская из ноздрей густой пар. Он провожал друга в дорогу до города — дело не быстрое и не лёгкое, особенно зимой. Николай протянул Фёдору увесистую сумку, решив хотя бы часть ноши взять на себя, пока тот устраивался. — Да помню я, помню, Коль, записал же всё, — тихо смеётся Фёдор, принимая сумку и аккуратно укладывая её возле себя, подбивая соломой, чтобы не моталась в пути. — Да я ж откуда знаю, что ты там нацарапал, — обиженно фыркнул Гоголь, сдвинув со лба к затылку ушанку. — Ты ж у нас умный, да больно рассеянный. Фёдор лишь усмехнулся, кутаясь в полушубок. Подвод вдруг тронулся, медленно приходя в движение, и Николай пошёл рядом, придерживая край повозки ещё несколько шагов, будто не желая отпускать друга сразу. — Ни пуха, Феденька, без бед и кочек! — прикрикнул он, когда лошадь стала ускоряться, и махнул шапкой в воздухе. Фёдор махнул в ответ, что-то крикнул, но слова утонули в скрипе полозьев и хрусте снега. Николай остановился у главной дороги и долго стоял, глядя вслед повозке, пока та не скрылась за снежными ухабами, растворившись где-то за пределами деревни. Рассвет лишь начинал блестать на горизонте — тонкая розовая полоса медленно разрезала серое небо. Николай, тяжело вздохнув, развернулся и вразвалочку направился к родной избе. Он зашёл во двор, стряхнул снег с валенок прямо о порог и сразу прошёл в мастерскую, примыкавшую к дому. Коля стянул с плеч кафтан, повесил его на крюк у входа и, не теряя времени, принялся закатывать рукава. Работы у местного кузнеца было не в проворот: и деревенские дела, и хозяйство, и родителям подсобить — всё на его плечах. Пока Николай разводил огонь в горне, проверял меха, слушая привычное глухое дыхание пламени, мысли его вновь и вновь возвращались к Фёдору. Тяжёлая судьба досталась другу детства — будто сама жизнь решила испытать его на прочность. Приехали тогда Федя с отцом после гибели матушки. Поселились по соседству, тихие, неприметные. А не прошло и пяти лет — отец Феденьки захворал, да и умер вскоре, оставив парнишку одного. Тогда и забрала его под крыло Агафья: грамоте учила, читать да писать, отвары варить, травы целебные собирать, на зиму запасать. В город возила — ума набираться. Да только беда не заставила себя ждать: пожар случился страшный. Сгорела Агафья ночью вместе с хатой. И странным был тот пожар — сколько ни гасили всей деревней, будто напрасно, а сама Агафья так и не выбежала, тревоги не подняла. Решили, что задохнулась в чёрном дыму, не успев очнуться. И хорошо ещё, что у Николая тогда ночевал Федя. Страшно было даже подумать, что могло бы случиться. Николай чертыхнулся и помотал головой, отгоняя тяжёлые мысли. Не было ему дороже человека, чем Феденька. Даже родителей он так не любил — не той любовью. Стоило подумать о друге, как на душе становилось теплее, а на сердце радостнее. И всё же тревога не отпускала: добрый Фёдор больно. Слишком добрый. Не раз видел Николай, как местные обманывали лекаря, жалуясь на бедность. И ведь верил же им этот простофиля, всё отдавал, ничего не прося взамен. Дверь мастерской вдруг скрипнула. Вошла девица-красавица, топая ногами на пороге, стряхивая снег. Поздоровалась и тут же кротко отвела взгляд, словно боялась задержать на Николае. Не одна она такая. Девки за кузнецом ходили табуном, шептались, ждали, когда он, наконец, выберет себе жену. Да только не до них ему было. Какие там девки, когда с утра до ночи ковать надо, стойла чистить, запасы проверять, вола кормить, ножи точить, дрова колоть, воду таскать и родителям помогать? Некогда ему девчонок лобызать, да и не очень-то хочется. — Здравствуй, Коленька! — улыбнулась гостья, — Ты сегодня что-то совсем рано… — Друга в город провожал. Чего надобно тебе? — Батька за гвоздями послал спозаранку. — Вон на прилавке мешочек стоит. Его и забирай. — И что ж ты хочешь за него? — Хлебу с маслом да с мёдом принесёшь к обеду? — Экий ты, губа не дура! — возмутилась девушка, — Сколько тут гвоздей, что ты мёд средь зимы затребовал?! — Приболел я, Марьюшка, — Николай хрипло закашлялся, — А лекарь-то наш уехал! Сказал травы с мёдом пить, а у меня и нету! — Какая тебе Марьюшка?! Василисой меня величать! — Ну Васька, Машка, Ксенья — какая мне разница? Мёд-то принеси. — Ух, какой ты наглый! — она топнула ногой, — А говорят девки, сердце у тебя большое! Но услышав его кашель, всё же смягчилась: — Ладно уж… будет к обеду тебе лакомство твоё, Николай… — Ай спасибо, красавица, — расплылся он в ухмылке, — С твоим медком, глядишь, в два счёта поправлюсь. Девушка забрала мешок с гвоздями и ушла восвояси. Николай же, едва дверь закрылась, тут же прекратил кашлять. Не болен он был вовсе — и никаких отваров Фёдор ему не наказывал. Просто сладкого хотелось до одури. А коли есть шанс выманить у очередной невесты баночку мёда — отчего бы и не воспользоваться? Работа в мастерской шла своим чередом, огонь в горне дышал ровно, меха послушно отзывались на каждое движение, а железо под молотом ложилось так, как и должно. Николай был занят любимым делом, да ещё и на редкость довольный — отобедал краюшкой чёрного хлеба с маслом и сладким мёдом, привалился ненадолго к прилавку, чувствуя приятную сытость и ленивое тепло в груди. День складывался ровно, без сучка без задоринки, словно сама судьба решила дать ему передышку. К вечеру, когда руки уже начали наливаться тяжестью, Коля присел на лавку перевести дух. В мастерской стало тише — лишь огонь тихо потрескивал, да вода в чане лениво колыхалась от редких капель, падающих с раскалённого железа. Николай уставился на тёмную поверхность воды, где дрожало отражение пламени, и мысли его невольно снова потянулись к Фёдору, к дороге, к тому, как долго будут тянуться эти зимние дни. И в тот самый миг, когда он уже собрался встать, случилось неладное. С резким хлопком в мастерскую влетел снегирь. Метался он слепо и отчаянно, ударился о потолок, задел балки, осыпав сверху чёрную сажу, и с глухим стуком рухнул на пол. Красная грудка тут же перепачкалась чёрным, будто кровью с пеплом. Николай в ужасе подскочил на ноги — сердце ухнуло куда-то вниз. Дурнее приметы и придумать было нельзя. Птица влетела в мастерскую — уже плохо. Снегирь — ещё хуже. А ещё и сажа с потолка просыпалась… В груди сдавило так, что стало трудно дышать. И первая, единственная мысль вспыхнула в белобрысой голове, острая, как удар молота:

«Беда с Федей случилась»

Николай шагнул к птице, присел на корточки и осторожно собрал её в ладони. Снегирь был тёплый, живой — грудь едва заметно поднималась, но вырываться он не пытался, словно знал, куда и зачем попал. — Зачем явился сюда? — хрипло выдохнул Николай, — Беду накликать? Он почти рычал, сдёрнул с плеча тряпку и начал бережно, но нервно отряхивать сажу с кроваво-красных перьев на груди птицы. Пальцы дрожали, голос сипел: — Смотри мне… если Феденька через четыре дня не вернётся, я тебя найду и медью заживо напою. Слова прозвучали глухо, страшно даже для него самого. И будто поняв угрозу, снегирь нахохлился, резко встряхнулся, сбрасывая последние хлопья сажи, и в одно мгновение вспорхнул — прямо из ладоней Николая, вылетев наружу через распахнутую дверь. В мастерской снова стало тихо. Только огонь в горне треснул громче обычного. Николай долго стоял, глядя на пустые ладони, потом медленно опустился обратно на лавку. Работать он больше не мог.

Теперь оставалось только ждать Федю домой.