Ничтожество с перьями.

Сигаретный дым пропитавший комнату грязно оседает внутри лёгких. Кожа ощущается тяжелой и грузной, словно в окутанной липкими лапами душ, тянущих в глубины Стикса. Вонь от некачественного освежителя воздуха смешивается с потом. Лёжа лицом вверх ,в сотый раз, младший Винчестер считает количество трещин на потолке. Вонь заполняющая ноздри не позволяет на самом деле дышать ,быть хоть сколь-нибо удовлетворённым. Это не настоящие запахи. На самом деле пахнет хлоркой и лекарствами, но Сэм слышит лишь то, что его вынуждают слышать. Тарелка с сэндвичем и пойлом , именующим себя морсом, копошатся черви. Мелкие опарыши на тухлой еде, куски ногтей в напитке. Желудок сводит голодная судорога, вынуждая Сэма двинуться. Словно в насмешку, грязную издёвку, Люцифер возникает, при первой попытке Сэма сместиться, при первой тяге спасти себя от болезненных спазмов. -Голоден? Ты должен поесть.-издевательский голос палача режет барабанные перепонки, звуча прямо над ухом. Видит Сэм его лишь с минуту позже, чем возник голос. Потому что видеть Люцифера страшнее , чем слышать, а пока он даёт ему темноту , при зажмуренных глазах. -Это вкусно. Они же стараются. Ты не можешь игнорировать их старания, Сэмми. На лицо Сэма падает мерзкий опарыш. Люцифер держит в руках сэндвич, жуёт , мерзко причавкивая, позволяя гнилоедам падать на Сэма, на кровать. Один едва не западает в ухо. Приходится затратить силы и отшатнуться, сделать движение рукой, дрожащей что грешница пред пастором, чтобы смахнуть опарыши с волос. Сознание мутит достаточно давно и долго, чтобы эмоции истощились, оставив лишь перманентный страх. Веру в то, что это правда клетка. Что он никогда не был спасён. -Ты не настоящий, ты не настоящий, ты не настоящий, ты не настоящий.-начинает бубнеть как мантру Сэм, закрывая уши руками, словно это спасёт. Нет, не спасёт. Люцифер в его голове, это галлюцинация, это больной разум. Сэм болен. Да, да он болен. И Дин вылечит его. Конечно вылечит его. -Дина нет. Никого нет, Сэмми. Только я. И ты. Если бы Дин был настоящим, бросил бы он тебя здесь?-голос Люцифера звучит в голове, чавкающий, расслабленно мерзкий. -Ты со мной. Только со мной. В какой момент он сломался достаточно сильно? Наверное, в тот самый, когда сон перестал спасать, лишь погружая в очередную пытку. Грани реальности стирались , наваливались друг на друга жирными свиньями, жаждущими трахать туши друг друга, заполняя голову мерзким поросячьим визгом. В тот самый миг, как боль в теле стала столь сильной, что даже Сэм не мог вынести. Боль. Боль стала единственным четким ощущением. Слёзы и молитва. О, как давно он не молился? -Святый Ангеле, предстояй окаянной моей души и страстной моей жизни,-слёзы душат Сэмовы лёгкие, сопли мерзко мажутся по лицу, покуда пальцы сцеплены столь сильно, что белеют костяшки.- не остави мене грешнаго, ниже отступи от мене за невоздержание мое.. Люцифер смеётся, толкает на колени, говоря что-то. Но Сэм и сам ведает как жалок. Скулит, ощущая как старые синяки вновь отдают болью. Ударяется челом в холодный ,грязный пол так, что пред заплаканными глазами искры. -Не даждь места лукавому демону обладати мною, насильством смертнаго сего телесе, -слюна капает из несмыкающегося рта, слова валятся друг на друга, а под лицом лужа слюней, соплей и слёз.- укрепи бедствующую и худую мою руку и настави мя на путь спасения. И на зов его, столь отчаянного и запятнанного, сколь был отчаен и запятнан Святой, пред лицом Господня, касается того, кто сокрылся от мира, сказавшись мертвым. В тот самый миг, опорочивши тело , что принадлежало чужому мужу, Гавриил услышал зов, силе коего завидовал. Отчаяние коего было столь знакомым, отпечаток коего клеймил его суть, ведь был столь силён, что попал в руки того , кто был в силах принести спасение. Он не прощается с потерявшим сознание любовником, покидая его равно так же, как и прочих. Не задумываясь о чувствах, не придавая значение глубинной связи, о которой стонал этот смертный, веря что их связывает нечто большее, чем жажда Гавриила погрузить свой член в теплое марево чужой туши. Он видит Сэмюэля Винчестера таким, ничтожным и жалким, ревущим над плом и читающим молитвы, словно спасительный рецепт, что освободит его. Глаза Архангела видят куда больше, чем Ангеловы, а потому душу, хотя, вернее будет сказать, тряпку рваную, в сперме, моче, крови и дырах, он узрел в тот же миг, что оказался в помещении. Да и трудно предположить, что то, какова душа Винчестера сейчас, можно скрыть. Опустившись на колени, подле туши, что стыдно звать человеческой, Гавриил скрывает тело Своё, присутствие Свое и Крылами, что сокрыты от взора людского, сокрывает жалкое зрелище, коим являетя Сэм. Крылья Архангеловы огромны, сокрывающие всего Винчестера словно одеялом, умерщвляют образы, что мучали глаза смертного сына. Сэм, понявши, что мольбы его были услышаны, закрыл уши руками, всё ещё слыша голос палача своего. Завидев это, Гавриил, со вздохом, полным чистейшего презрения , а вовсе не тихой привязанности, опускает ладони на уши Винчестера, сокрыв звуки гласа нечистого, открывая путь ко спасительному забытью. И пусть не видитъ лжи он. И пусть не слышитъ лжи онъ, вѣдь ложь сквозь ангеловъ ладонi душу не тронѣтъ. Гавриил опускает Уста Свои на Чело смертное, вынуждая погрузиться того в сон целительный, ведь покуда Он рядом, не возьмёт тьма верх над разумом смертным. Покуда прикосновение Его сопровождает Винчестера, будет исцелен он, будет Спасен Архангелом своим, ведь в том миссия Сына Божиего. Тело Архангела вмиг становится настоящим, плотным, позволяющим павшему на Него Винчестеру опереться, прижаться к Воину Божьему, что ко любви своей трепетной. И ложью бы ни было молвить, что любил Он его, что любил Отец Его Творения Свои. Перебирая рукою пряди Винчестера, шептал Он песни Ангельские. Те, что давно забыты были Им, те что играли в Раю до того, как стал он пристанищем смертных душонок. И погружая в молчаливое исцеление, знал Он, что не излечит от хвори окоянной , любовь Свою Он лишь на миг столь краткий, что страдания словно и отходили. Но лишь Отец был способен помочь.. А Гавриил? Он любит. И сейчас, в пафосе всего того, что несла молитва , обращенная от верующего, он все же был человеком.