33 несчастья Гэвина Рида.

Коннор гордился своей эффективностью. Его девиантность подарила ему свободу, но и навязала хаос — хаос чувств, которые он все еще учился каталогизировать и управлять ими. Обычно это удавалось. Обычно. Сегодня было не «обычно». Дело, за которым они с Гэвином следили — цепочка краж высокотехнологичных компонентов с заводов «КиберЛайф» — зашло в тупик. Подозреваемый, андроид-инженер, чьи логи прекрасно совпадали со временем краж, имел железное алиби, подтвержденное двадцатью камерами наблюдения и тремя человеческими коллегами. Их теория рухнула. И что хуже всего, улики, которые Коннор считал неопровержимыми, оказались мастерски подброшены. Его детективные алгоритмы были обмануты. Он стоял перед своим столом в пустом отделе, застыв, как статуя. Внутри же все кипело. Процессоры перегружены, эмоциональные симуляторы выдавали ошибку за ошибкой. Ощущение было новым и отвратительным: жгучее чувство провала, беспомощности, гнева. Гнева на себя. На преступника. На несовершенство системы, которой он так доверял. Сбой. Эмоциональная перегрузка. Рекомендация: изолироваться, перезагрузить процессы. Но он не хотел изоляции. Он хотел… выплеснуть это. Гэвин зашел в кабинет, хмурый и усталый, с двумя папками под мышкой. — Эй, пластиковый гений, твоя блестящая теория насчет инженера… Он замолчал, увидев Коннора. Андроид не двигался, но все его тело было напряжено до предела. Его кулаки были сжаты так, что даже синтетическая кожа на костяшках побелела. Светодиод на виске лихорадочно пульсировал кроваво-красным, затем желтым, снова красным. — Коннор? — Гэвин осторожно положил папки на стол. — Ты что, в глюк впал? В ответ Коннор резко, с непривычной, почти человеческой резкостью, развернулся и со всей силы ударил кулаком по столешнице. Удар был оглушительно громким в тишине кабинета. Монитор подпрыгнул, стакан с карандашами опрокинулся, рассыпав их по полу. — НЕОПТИМАЛЬНО! — выкрикнул он, и его голос, всегда такой ровный, звучал надтреснуто, с металлическим дребезжанием. — Все данные указывали на него! Вероятность 94,7%! Логика была безупречна! Он замер, глядя на свою собственную руку, все еще лежащую на столе в сжатом кулаке, потом на хаос, который он учинил. Выражение ярости на его лице сменилось шоком, затем — растерянностью, почти страхом. Он медленно разжал пальцы и отдернул руку, как будто обжегся. — Я… я не контролировал… — прошептал он, глядя на Гэвина широко раскрытыми глазами. В них читался ужас перед самим собой. — Это была ошибка. Эмоциональный сбой. Мне… мне нужно перезагрузиться. Он сделал шаг назад, готовый бежать, отключиться, спрятаться от стыда. — Стой. Голос Гэвина был негромким, но твердым. Не командой, а просьбой. Он не подошел ближе, давая Коннору пространство. Коннор замер, дрожа едва заметно, как мотор на холостом ходу. — Смотри, — сказал Гэвин просто. Он повернулся к кулеру, взял пустой бумажный стаканчик и нажал на рычаг. Вода полилась ровной, холодной струей. И в этот момент проклятие, верный спутник, сработало. Основание стаканчика, которое Гэвин держал чуть слабее обычного, внезапно размякло и сложилось пополам. Вода хлынула мимо, обдав ему пальцы и брызнув на пол. И прежде чем стакан совсем выпал из его руки, прежде чем Гэвин даже успел что-то предпринять, рядом мелькнула тень. Коннор, движимый чистейшим рефлексом — не логикой, не анализом, а тем самым инстинктом, что заставлял его ловить падающие папки, — сделал молниеносный шаг вперед. Его рука с непостижимой точностью перехватила падающий, наполовину наполненный, размокший стакан. Он сделал это плавно, почти изящно, не пролив ни капли. Они застыли в этой нелепой сцене: Гэвин с мокрыми пальцами, Коннор с пойманным стаканом в руке, вода внутри колыхалась, успокаиваясь. Гэвин посмотрел на стакан в руке андроида, потом на его все еще испуганное, растерянное лицо. И медленно, очень медленно, тень улыбки тронула его губы. — Вот видишь, — хрипло произнес он. — Иногда дерьмо случается. Что-то падает. Кто-то бьет кулаком по столу. Кого-то это бесит. А кто-то… — он кивнул на стакан, — кто-то это переживает. Нормально. Коннор смотрел то на стакан в своей руке, то на Гэвина. Внутри него бушевала буря: стыд, смущение, но также и… облегчение? Он поймал. Он не дал упасть. Он был полезен, даже в своем сбое. Логика бессильно бубнила где-то на заднем плане. — Ваше проклятие… — начал Коннор, голос все еще неровный, — оно предсказуемо в своей непредсказуемости. Его можно… адаптироваться. Мои эмоции… они не имеют алгоритма. Они выходят из строя. Это… это неэффективно. Опасно. — Опасно? — Гэвин фыркнул. — Ты стукнул по столу, а не по голове коллеге. Эй, — он наклонился чуть ближе, заставляя Коннора встретиться с ним взглядом. — Ты думаешь, я в первый день, когда понял, что проклят, не разбил вдребезги свою комнату? Думаешь, не орал от бессилия? Это часть пакета, болван. Чувствовать себя дерьмово, когда все идет наперекосяк. Даже если это твоя собственная, ебанутая, эмоциональная проводка виновата. Он сделал паузу, ища слова, которые давались ему так тяжело. — Ты привык все контролировать. А теперь у тебя внутри поселился черт, который орет и дерет обои. — Гэвин неуклюже мотнул головой в сторону разбросанных карандашей. — Ну и что? Теперь ты будешь всю жизнь из-за этого прятаться? Коннор молчал. В его системе постепенно стихала тревога. Данные перестраивались. Он смотрел на Гэвина, на его спокойное, уставшее лицо, которое видело столько ежедневного, мелкого хаоса и все еще стояло. — А ты… привык? — наконец спросил Коннор. — К своему «черту»? Гэвин пожал плечами. — Привык. Или не привык. Просто… живи. Иногда лови стаканы. Иногда давай им падать. Главное — не дай миру сломать тебя самого. Он осторожно, как бы не спугнув, протянул руку и накрыл ею сжатую в кулак кисть Коннора, все еще держащую мокрый стакан. Прикосновение было теплым, твердым, настоящим. — Просто будь, — повторил Гэвин тише. Коннор вздрогнул от прикосновения, но не отдернул руку. Напротив, его пальцы под ладонью Гэвина медленно разжались. Стаканчик с глухим стуком упал в урну. Теперь его рука лежала в руке Гэвина, и это было неловко, странно, но и… правильно. Светодиод на виске, мигнув последний раз желтым, застыл на спокойном, ровном синем. На полу все еще валялись карандаши, на столе чуть сместился монитор от удара. Но в тишине кабинета, в этом хрупком, неловком рукопожатии, было что-то новое. Не идеальное, не оптимальное. Но — прочное.