Мимолётные

Глубокий вдох. Судорожный и обжигающий лёгкие. Каждый такой ощущается как маленькая смерть. Короткая и мучительная. Мучительная оттого что снова возвращает его к этой никчёмной жизни. Он откладывает бумажное письмо на тумбочку рядом с кроватью дрожащими руками. Уже совершенно безбожно слабыми. В Бога Минхо не верил. Такие письма уже давно никто не пишет. Однако он надеялся, что его слова, вычерченные на бумаге из последних сил, дойдут до адресата. Его жизнь сейчас абсолютно никчёмная, но вовсе не бессмысленная. +++ Солнце припекает чёрную макушку. Вспотевшую и лохматую от дремы или от тряски в автобусе. А может, и всё вместе. Минхо промаргивается сонно и скашивает взгляд в окно, в которое било своими лучами полуденное солнце. Приветливое, но совершенно не нежное. Скорее, навязчивое и обжигающее. Его трясёт уже который час в этом тарахтящем от своей неумолимой старости автобусе, и будет трясти ещё где-то полчаса, судя по времени на ручных часах. Другие здесь и не ходят. «Здесь» — это далёкая южная провинция Японии. Здесь высокое солнце палит кожу приезжих до углей, горы бесстыдно дразнят своей прохладой, сухие от жары полевые цветы разят медовым благовонием округу. Здесь — деревня Кибо. Маленькая, забытая временем. Овеянная холмами и рисовыми полями. Он почти вываливается с сумками на перевес из скрипящих, местами ржавых дверей автобуса. Раскалённые камни, из которых была выложена дорожка от покосившейся остановки к началу деревни, ласкали теплом стопы через тонкую подошву сланцев. Может и мовитон в городе, но здесь — самая правильная вещь. Горячий ветер подхватывает взмокшие пряди. Минхо фыркает на себя. Кепку забыл в номере отеля... Повязывает лёгкую рубашку на манер косынки и тащит своё потяжелевшее за последние семь лет тело. И дело не в лишних килограммах. Совсем не в них. У него уже который год дефицит массы тела. У Минхо лейкемия. Неустанно прогрессирующая в его теле. Отчего ей уставать, когда клетки сошли с ума? Вот и Минхо думает, что она совсем не устаёт. А Минхо устал. Устал, и поэтому стоит сейчас на краю деревни Кибо, а в глаза слепит солнце. Пока смерть с ним играет в салки. Грустно. Уныло. Однако ему дали перерыв в месяц. Месяц без промозглых больниц, уставшего медицинского персонала, сочувствующих взглядов и прочего, что пыталось убить в нём болезнь, но пока что убивало в нём желание жить и бороться. Останавливаясь уже в третий раз за полчаса ходьбы, чтобы отдохнуть, у Минхо невольно закрадываются мысли о том, что дорога будет намного дольше, чем он предполагал, и что он слегка (очень) переоценил свои возможности. Однако у него нет иного выбора, и остаётся лишь тащить своё дряхлое бесполезное тело дальше. А потом, после того как Минхо прошёл начало деревни и мимо неё поплёлся к изумрудным соснам, что смущённо качали своими макушками, дорога пошла вверх... Остановки теперь были почти каждые пять минут, если не меньше. И в Минхо начала закипать вновь ненависть к себе, своему телу и такой уже до ужаса обыденной беспомощности. Хочется сесть. Упереться спиной о шершавый ствол, пахнущий пряной смолой, и умереть поскорее. В тишине. В покое. В беспощадной усталости. Однако к вечеру, превозмогая навязчивые желания и адскую боль во всём теле, он добирается до своей цели. Старый буддийский храм посреди мягких на вид еловых лап, где-то в глубине возвышенного холма. Здесь воздух был прохладнее для его горящих лёгких. Земля мягче для его вечно болящих ног. Здесь мысли были нежнее для его бедовой головы. Чуть переведя дух, он вновь побрёл вперёд навстречу воротам храма, что всегда были открыты. На крыльце храма он натыкается на тощую фигурку. Фигурку, метущую метёлкой высохшую и поблёкшую на солнце листву. Фигурку с короткими, торчащими во все стороны волосами и тонкими жилистыми руками. Фигурка не обращала внимания на окружающий мир, напевая знакомый мотив. ...If you're gonna try and walk on water... ...Make sure you wear your comfortable shoes... Брови Минхо взлетели вверх. Весьма... Необычно. Прилететь в Японию, приехать в её непросветную глушь, взобраться на холм, оказаться в буддийском храме на отшибе и услышать мотив Artic Monkeys вместо мантр. Однако жизнь — штука непредсказуемая. Вчера тебя поразила лейкемия, сегодня тебе напевает монах Piledriver Waltz. Ну, не совсем для Минхо, конечно, и тем не менее. Он негромко кашлянул, дабы обозначить своё присутствие. И едва не выплюнул лёгкие — но это издержки. Юноша в грубых монашеских одеждах подскочил на месте с той самой метёлкой и обернулся на звук. О, эти глаза. Чего только Минхо не увидел в них за эти мгновения. Но в основном — испуг и навязчивое желание прибить источник звука. Кажется, даже его и без того торчащие волосы встали дыбом. Забавно... Выражение округлого лица напротив из хмурого перешло в изумлённое и наконец расслабилось. Руки тоже опустили метлу вниз, что не могло не порадовать Минхо. Старший склонился в уважительном поклоне, насколько это позволяли ноющие мышцы. – Добрый вечер, я Ли Минхо из Сеула… Эм… Я бронировал проживание на месяц. После этих слов на мальчишеском лице отразилось понимание. Юноша юрко подошёл и тут же согнулся в три погибели перед Минхо — так, что старший ощутил все степени неловкости. – Приветствую в храме Туи Хоши, — смущённый и смешной, он разогнулся ровной спиной. Секунда. Вторая. Тут перед Ли возникла смуглая шершавая ладонь с мелкими зажившими мозолями под длинными и узловатыми пальцами. – Я Хан Джисон, младший монах этого храма. Во-первых, кто пожимает руку после того, как только что чуть не упал в ноги с поклоном? Во-вторых, кореец? Минхо недоумённо застыл на несколько мгновений, но всё же пожал своей холодной ладонью ладонь поменьше, которая исходила жаром. – Очень приятно, Хан Джисон, — смакуя, произнёс Ли. – Ох, что вы, — хохочет над ним мальчишка, — можно просто Джисон или Сон-а… Старик вообще по видимому моего имени не помнит и называет либо лягушонком, либо оболтусом. – Ясно, — неловко протянул Минхо. Он видел этого парня первый раз в жизни от силы пять минут. Однако та энергия, что он за собой нёс, то противоречивое впечатление и те эмоции, которые он вызывал, — они сносили с ног (не буквально, конечно). И уже казалось, что всё тело не так болит, а душа не так ноет. Или же Минхо просто переутомился, и у него сработало второе дыхание, чтобы не упасть прямо здесь, посреди двора. – Я отведу вас в вашу спальню, — Джисон бесцеремонно выхватил сумки из рук старшего и энергично, но не торопясь, повёл за собой оторопевшего Минхо. Минхо казалось, будто храм был похож на большого спящего лесного духа. Духа, чьё мерное дыхание ласкало ветви хвои. Духа, чьё величие и непоколебимость приводили в восторг и смирение. Духа, что оберегал этого болтливого мальчишку и старого монаха — которого Минхо ещё не видел в глаза, однако, судя по неугомонной тираде Джисона, он здесь был и являлся отнюдь не вымышленной легендой. Минхо выдохнул дрожаще, когда младший монах закрыл дверь с другой стороны, поклонившись на прощание. Ещё чуть-чуть — и ему казалось, что его бедная голова распухнет до немыслимых размеров и взорвётся где-то на полпути от количества полученной информации. Но он не мог винить мальчишку, который живёт на холме со стариком, целыми днями метёт двор за непослушание, таскает воду из родника глубже в лесу, плетёт корзины из молодого бамбука, гоняет от кухни наглых диких котят — и ещё уйму всего, что монах успел рассказать, пока вёл Минхо вглубь храма. Вряд ли провести свою юность со стариком, которому осталось «два понедельника», — благодарное дело. Поэтому Минхо не осуждает. Ему не до этого: он хочет побыстрее смыть весь этот день с себя и уйти спать. Однако омывальня была общей для всех, и хоть вода в храме имелась — которую натаскал Джисон, — Минхо нужно было самому её подогреть и принести в комнату. Хотелось выть и лезть на стену. Выпив пару таблеток обезболивающего, пришлось тащить своё дряхлое тело через весь храм — благо тот был небольшим. Из последних сил он подогревает воду на кухне, и в перерывах, пока вода согревается, успевает перевести дух. Место совершенно чужое, но почему-то кажется намного роднее собственных четырёх стен в Сеуле. Глубокий вдох. Судорожный и обжигающий лёгкие. Каждый такой ощущается как маленькая смерть. Короткая и мучительная. Мучительная оттого, что снова возвращает его к этой никчёмной жизни. Но всё это забывается на маленькой кухне: в углу которой спят всклоченные котята, плетёные корзины пахнут душистым полем, на верхней полке торопливо рассыпаны зёрна риса, а с улицы через раздвинутые сёдзи тянет свежим и ласковым ветром. Нужно было идти… По дороге в омывáльню его перехватывает Джисон. Тот застывает при виде побледневшего и запыхавшегося Минхо. – Что же вы так много набрали, что не можете унести? И только когда мальчишка заглянул в деревянное ведро, он понял, что Минхо набрал воды совсем немного. Джисон бесцеремонно, но бережно перехватил ведро. В глазах его отразилось некое понимание. Он поровнялся с Минхо и молча поплёлся с ним к омовáльне, подстраиваясь под шаг старшего и прислушиваясь к его сбитому, загнанному дыханию. – Вы, верно, болеете? Джисон остановился посреди комнаты, когда они дошли. Минхо посмотрел на него. Секунда. Вторая. – Да, – он кивнул монаху. Джисон лишь кивнул в ответ, ничего не сказав, и покинул комнату, оставив ведро на полу. Минхо тяжело вздохнул. Он ненавидел жалостливые взгляды, постоянные сочувственные речи. Он за столько лет так устал от всего. Джисон не смотрел на него с сочувствием и не говорил ни слова. Однако сердце было не на месте — и дело было не в одышке. Ли быстро стал снимать с себя одежду, со всей нервозностью к ситуации и ненавистью к себе, которые только были в его силах. Он не мог винить мальчишку. Не в чем было. Да и не до того ему сейчас: ему хотелось просто поскорее умереть. Воды не хватало, чтобы наполнить офуро, но вполне хватило бы, чтобы смыть с себя хотя бы поверхностно дорожную пыль. В этот момент позади Минхо раскрываются сёдзи, и в комнату проскальзывает монах с двумя вёдрами тёплой воды в руках. Её хватит, чтобы наполнить офуро, но не хватит, чтобы смыть хотя бы часть стыда и смущения за свою наготу перед юношей. Но Джисону всё равно. Всё равно и на то, что зашёл без спроса, и на то, что мужчина перед ним полностью обнажён. – Вам стоит помочь? – выдал парень, ставя вёдра подле Минхо, не обращая внимание на то как напряглось чужое худощавое, уставшее тело. – Я сам... – почти хрипит он и сжимает кулаки. Всё это слишком для его уставшего мозга. Слишком тяжело, слишком близко, слишком долго. Джисон казался ему слишком маленьким, чтобы стоять вот так рядом, хотя ещё немного – и юноша будет одного роста с ним. Джисон, как ни в чём не бывало, кивает и молча уходит, задвигая двери. Минхо судорожно вздохнул Эту ночь он провёл с беспокойными мыслями. Те гладили его по волосам подобно материнской руке. Они сопровождали всю его сознательную жизнь. Теперь эти мысли стали верными спутницами. Жаль. Он лежит на футоне, глядя в потолок, где тени от веток пишут свои неразборчивые письмена. Мысли приходят и уходят, как дыхание — судорожно, обрывисто. Он думает о том, что жизнь его, такая короткая и такая длинная одновременно, вместила в себя ровно столько, сколько нужно, чтобы успеть устать. Но не успеть надышаться. В двадцать пять лет он уже знает, каково это — когда тело предаёт тебя раньше, чем душа готова сдаться. Знает, как пахнет больничная палата в четыре утра. Знает, что надежда — это роскошь, которую он больше не может себе позволить. Но вот вопрос, который не даёт покоя Зачем? Зачем эта отсрочка? Зачем этот месяц в храме? Этот мальчишка с глазами, полными жизни? Минхо закрывает глаза и слышит, как за стеной тихо поёт сверчок. И в этом пении ему чудится ответ: не зачем. А для того. Чтобы в самом конце оказалось, что он жил не зря. Что даже эта никчёмная, больная, усталая жизнь успела стать чьим-то маленьким чудом. Слёзы текут сами собой — тихо, беззвучно. Он уже не вытирает их. — Может быть, — шепчет он в темноту, — может быть, я всё-таки не зря приехал. И впервые за долгое время ему кажется, что смерти можно не бояться. А утром, когда солнце ещё не взошло над горизонтом, но лучи уже игриво ласкали небесное брюхо, Минхо потащили вниз по склону к реке, что больше напоминала большой ручей, бегущий среди округлых пузатых валунов. Притащил его до сводящего живота бодрый Джисон — чтобы собирать модзуку (или её подобие). Когда пыхтящий и опухший Минхо добрался до места сбора растений, было негласно решено: водоросли собирает только Джисон, а старший медитирует (досыпает), сидя поодаль в тени ели. И слушает корявые знакомые мотивы песен. Когда терпение Джисона кончилось, посыпались вопросы. «О, вы из Сеула? А я только в ленте его видел.» «А правда, что вы ходите по одной улице с айдолами?» «А вы были на Сеульской башне?» – А чем болеете? На последнем Минхо явно напрягся, но Джисону, стоящему задом кверху и по колено в воде, было абсолютно всё равно. – Лейкемия. Третья стадия. – Это что? – Рак крови. И только тогда мальчишка разогнулся и взглянул на Минхо. – Рак? Минхо кивнул. – Ты умираешь? Минхо не знает, что больше ему режет слух: то, что очевидно лет на пять или больше младше него Джисон резко перешёл на «ты», или то, что ему вот так в лицо говорят о его скорой смерти. Вообще-то у него ещё есть шанс. И ещё: Минхо такое не задевает. Просто… необычно? Как правило, люди становятся тихими и чуткими, насколько это возможно, и не затрагивают мысль о твоей кончине, когда узнают о болезни. Странно это всё. Джисон, в принципе, и сам странный. – Ещё нет. У меня что-то вроде ремиссии, – отвечает он, умалчивая о том, что было это больше года назад. – Это ты вроде поправился? – удивляется Джисон. – Нет, Сон-а. Мне просто немного лучше на время. Лишь на время... И он сполна сейчас чувствует всё то, чего не чувствовал на протяжении тех недолгих лет ремиссии. Тогда была надежда, что всё пройдёт и всё наладится. Что это лишь очередная чёрная полоса в его жизни. Сейчас, когда он видел, как у врачей нервно поджимаются губы при проверке его анализов и показателей… Чёрная полоса и есть всё оставшееся ему время. Теперь, наверное, стоит внести в неё что-то светлое, пока не стало совсем поздно. – Это лучше, чем ничего, – пожимает плечами Джисон и возвращается к сбору водорослей. – Вы молодец, Минхо, – снова переходит на «вы» мальчишка. – Жизнь включает в себя боль, разочарование и неудовлетворённость, так как всё непостоянно. Но страдание – это лишь выбор каждого. Минхо хотел было возмутиться. Легко говорить, когда тебе не выкручивает кости со страшной силой, голова не раскалывается от малейшего шума, лёгкие не горят от малейшей нагрузки. Но про тело ли говорил Джисон? Тот явно видел, как Минхо даются даже домашние хлопоты. И явно видел, что Минхо давно не страдает душой. – Всё, я собрал. – через примерно час болтовни Джисон почти шлёпается на землю, подскользнувшись на тинистом камне, но удерживает равновесие. – Можно и обратно. – Посидим ещё немного, Сон-а. Монах выгибает бровь. Минхо и без того добрый час филейную свою часть отсиживал, но ничего не сказал. Лишь шлёпнулся рядом с мужчиной, уложив подле себя корзинку с блестящими в рассветных лучах водорослями. – Как тебя сюда занесло, Сон-а – спросил всё же Минхо. Его этот вопрос одолевает ещё с самого приезда. Тогда когда он узнал имя монаха. – Праздное любопытство может порождать привязанности – улыбчиво протянул Джисон. У Минхо поползли брови к небу. – Нашёл кого учить. Не ты ли пять минут назад устроил мне допрос? – Будда призывал не верить ему на слово, а использовать любопытство для проверки учения через собственный опыт. – Ты же понимаешь, что чепуху несёшь? Джисон псевдообиженно выпятил и без того пухлую нижнюю губу и пихнул старшего в бок. – Сиротка я. Больше ничего не скажу. – Очень познавательно. – А то. Вообще, я теперь не постоянно в храме торчу. Только на каникулах. Раньше старик меня учил до лет… – Джисон на секунду задумался. – До двенадцати, кажется. Потом в школу пошёл. Как все. Поздно, конечно, но старика очень сложно было уломать, ты мне просто поверь. Минхо внимательно смотрит за горящими глазами мальчишки. – А так я в городе живу. У меня тётка моя объявилась через пару лет, как я тут обжился. Оно и понятно: за меня платят неплохо. Мой старик от денег отказался, а тётка очень даже напротив – за спонсирование. Монах Муроку долго сопротивлялся, но всё же теперь она моя опекунша. Типа, на самом деле ей особо дела до меня нет, у неё там личная жизнь налаживается и все дела. Ну а я и не против, если честно, я человек свободолюбивый, понимаешь? И старший кивает Мелкий обещал ничего ему не рассказывать более, но вот безумолку тараторит отщемящем душу подростка. – Сколько тебе, Джисон-и? – мягко бормочет Ли, утыкаясь щекой в собственную ладонь. Джисон смешно выпятил грудь колесом: – Восемнадцать, – гордо заявил монах. – Будет в сентябре, – тихо добавил он. И Минхо тихо хохочет над ним. Над монахом, похожим на промокшего всклоченного воробья. – Ничего смешного не вижу, – вскакивает мальчишка и пыхтит над расслабленно сидящим Минхо. – Конечно нет, Сон-а. У тебя ещё вся жизнь впереди, не пытайся повзрослеть быстрее, чем то задумала природа. – Как старик болтаешь, – насупился юноша. – Я своё почти отжил. Мне бы очень хотелось вернуться в то время, когда мне было восемнадцать. Хотелось бы уехать с родителями к морю, а не отсиживать скамейки в коридорах больниц. Хотелось бы не видеть вечно жалостливых взглядов. Но увы... – Значит, я ошибся и ты не отпустил? – Отпустил. Оттого и страшно, Джисон-и. Жить не очень хочется порой. Бороться... Минхо вздохнул и с кряхтением поднялся вслед за монахом. – Я к тому, чтобы ты не торопился и жил в удовольствие. Будь хорошим человеком, Сон-а и не делай себе плохо. Они пошли обратно по скользкой тропе, и Минхо впервые за долгое время не считал шаги. Только слушал, как позади шуршит корзина с водорослями, как ровно дышит Джисон, подстраиваясь под его медленный ритм, и думал о том, что, может быть, именно за этим он сюда и приехал. Не за тишиной. Не за покоем. А за этим — за чужим дыханием, которое не знает, как ему жаль, но которое почему-то остаётся рядом. – И вот… Я так-то кореец, но наполовину, считай. Папка мой — японец, и мамулю из Кореи сюда, в Японию, привёз. – Джисон пожевал губу. – Они так любили друг друга. Вот. А потом они в аварию попали. Ну, знаете, как обычно бывает? Один пьяный мужик влетел в них, когда папка мамулю с работы забирал. Мамулик сразу там умерла. В смысле, на месте. А папка ещё пару дней промучился и тоже ушёл. Мне десять тогда было. Вот… Джисон пинул молодую шишку и та отлетела в голую пятку Минхо. – Я тогда на попечение своей японской бабки остался, но она меня терпеть не могла, так что надолго я в их доме не задержался. Так и занесло меня к Муроку. Если вам всё ещё интересно. Джисон шмыгнул носом. – Но знаете, меня всё устраивает. Ну, не то что родители умерли. Нет. А то, что попал к своему старику. Он меня в обиду никому не даёт и мозги на место вправлять хорошо умеет. Вот... А Минхо улыбается. Тепло так, безмятежно. Жаль мальчишку конечно. У него самого из родителей только мама осталась. Но Минхо бесконечно теплит душу то, что с ним делятся таким сокровенным. Может, оттого что его всё равно скоро не станет. Может, оттого что Джисону совсем не с кем поболтать в храме. Может... Не важно это всё. Джисон не сдержал своё слово о том, что не расскажет ему ничего более. Остальное так... несущественно. +++ Джисон шуршит во дворе храма метёлкой. Минхо греется на солнце неподалёку, подставляя лицо кусачим лучам. Джисон прибивает накренившуюся балку, чертыхаясь на раскачивающуюся стремянку. Минхо рядом лежит на животе на деревянном полу и разгадывает японские кроссворды. Джисон хлопочет на кухне, промывая рис и водоросли, пыхтя от духоты. Минхо лениво играет с рыжим котёнком какою-то полудохлой травинкой. Джисон чистит и взбивает футоны, чихая и шмыгая от пыли. Минхо лениво дремлет на скамье под лучами уходящего солнца. Так и существовали они эти несколько дней. Джисон пыхтел, но ничего не говорил. Минхо — гость. Больной гость. И бросал обиженные взгляды брошенного щенка, когда Минхо менял его компанию на компанию старика Муроку. Пыхтел, но ничего не говорил. Ах, Минхо. Джисону он напоминал диких котов, что приходили из соснового леса. Не давались в руки и убегали, как только замечали, что ты приближаешься к ним. Но... Мелькали где-то под боком так ненавязчиво и так искренне. Минхо не разговаривал с ним сам, но охотно выслушивал всё, что ему говорил Джисон, и иногда что-то там про себя мяукал. Иногда шипел. Когда обезболивающие не помогали и Минхо, покрывшись холодной испариной, лежал без движения на своём футоне, тяжело дыша. Джисон первое время носился вокруг него, пытаясь хоть чем-то помочь, но старший лишь беспомощно огрызался. Легче становилось Ли только когда он с трудом засыпал и с ещё большим трудом просыпался. Он всё ещё загнанно фыркал на всех и вся, но это не сравнимо с тем, как тот метал молнии от боли до сна. Потом Минхо отпускало, и тот охотно вновь следовал по пятам за Джисоном. – Сколько тебе? Ты не кажешься сильно взрослым. Странно, что ты умираешь. – Рак бывает и у детей, Джисон-и. Всё в жизни бывает, и никто из нас от подобного не застрахован. А мне… Мне двадцать пять в этом году. – Минхо расплывается в беседке своим мягким, опухшим телом на небольшом футоне. Долго сидеть для него было сродни пытке, поэтому при малейшей возможности Минхо расплывался по горизонтальной поверхности – это отметил для себя Джисон. Оттого теперь периодически на территории храма можно было наткнуться на тонкие старые футоны. В основном там, где любил обитать его гость. Особенно старшему нравился задний дворик, который был меньше любой из комнат в храме, но там был небольшой пруд с кувшинками. Иногда можно было найти старшего лежащим на тех самых футонах, зависшего взглядом на поверхности воды. Совсем кот. – Всего двадцать пять… – протянул Джисон и нечитаемо смотрел на Минхо. – Уже двадцать пять, Сон-а. Я довольно живучий. Обычно люди с моей формой и пяти лет не живут… Джисон быстро проморгался и уставился куда-то вверх. Туда, где будут расти сладкие мандарины. Пока ещё там сочно-зелёная листва. – Скоро фестиваль фонарей… – Джисон вновь взглянул на старшего. – Пойдёшь с нами? К нам приедут Сакура и Минато из города специально на праздник, ну и погостят несколько дней. Это мои друзья со школы. Минхо внимательно смотрел на Джисона. Да так, как будто в самую душу заглядывал. В самую его суть. – Если не умру раньше, то почему бы и нет. Монах фыркнул и легко шлёпнул старшего по едва прикрытому бедру. – Это очень красивый фестиваль. Тебе понравится, и друзья у меня тоже классные. – Не сомневаюсь… А там уже скоро и закатные лучи, и рыжие котята, горящие солнечным золотом, и Минхо, слушающий Муроку про то, как Джисона один раз послали набрать ягод, а потом старик весь день его искал. Нашёл лишь под вечер — в мховом овраге, уснувшего от бессилия. А ещё позже ночь спустилась на холм, и храм зажёгся тёплыми огнями. Старший опять ушёл в сад, а Джисон злобно шлёпал своими босыми ногами возле него. – И что теперь? Будешь так сидеть? Нет, так не пойдёт. Из нас взрослый ты или я? – Джисон побеждённо вздохнул. – Ладно, подожди немного, я принесу что-нибудь тёплое. И ушёл. Минхо улыбнулся уходящему в глубину храма силуэту. Джисон прочитал ему занудную лекцию о том как важно держать тело в тепле и какой Минхо беспечный. Но даже если его укрыть, всё равно будет холодно. Терморегуляция нарушена. Но несмотря на это, где-то в груди разливается тепло. Тепло, греющее не тело, а душу. Приятно. Приятно, когда Джисон чуть ли не бежит к нему с тёплым хаори. Приятно, когда ощущаешь тяжесть чужих рук на своих плечах. Ещё приятнее, когда монах усаживается рядом. Близко, но недостаточно. Когда рассказывает, что любит играть на гитаре, и обещает сыграть любимые песни Минхо. Когда болтает о любимом аниме из начала нулевых. В школе над ним подтрунивают, потому что девчачье. Но Джисону кажется, оно очень чувственное, оттого и любимое. – Сейчас вообще очень чёрствые люди, Минхо. Я не осуждаю за это. У нас у всех разная судьба. Но я очень люблю людей, у которых остались чувства. У которых осталась любовь к окружающим… – Каким я тебе кажусь, Джисон? Изъела ли моя болезнь мою душу? – Ты… – Только честно, Джисон-и. Так, как ты это умеешь лучше всего. Джисон фыркнул. – А я и не собирался тебе врать. У меня осталась любовь к людям, и потому я стараюсь говорить им правду. Свою, может быть… Но правду. Нужно быть честными с теми, кого любишь… Ты всё ещё хороший человек. Болезнь сгубила твоё тело, но не твою душу. Но знаешь что? Мы сами можем её извратить ещё хуже, чем жизнь и то, что она нам преподносит. Не кори себя за то, чего не делал. Не губи себя. Любить других порой сложно, если не любишь себя… Минхо не смог ничего ответить... Следующее утро было чуть зябкое. И Минхо, у которого вновь поднялась температура от болей, это весьма явно прочувствовал на себе. Было больно. Было страшно. Кажется смерть пришла по его истерзанную душу... Он отскрёб себя от простой постели. С отрывистым и истеричным пыхтением поднялся на ноги — сейчас это было сродни пытке. Пересилив себя и своё бренное тело, побрёл в сторону комнаты Джисона. Пол холодил босые стопы, но Минхо казалось, что обжигал. Ветерок из раздвинутой сёдзи играл с его волосами, но его била крупная дрожь. Холодно. Так холодно. Больно. Так больно. Он доходит до чужой спальни, и это ощущается как маленькая победа. Но ликование обрывается словно огромная снежная лавина. Джисона нет. После оказывается, что его нет повсюду. Сколько бы Минхо ни бродил по храму, сколько бы ни заглядывал во двор — не было даже намёка на существование мальчишки. Минхо вернулся к себе в комнату. Почти упал на футон. Его била крупная дрожь, и слёзы бежали обжигающей рекой по его ледяным щекам. Он свернулся, как смогло позволить ему его бесполезное тело, и тихо плакал. Холодно. Так холодно. Больно. Так больно. Страшно. Так страшно. В это же время... Утренняя прохлада приятно ласкает кожу. Джисон щурится на лучи восходящего солнца. Остановка, вся обшарпанная от времени и отсутствия ухода, так одиноко стоит среди поля. Поля, казалось бы, бескрайнего, если бы не возвышающиеся неподалёку горы. Небольшой туман стелился по низине и пах чем-то отдалённо напоминающим свободу. Джисон улыбается собственным мыслям и перекатывается с носка на пятку, стоя на этой самой остановке. И всё-таки прохладно. Мурашки невольно пробирают всё тело. И вот он видит, как старый, скрипящий автобус ползёт навстречу ему. А где-то внутри брюха машины сейчас сонные Сакура и Минато. Двери открываются со стоном, и оттуда вылетает на удивление безумно бодрая Сакура — и едва не сносит Джисона с ног, когда виснет на нём. Минато же выползает из машины с сумками на перевес: чёрная палёнка «Адидас» и розовая «Пума» с принтом блестящего ягуара. И Джисону отчего-то смешно с этого. Не выспался, наверняка. – Жуть, Джисон-кун! С каждым годом это исчадье ада все больше похоже на хромую повозку, чем на машину. О моя задница! – верещит Сакура. Джисон смеётся с неё и щёлкает по лбу. – Веди себя приличнее. – О нет-нет-нет! Только не начинай. Пока я вне храма, ты не посмеешь меня учить приличию. Минато сонно на них моргает, и Джисон смешливо и крепко обнимает друга. После они бредут по дороге к храму, параллельно слушая истории Сакуры, пока в спину им бьют тёплые лучи солнца. Храм встретил их огненно красными воротами тории. Сосны ласково гладили поросшую местами мхом крышу. Они минули двор, длинные коридоры. Дверь в комнату была открыта... Джисон всегда закрывал её. Всегда закрывал, потому что хранил в корзинках пластинки Arctic Monkeys, за перегородкой пылился проигрыватель вместе с потрёпанной гитарой, обклеенной самыми разными наклейками — даже от фруктов. Закрывал, потому что старику не нравилось это всё. Но дверь в комнату была открыта. Мурашки вновь одолели его тело, но виду он не подал. Джисон расстилает футоны и постель для друзей, приносит горячего чая и уходит, оставляя их досыпать после того, как Сакура наболталась. Он заглянул украдкой к старику. Тот спал. Джисон тяжело вздохнул и направился в другую часть храма. Туда, где была комната их дорогого гостя. Ах, Минхо. Такой неземной. Джисон чувствует хороших людей. Совсем как дети. Минхо — хороший человек. Жаль, что мимолётна их встреча. Старший помогает приютам с неизлечимо больными животными. Мило. Он делает вид, что ему всё равно на то что Джисон горбатится, но на самом деле помогает по мелочи. Так как может. Старший всегда смотрит в самую душу и не осуждает. А, наверное, стоило бы… Неужели его глаза… Такие невероятные глаза… Его глаза не видят того, что душа Джисона порочна? Минхо зовёт его ребёнком, но разве в голове ребёнка возникают мысли… Такие яркие, как вспышки… Мысли о том, как бы впиться поцелуем в чужие пухлые губы. В Минхо губы… Джисон никогда не поверит, что не видит. Он так же бесшумно ступает по коридорам и едва слышно раскрывает сёдзи в комнату. И верно: он застывает — или время останавливает свой ход. Минхо почти захлёбывается в собственных слезах во сне. Его всего колотит, и кажется, совсем не хватает воздуха. Кожа бледная, почти прозрачная, лишь распухшие веки и губы горят красным маком от пролитых слёз. Джисон бросается к Минхо. – Минхо! Ну же, Минхо! – он треплет того за дрожащие плечи и утирает дрожащими ладонями чужие слёзы с лица. Старший раскрывает свои раскрасневшиеся глаза и мученически смотрит на монаха. Джисон готов провалиться. Минхо ему улыбается. Так дрожаще и болезненно, но улыбается. – Ну что же ты… Как я могу тебе помочь? Ну не плачь, не плачь. Я сейчас позову Муроку. Хорошо? Подожди немного. – Не нужно… – тихо сипит Минхо с забитым носом. – Останься… Прошу… – Тебе же плохо, а я ничем не могу помочь. Ты пил таблетки? Мне принести воды? – Просто останься. Джисон качает головой, но садится рядом с головой Минхо, после чего укладывает её себе на бёдра и приглаживает влажные волосы. Минхо шипит, но не сопротивляется. Наоборот, подставляется под тёплые руки. – Ты весь дрожишь… Замёрз? Но Минхо не отвечает на это. – Я думал, я умираю, Сон-а. Мне впервые так плохо. Я так испугался. Так испугался и пошёл к тебе. Прости меня, но я правда испугался. Я правда думал, что смерть моя меня больше не пугает. Что я свыкся. Но я ни черта не свыкся. Мне так было страшно. Но я… я до сих пор живой. И ты пришёл. Спасибо. Мне больше не так страшно. Но знаешь… Мне всё-таки холодно… Но посиди ещё немного со мной, пожалуйста. Совсем немного… – Всё хорошо, Минхо. Всё хорошо. Так старший и уснул на руках Джисона. Всё ещё беспокойным сном — ведь боли никуда не ушли. Минхо сопротивлялся тому, чтобы Джисон уходил за таблетками, и по итогу не отпустил даже тогда, когда младший хотел принести ещё одно одеяло. Его одеяло. Джисона. Больше в храме не было... Минхо сбивчиво извинялся, но не отпускал, пока не уснул. Потом Джисон всё-таки сходил за ещё одним одеялом и просидел с Ли пока не встали Сакура и Минато. Ближе к обеду пошёл порывистый дождь. Теперь было ясно: холод обещал свежесть дождя. Было безумно жаль Минхо. Джисон впервые видел настолько напуганного человека. И впервые хотел прижать к груди так сильно. Хотелось укрыть от всех бед. Но что он может? Он всего лишь человек... +++ Стук палочек о керамику. Цок-цок. – Ты не спал с нами, – обиженно протянула Сакура. – Неужто убирал двор в пять утра? В жизни не поверю. Джисон застыл на мгновение, перекладывая тушёную спаржу к себе в тарелку. – Неа. Не убирал. Сколько можно его мести? Скоро до самого ядра Земли домету. – Монах помотал головой и, немного пожевав губу, продолжил: – У нас комнату забронировали на месяц. Один человек. Минхо. Я кому-то из вас рассказывал. Он замечательный, я думаю, вы поладите. Ну так я к чему… А. Так вот. Ему ночью хуже стало. Приглядел немного за ним… – Хуже? – Минато шмыгнул носом и уставился на Джисона. – Мгм. Жуть. Говорить о Минхо ощущалось так лично. Так… Интимно. – У него рак и все дела… За столом воцарилась тишина. Очень интимно. Настолько, что по ощущениям у него горят органы и, кажется, в добавок земля уходит из-под ног. – Ясненько, – прервала Сакура. Джисон благодарно кивнул. – Я позвал его с нами на фестиваль. И он даже согласился. Но… Не знаю… Я не знаю, как он себя чувствовал до приезда. Но чувствую, как будто ему здесь хуже… – Ничуть, Джисон-и, – и позади послышался шорох одежд. Минхо появился в проёме совсем неслышно. – Прошу прощения за мою невоспитанность. Я не услышал вас и думал, что никого нет. Минхо согнулся в небольшом поклоне — настолько, насколько позволяло тело. Школьники подскочили со своих мест и отвесили ответные поклоны, параллельно приветствуя. Все. Кроме Джисона. Тот, кажется, прилип к месту сотней апельсиновых жевачек. А взгляд к чужому приковали сотни вселенных. Жаль, что их встреча мимолётна. Джисон всё-таки отлипает от места и усаживает того за стол. Накладывает ему еды побольше. Но тот почти не ест, за что сильно потом извиняется. – Очень приятно, я Сакура, – девчонка с созвездием веснушек протягивает свою тёплую ладошку. Её волосы стелются до самого пола. Её голос звенит в воздухе. Её энергия бьёт через край. И Минхо невольно улыбается ей и жмёт своей холодной рукой её горячую. Такую живую… Его заваливают теми же вопросами, которыми заваливал и Джисон. Минхо в этот раз отвечает абсолютно спокойно. Можно даже подумать — лениво. Однако Джисон видит его вселенскую усталость. Ах, Минхо... +++ Начало фестиваля было через день после приезда Сакуры и Минато. За то время они неплохо познакомились, успев сходить покормить уток у старого каменного моста, поиграть в настольные игры которые привез Минато и убежать поздним вечером от разъяренных деревенских гусей которые заплутали на холм. На фестиваль всё же Минхо пошёл, предварительно закинув в себя обезболивающие. Приём лекарств стал таким же обыкновенным, как сходить почистить зубы. Кстати об этом. О боги… Это произошло вечером. Перед самым сном. Минхо вновь помогли набрать воды и дотащить её до омовáльни. Он тихо поблагодарил Джисона и так же тихо уснул в офуро под гнётом тёплой воды и масел, которые дал ему старик Муроку. Случилось… Случилось то, что Джисон так же тихо и по-дурацки слепо вошёл в омовáльню, чтобы принять ванну. И слепость его прошла только когда он зажёг свет вновь, а на него уже вовсю смотрели чужие недоумённые глаза. Минхо понадобилось больше времени, чтобы осознать происходящее, чем Джисону. Младший быстро замотался обратно в одежды — как смог, правда. А когда до Минхо дошло, что видел монаха абсолютно нагим, то захотелось поскорее утонуть в этой деревянной офуро. – Минхо, ну как же так? Ну. А если бы захлебнулся? И ещё, и ещё, и ещё — куча слов беспокойства. Слов заботы. Иногда Минхо казалось, что мальчишка совсем непробиваемый. А Минхо — больной. На голову больной. Как можно было смущаться ребёнка? Он же правда совсем ребёнок. Тогда, когда играет с котятами на корточках. Тогда, когда затаив дыхание слушает про Сеул. Тогда, когда рассказывает про любимые аниме. Совсем… А Джисон бегает вокруг него обеспокоенно и что-то лепечет. А Минхо противно. Так противно от себя. – Ты в порядке? – В полном, Сон-а. Я не маленький. И ещё пока не немощный. Успокойся, пожалуйста. Грубо, наверное. Очень, если вспомнить, с какой нежностью относится к нему монах. Но так будет правильно. Для них двоих. Джисон застывает в недоумении. Мечется взглядом по чужому лицу. Ищет подсказку в глазах, что смотрят на него сверху вниз. Но её не будет. – Конечно. Конечно, Минхо. Прости. Просто будь аккуратнее, пожалуйста. Минхо улыбается младшему. Так тепло. Так нежно. Пока в глазах плещется вселенская печаль. Такой противный. И телом, и душой. Он так противен себе. – Хорошо, Джисон-и. Ты тоже береги себя… На этом бы и разошлись. Разошлись бы. Но Джисон, словно заворожённый, зарывается в чужие волосы. Настолько приятно, что Минхо больше пугается ощущений, чем действий. – Джисон… Младший только кивает. Мол, да. Джисон. Это я. Он зачёсывает растрёпанные локоны Минхо назад и чуть сжимает их. Не сильно. Едва уловимо. – Ты только не отталкивай меня… И в тот же миг руки из волос пропадают — как и Джисон из омовáльни. Так же как и понимание Минхо. Что вообще происходит? Минхо медленно сползает обратно в воду и касается своих волос там, где только что были пальцы Джисона. Чего-то не хватает. Глубокий вдох. Судорожный и обжигающий лёгкие. Каждый такой ощущается как маленькая смерть. Короткая и мучительная. Мучительная оттого, что снова возвращает его к этой никчёмной жизни. Он опускает свои холодные руки на лицо — туда, где на мгновение ощутил жар чужих ладоней. Пальцы замирают на искусанных губах. Кажется, он совсем сошёл с ума… На глаза навернулись слёзы. Но ни одна не пролилась. Минхо жалок. Безумно. Его бесполезное тело продолжает губить само себя изо дня в день. Его истерзанная душа тянется к безропотному Джисону. Такому замечательному… Минхо опускается под воду с головой. Он не посмеет… Это было тогда. А сейчас... Солнце бьёт в лицо. Но его всё устраивает. Устраивает и то, что очень красивое хаори висит на нём несуразным мешком. Устраивает и то, что уже какую минуту они с Сакурой сидят в абсолютной тишине, хотя обычно девчонка болтает обо всём на свете. И то, что Джисона рядом нет… Они сидят на громоздкой скамье возле магазинчика, который работает, казалось, всегда и никогда одновременно. Через дорогу тянется рисовое поле, уже слегка сливочное от жара солнца. Сегодня день фестиваля. Он всё-таки пошёл. Идти не хотелось уже не из-за приступов боли и беспричинной паники. Идти не хотелось из-за Джисона. Младший не сделал ничего плохого по отношению к Минхо. Совсем нет. Даже наоборот. Он постоянно мелькал где-то рядом. Так ненавязчиво. И так же ненавязчиво старался ему помогать. Мило. Но Минхо выворачивает. От себя ли? От ситуации ли? Почему Джисон ведёт себя как обычно? Почему ведёт себя так, будто и не было того вечера? Почему?Почему? Почему? Почему... Всё просто. Минхо себе сам надумал какой-то другой интерес младшего к себе, кроме заботы. Минхо отвратительный. И его трясёт. – Всё хорошо? – раздаётся девичий голос. Всё просто замечательно. Всё тело зудит. Не то от чувств, не то от аллергии на себя. Хочется содрать — собственноручно содрать кожу… Минхо тепло улыбается Сакуре. Пытается очень. – Как тебе у нас? – У вас… – Ну да, – шустро перебивает его школьница. – У нас. В Кибо. В храме. Не в Японии в целом. Не пойми неправильно, но обычно люди выбирают Токио или Киото. Это и понятно. В Кибо почти никто не приезжает. В храм не приезжает никто. Кроме нас, конечно. – Она ехидно улыбается. – Не знаю, как ты, но я верю в судьбу. Так… Как тебе у нас? Мужчина зависает на мгновение. Может, на тысячелетия. Он перестал считать здесь время. Оно течёт в храме совсем иначе. Как и его жизнь теперь течёт иначе… Липко… Вязко… Липко от чувств к Джисону… Вязко от осознания… Он смотрит на Сакуру. В её доверчивые глаза. Глаза ребёнка. Такие же, как у Джисона. Или всё-таки нет? Было в глазах Джисона что-то иное… Что-то, в чём Минхо погряз с головой. И по сравнению с этим боль от болезни была благословением. Хочет ли он ей врать? Хочет ли врать Джисону? «Не отталкивай меня…» Какой ужас. – Лучше, чем дома, – ответил на выдохе. Лучше. Как бы ни было плохо, на душе было не пусто. Наоборот — её мягко ласкало тепло. Джисона тепло. «Мы сами можем извратить свою душу». О, как же прав был Джисон. Он сам делает больно себе. Сам извращает свою душу. И как же ему страшно, если он извратит её — милому монаху. – Мы накупили фруктового льда, разбирай народ, пока не растаял! – победно заявил Джисон, выходя из ларька. Минато в тёмно-зелёном кимоно плёлся за ним с пакетом содовой. – Чур, мне апельсиновый! – подлетает с насиженного места настолько, насколько позволяет узкое нежно-жёлтое кимоно. Минхо зависает. Джисон… Его милый Джисон… С самого утра Минхо почти не смотрел на него. Почти не говорил с ним. И совершенно отказывался от помощи. Заслужил ли монах хоть каплю такого отношения к себе? Нисколько. Оттого было горько… Сейчас чужие глаза смотрели на него на расстоянии. Такой славный… В них плескалась мольба о разрешении. Разрешении вновь быть рядом. Минхо впервые за весь день встречается с ним взглядом намеренно. Всё тело горит. Все органы делают кульбит. Он улыбается Джисону впервые с того вечера. Улыбается. Но не так, как Сакуре. Нет. Искренне. Только Минхо погрязнет в своей грязи. А Джисону вернёт тот свет, который он подарил ему. У младшего мгновенно загораются глаза. Он шустро раздаёт всем по льду и садится рядом со старшим. Сам открывает ему лакомство и протягивает в чуть дрожащие руки. Ли даже не успевает возразить. И если быть честным, уже не очень-то и хочется. – Спасибо, – тихо благодарит старший, так, чтобы его услышал только Джисон. И смотрит так, как хочет смотреть только на Джисона. Младший напротив ёрзает. Хочет что-то сказать, но его перебивают. – И прости за всё… Я был не прав. Глаза в глаза. Горячо… +++ Фонари зажигались один за другим, будто кто-то невидимый зажигал в небе первые робкие звёзды. Толпа текла по главной улице — пёстрая, шумная, пахнущая карамелью и жареным тестом. Где-то вдалеке били барабаны, и этот ритм отзывался в груди глухим, ровным стуком. Минхо шёл медленно. Не потому, что не мог быстрее — просто не хотел. Рядом, почти касаясь плечом, двигался Джисон. Сакура то и дело выскакивала вперёд, кружилась в своём узком кимоно, хватала Минато за рукав и тянула то к лотку с такояки, то к стрелкам с золотыми рыбками. Минато покорно плёлся за ней, с неизменной содовой в руке, и только иногда оборачивался — проверить, не отстали ли те двое, что остались позади. Но Минхо и Джисон не отставали. Они шли в потоке чужих голосов, смеха, детского визга и шелеста юкат. Вокруг плыли бумажные фонарики на палочках — жёлтые, оранжевые, розовые, как маленькие солнца в чьих-то ладонях. А в небо уже поднимались первые настоящие фонари — огромные, горящие изнутри, медленно уходящие в чернильную высь. – Смотри, – тихо сказал Джисон и кивнул вверх. Минхо поднял голову. Фонарь покачивался, набирая высоту, и казалось, что он летит прямо к звёздам, чтобы затеряться среди них. – Красиво, – выдохнул Минхо. – Я знал, что тебе понравится, – ответил Джисон и улыбнулся. Робко, впервые за весь день по-настоящему. Минхо не ответил на улыбку. Он просто смотрел, как свет падает на лицо младшего, как глаза Джисона отражают десятки огней, и думал о том, что запомнит это. Навсегда. Даже если «навсегда» для него — совсем недолго. Сакура обернулась, хотела что-то крикнуть, но Минато мягко тронул её за локоть. Она посмотрела туда, куда он показывал, и вдруг замолчала. Переглянулась с ним. И ничего не сказала. Только улыбнулась чему-то своему и отвернулась, делая вид, что её очень заинтересовал лоток с жареными кальмарами. А Минхо и Джисон остались стоять под фонарями. Ближе, чем нужно. Дальше, чем хотелось бы. Фонари всё плыли и плыли в небо, унося с собой чужие желания. А Минхо впервые за долгое время подумал, что ему нечего загадывать. Потому что самое важное уже случилось. Оно стояло рядом и смотрело на звёзды. Как всё дошло до такого? Он подумает об этом потом. Подумает потом и о том, что позже позволит Джисону вести его за руку обратно к храму. И о том, что весь этот вечер младший почти не отходил от него. О том, что Джисон тихо рассказывал ему у самого уха о традициях, когда Минхо глупо хлопал глазами. Они вернулись глубокой ночью. Всё тело ломило от боли, но Минхо никогда не чувствовал ещё такой лёгкости. Рука Джисона всё ещё грела его собственную, когда они входили в храм. Когда выслушивали нравоучения от Муроку. Когда младший провожал его в комнату. – Я скоро вернусь. Джисон стоял в коридоре. Минхо — у себя в комнате. Их разделял лишь порог. И мнимая стена. – Зачем? – Ты устал. Я хочу помочь… Минхо слабо помотал головой. – Иди, Джисон. Но не возвращайся. Нет, не смотри только так… Иди к друзьям. Они приехали к тебе… И ты тоже устал… Доброй ночи, Сон-а. Ну же, иди. Я справлюсь. Монах пожевал губу, кивнул и ушёл прочь. Минхо судорожно вздохнул и задвинул сёдзи. Позже он идёт в омовáльню. Раскладывает вещи, хочет взять пару вёдер для воды, но рядом с офуро они стоят — наполненные. Минхо застывает. Рядом лежит раскрывшийся бутон нежной белой камелии. Джисон… Минхо ступает медленно. Нерешительно. Словно ночной вор. Он останавливается и берёт одними кончиками пальцев цветок. Подносит к лицу. Рассматривает. Долго. С трепетом. И с таким же трепетом прижимает к груди. Позже он унесёт его к себе и поставит в воду. И ещё долго будет смотреть на камелию в лунных лучах, улыбаясь ей, пока сон не одолеет. На следующее утро Муроку отправил их за водой к роднику. Минхо даже вызвался тоже принести ведро воды. Пробыли они в лесу дольше, чем планировали, оттого позже Сакура и Минато чуть не опоздали на свой автобус. В лесу они устроили схватку водяными брызгами, и даже тихий и вдумчивый Минато подключился к шалости, которую начала Сакура. Двое мальчишек объединились против неё, после чего Минхо пришлось отстаивать честь школьницы. Возвращались они все мокрые и запыхавшиеся. Минхо гордо нёс свою половину ведра родниковой воды. Больше ему не дали нести… Джисон постоянно мелькал где-то рядом и спрашивал о самочувствии, но не забирал воду. Потому что понимал, насколько Минхо необходимо быть полезным. Было видно, что старшему тяжело просто спускаться с небольших горок, не то что нести ещё что-то. Но Джисон ничего не говорил. +++ Сакура выжимает полупрозрачную от воды футболку. Она смешно пыхтит. Смешно морщится от прохлады, когда дует редкий ветер. Она смешно пытается убрать прилипшие к лицу длинные волосы. – Джи… – М? – Монах оставляет ведро и заваливается на камень, возле которого стояла девчонка. – Ты не боишься? – Чего? Сакура тяжело вздыхает. – Он же уедет… Так ведь? Минхо уедет. А ты останешься. А ещё он умрёт, Джисон. Глупо надеяться на что-то, когда человек сам уже не хочет жить. – Ты про что? Я не понимаю… – Не прикидывайся дураком, Джи. Ты всё понимаешь. И то, что влюбился в него по самые уши, и то, что он уйдёт, понимаешь… Свобода от привязанностей и все дела. Забыл? Неужели тебе не хватило? – Хватило… Сакура смотрит на него сверху вниз. – Он скоро умрёт, а ты останешься, и тебе с этим всем жить… Мне тебя жалко, ты пойми. – А Минхо не жалко? Школьница жмурится. – Нет. Какой от этого смысл? Ему не нужна наша жалость. Джисон не смотрит на неё. Так странно. Разговор странный. Ему тоже не нужна чужая жалость. – Он говорит, что ему лучше. Что у него там, как её… Ре… Реми… – Ремиссия. – Она садится рядом. – Я видела, что это такое. Мой дядька тоже болел… – Она взглянула на небо. – Ему очень плохо, Джисон. Да, с тобой ему, может, и хорошо, но это не значит, что он с каждым днём не ближе к концу. Он тебе наврал, Джи. И врёт до сих пор. – Нужно быть честными с теми, кого мы любим. Разве он мог наврать? Зачем ему это? Сакура не ответила на это. – Ты сам-то честен с ним? Она жмурится, но смотрит на друга. – Конечно… Сакура смеётся. Над ним смеётся. – Ладно, пошли, мой самый честный… Она бодро поднимается и шлёпает ногами к храму. Но Джисон медлил. Где-то там, внутри этого старого, обросшего духом покоится ангел. Такой красивый и такой живой. Пока... Понимает ли он, что Минхо уйдёт? Конечно, понимает. Рано ли, поздно ли — такие люди долго не живут. Но хочет ли об этом думать Джисон? Совершенно нет. Мысли плывут. Они плещутся в его голове. Но все они — о его самом замечательном Минхо. Не о смерти. Нет. Она ему не подруга. Он смотрит на руки. Они гладили чужие пушистые волосы. Успокаивали беспокойное тело. Поддерживали в трудную минуту. Джисон краснеет. И ласкали плоть, пока мысли были заняты одним конкретным человеком. Ах, Минхо… Хотелось бы почувствовать то, что чувствует к нему старший. Такие же противоречивые у него чувства? Безграничную нежность, смешанную с жгучим желанием. Джисон помогает Минхо днём, а ночью мечтает о крепких объятиях. Днём с нежностью наблюдает, как чужие руки играют с котятами, а ночью мечтает о том, как их покрыть поцелуями. Он искреннен в том что чувствует. В том что хочет. А Минхо? Хотелось бы знать, что искреннен. Его ангел думал ли когда нибудь о Джисоне как тот думает о нём? Вряд ли Его что днём, что ночью преследуют боли и страхи. Поэтому он старается облегчить ношу старшего, а не обременять его своими желаниями. Он честен в том что чувствует. Он честен в том как любит. Храм оживает от суматохи. Двое школьников спорят о том, кто из них потерял зарядку для телефона, смеются, кидаются друг в друга носками и пихают друг друга в бок, мешая собирать сумки. Сакура сказала, что Минхо ушёл на задний двор, и Джисон не стал его тревожить. Он остался с друзьями, чтобы помочь собрать вещи, но в конечном итоге они устроили переполох, из-за которого потом десять минут слушали наставления-упреки от монаха Муроку. Солнце уже прошло зенит и кренилось к полудню, когда они закончили со сборами, уборкой комнат и мытьём крыльца. Последнее было профилактической мерой против хулиганства от старика Муроку. Джисон оставил Сакуру и Минато отдыхать и ушёл на задний двор. Там он нашёл Минхо — безмятежно спящего в тени мандариновых деревьев. Ах, Минхо… Его полные губы чуть распахнуты — хочется поцеловать. Его длинные ресницы трогательно дрожат — хочется поцеловать. Грудь мерно ходит туда-обратно — хочется поцеловать. Джисон почти бесшумно ступает по полу и спускается к каменной дорожке. Мальчишка тихо оседает рядом со старшим и с нежностью заглядывает в расслабленное лицо. Он подносит указательный и средний палец к собственным губам, целует их с трепетом. Вдох. Выдох. Дрожащими руками он касается чужой тёплой щеки. Чужие глаза сонно раскрываются и размыто пытаются уцепиться за силуэт монаха. Джисон спешно мажет подушечками пальцев по чужим губам. – У тебя соринка на лице… – быстро оправдывается Джисон. Но Минхо ничего не отвечает. Он лишь недоумённо хлопает глазами на монаха. Мило… – Они уже уезжают? – старший разглядывает раскрасневшегося Джисона. – Ещё нет… Но скоро. Если устал, я пойду один. В этом нет ничего страшного. – Я пойду… Дай мне только немного времени… Джисон улыбается ему. Монах готов отдать старшему хоть целые тысячи лет этого времени. Но у них не осталось даже двух недель… Как мимолётна их встреча… – Хорошо… – Побудь со мной… – Минхо приподнялся с футона. – Если тебе не сложно… – Снова кошмары? Мне казалось, ты спокойно спал. Минхо качает головой. – Нет. Не кошмары. Просто побудь рядом. Без повода. Кажется, так делают друзья... Джисон застывает. – Ты считаешь меня другом? – тихо спрашивает мальчишка. Нет. Не считает… Но и говорить правду он не собирается. – Не знаю… А ты? Ты считаешь меня другом? Или я просто хороший гость? – хихикает Ли пытаясь разрядить напряжение. Выходит скверно... Джисон медлит. Сейчас? Рассказать всё сейчас? – Я… Воздух густеет. Жар охватывает Джисона с головы до ног. В этот хрупкий момент врывается Сакура на задний двор. – Эй! Джи, пора нам. Идёшь? – Да, скоро вас нагоним. Сакура понятливо кивнула и исчезла за сёдзи. – Минхо, я… – Не будем задерживаться, – он мягко улыбается ему, кряхтя поднимается с футона. – Ещё опоздают… Джисон смотрит на него растерянно снизу вверх. Как же так? Минхо снова бежит от него? Сколько можно? Джисон подрывается с места и хватает за запястье старшего. Не сильно. Нет. Но ощутимо. – Минхо, ты мне не друг. Ли растерянно смотрит на младшего. – Разве можно называть то, что между нами, дружбой? – Мне казалось, мы неплохо ладим? – улыбается Минхо. – Я всё-таки тебе надоел? – Что? – изумлённо шепчет Джисон. – Нет, Минхо. Перестань. Ну же. Ты мне не друг. Ты мне ближе, чем друг. Намного бли… – Сон-а, – тихо бормочет старший. – На автобус опоздают… Что? Какой автобус? Минхо сам случайно или специально подвёл их к этому разговору. Не хочет отвечать сам? Не беда… Джисон сам расскажет всё как есть… Какой к чёрту автобус? Почему он бежит от него? Джисон отпускает чужую руку. – Точно… автобус… Они идут в тишине. Она не давит, не пугает — скорее, напоминает одеяло, которое натянули до самого подбородка. В воздухе ещё висит тот самый запах: бензина от остановки, сухой от жара листвы и чего-то сладкого. Джисон идёт справа, чуть сбивая ритм — его дзории то скребут по дороге, то замирают на полшага. Сакура — слева, руки в карманах шорт, взгляд прикован к жёлтым пятнам рисового поля. Она молчала всю дорогу Все молчали. Только на остановке у них с Джисоном завязался смятый разговор. Никто не помнит, кто начал. Слова вылетали комками — обрывки фраз, полусмех, попытка сказать главное, но не до конца. Джисон сжимал ремешок чужой сумки, Сакура крутила край майки. Они говорили слишком быстро, будто догоняя ту минуту, когда автобус растворится в вечерней мгле. Горячо попрощались. А потом тишина. Она пришла сразу, как только захлопнулась дверь автобуса. Стукнуло сердце — и замолкло. Джисон остался на остановке вместе с Минхо. Дышать было трудно. Казалось что воздух густеет с каждой секундой. Как же сложно. Джисон тяжело вздыхает и тихо оборачивается к старшему. Тот в свою очередь всё ещё сонно, но с особым вниманием сверлит монаха взглядом. – Что? - с наигранной укоризной выплёвывает мальчишка. Минхо никак не реагирует на это. Он слишком привык ко всем повадкам юного монаха за эти пол месяца. – Уже скучаешь? — От чего бы мне по ним скучать? Я увижу их уже в следующем месяце - Джисон пинает лениво камни на проезжую часть. Взгляд его поникает в моменте. У них осталось всего две недели... Минхо кивает. - Так быстро время летит... - шёпотом. Таким нежным, таким щемящим. Сколько в нём, в этом шёпоте, всего не высказанного. Джисон молчит. Очень быстро. Настолько что где-то в груди зудит и воет желание броситься на чужую шею сгребсти в объятиях и молить о том чтобы Минхо не уходил. Как будто ему это подвластно. – Пошли вечером в деревню воздушных змеев пускать? - Джисон резко вскидывает свой взгляд на старшего, до этого смотря куда угодно, но только не на Ли. Минхо мило хлопает глазами пытаясь осознать сказанное монахом. Хлоп хлоп ‐ Пошли... - тихо лепечет он. Стоит весь такой помятый, разрумяненный от жара солнца и такой родной. И Джисон вновь тает. Сколько бы им не осталось, монах эгоистично заберёт каждую секунду у судьбы. Она ему задолжала. Они шли обратно мимо золотистых полей риса, обветшалых домиков на самой окраине Кибо, проходят мост, выложенный из гладких камней. Они тёплые. Минхо зависает. В последние годы он стал очень чувствителен к окружающей среде. И дело не в ранимости. Каждые чувства и ощущения обострились до предела. Будь то прохладный ветер, тёплые лучи солнца, касание случайного прохожего или торчащая нитка на футболке с изнаночной стороны? Значит ли это что скоро его жизнь оборвётся? Он не знает. Он многое на самом деле не знает. Знает лишь то что касание Джисона не бросали его в дрожь. Наоборот. Они успокаивали это изношенное беспокойное тело, согревали истерзанную душу и путали мысли... – Минхо? Старший промаргивается и поднимает взгляд на монаха. Такой смешной. И со сих пор похож на всклоченного воробья. – М? Видно что Джисон мнётся. Жуёт губы. Хочет что-то сказать но молчит. Может оно и к лучшему... Минхо еле пережил разговор в саду. Зачем он его вообще завёл? Мысли улетучиваются когда младший всё ещё неловко, но весьма уверенно подходит к Ли в плотную, смотрит пару мгновений глаза в глаза. А потом сгребает в горячие объятия. Горячие и крепкие. Такие крепкие как будто Минхо ещё чуть-чуть и испарится. Но такие нежные... Такие любящие... У Минхо бегут мурашки по всему телу. Так приятно... Приятно когда тебя любят. Минхо замирает, будто вкопанный. Тело его напряжено, но не от отвращения — скорее от того, что он боится спугнуть этот хрупкий, только что наступивший покой. Взгляд мечется по далёкому холму, что шуршит соснами на ветру. Кажется, даже иголки там шепчутся друг с другом, перекатывая мягкий, убаюкивающий звук. Минхо всматривается в тени между стволами. Он выдыхает — долго, с хрипотцой, будто выпускает из лёгких весь тот холодный страх, что копился последние часы. Глаза на миг закрываются, плечи опускаются, внутри становится пусто и тихо. Ладонь замирает в паре сантиметров от чужой спины — он чувствует тепло, исходящее от ткани. Внутри всё сжимается от нежности, которую так трудно показывать словами. Он кладёт ладони на спину Джисона. Сначала кончиками пальцев, потом всей ладонью — мягко, почти неуверенно, будто пробуя, не дрогнет ли тот, не отшатнётся ли. Но Джисон молчит и лишь льнёт ближе. Минхо чувствует, как под его руками медленно, один за другим, расслабляются позвонки, как уходит напряжение из чужих плеч. И Минхо сдаётся. Он прижимает Джисона к себе, зарываясь лицом в изгиб его шеи, туда, где пахнет хвоей и тёплой кожей. Больше нет сил держать эту стену. Он обнимает его в ответ — отчаянно, как будто это их первые и последние объятия. Все слова, что он не мог сказать, он вкладывает в это движение. Он чувствует, как часто и сильно бьётся сердце Джисона. Или это его собственное?