Сильный Россия - Слабый Россия

Его грудь, большая и упругая, как у настоящего атлета мирно вздымалась на каждом вдохе и также тихо опускалась. Он чувствовал это руками, всем телом. Под ухом тихо билось сердце. Его стук был едва различим, словно оно замёрзло настолько давно, так заледенело, что лишь тихий стук не давал угаснуть жизни в вечной мерзлоте. Шелест меха, что неприятно щекотал кончики ушей, лоб, убаюкивал. Если бы США не знал. Он бы поверил, что сейчас он лежит на спящем великане. Россия и был таковым. Большим. Сильным. Его голос словно рёв гризли, был низким, басистым. Когда Россия злился, это было похоже на падение больших груд камней с высоких гор. Когда Россия смеялся, его голос был слышен по всему свету. Ведь смеялся он громко. Совсем несдержанно. Широко открывал рот, демонстрируя острые как заточенные мечи клыки и белоснежные зубы. Когда Россия жестикулировал, вслед за его руками поднимался ветер, а всё, что неудачно лежало под его массивными руками оказывалось на полу. Когда в России наступала зима, он становился тише и мягче. Много молчал. Словно впадая в глубокую спячку, Россия говорил кратко и его голос был похож на хруст снега под ботинками. Когда Россия спал. Он был словно застывший памятник. В который заточили само время. И всю силу, что было только возможно вдавить в неподатливый гранит. Россия не был слаб. Он никогда не демонстрировал своих слабостей. Ни врагам. Ни друзьям. Он не считал никого ни другом ни врагом. По крайней мере в своих действиях он был равнодушен ко всем одинаково. Возле элегантного Китая. Рядом с крохотной Японией. Около Беларуси. Взгляд из под белоснежных пушистых как сугробы ресниц, его ледяного цвета глаза были одинаковы. Строгий, словно отцовский взгляд сверху вниз. В этом мире был лишь один человек на которого Россия смотрел снизу вверх. И его больше нет. - Мгх— - удушливый стон, брови мужчины содрогнулись в приступе боли, начиная поворачиваться на бок, чтобы сжаться в позу новорожденного, его тело замерло. Ведь США. Штаты. Сейчас находился сверху, полностью отдаваясь под защиту великана. Порыв перевернуться был сбит, и тело вернулось в исходное положение. Тяжёлая рука, что способна была разбить каменную кладку мостовой, тяжело поднялась к спине лежачего сверху. Пальцы сжались, в попытке спастись от приступа боли. Что жила глубоко внутри в замерзающем сердце. Россия был сильным. Россия сейчас беззащитен. Куда сильнее, чем США, что не сомкнул глаз ни на секунду с момента, как тьма опрокинула ладонь на горизонт, не сомкнул глаз. << Его по ночам беспокоят кошмары. Имей ввиду. >> - пронесся лёгким порывом ветра над полем пшеницы голос Беларуси в голове Штатов. Россия никогда не говорил о том, что боится. Он никогда не показывал слабостей. Ни перед друзьями. Ни перед врагами. Сон был единственным, кто видел его страхи. Смятые простыни были единственными, за кого он мог схватиться в самый трудный час. Одеяло было единственным, что согревало его бьющееся в адском холоде тело. Наволочка была единственной, кто видела его слёзы. Что несдерживаемым потоком словно водопады в Восточной Европе, проливались из его сомкнутых сном глаз. Вся горечь и боль, что копятся глубоко внутри его души, что дальше центральной части его территории, что глубже Байкала. Находят выход только в полной тьме. Когда промерзлая каменная стена его стойкости падает, рушится. Оставляя лишь разбитые обломки. Когда челюсть его сжимается до хруста, отдаваясь воли боли. Когда болезненный стон снова покидает его грудь. И вверх берёт ребёнок, глубоко похороненный во льдах. Вынужденно, но не специально. Сохраненный как глубокая память, что не достать сознанием. Лишь бы не умирал. Руки Штатов, что по локоть исцарапаны бумагой мятного цвета, покрепче обхватывают под поясницу Россию и он поджимает губы. Россия болеет. Тяжело. Долго. С 91 года. С самого отделения себя от всех остальных он болеет. С момента, когда единственный человек, на которого он смотрел снизу вверх ушёл. Оставив после себя лишь отпечатки следов на снегу, покрытые пеплом. Союз уходил болезненно. Он ранил всех. Изорвал в клочья душу каждого из детей, которых клялся защищать, бросаясь грудью на амбразуру. Подставляя сердце под клинок злодея. Союз защищал. Защищал до последнего. До тех пор, пока рука его не иссохла, не ослабела настолько, что рассыпающиеся мышцы не могли держать руку без дрожи. Сначала появилась трость. Затем его спина сгорбилась. Когда он лишился ног и проводил всё время в постели – озлобился. Когда его покинуло зрение – стал крикливым. Когда потерял слух – кричал. Всё, что он мог делать, оставшись в полной тьме – болезненно кричать от ужаса и боли. Когда его крик затих. Остался лишь Россия. Возле его бездыханного тела. Его рост был внушительным уже тогда. Когда исхудалое, высохшее, ледяное тело отца было на его руках. Когда он пронёс тело отца через всю Москву. Когда обливаясь слезами, рыл яму. Когда бил молотком по лакированной доске. Одной. Второй. Третьей. Когда ставил петли на крышку. Когда собственными руками укладывал тело отца в мягкую взбитую перьевую белоснежную постель. Чтобы навсегда зажать петли между крышкой и основанием. Когда бросал горсти земли на дубовую крышку. И ставил цветы. Затем крест. Затем памятник. Когда нежный детский блонд его волос, навсегда стал пепельным. А сам он месяцами провожал отца в последний путь. Союз уходил больно. Оставив незаживающую рану. И вновь царапая грудь России воспоминаниями о себе. За которые тот держался. - I'm here. – Полушепотом повторял Штаты, баюкая великана Россию. И от тихого шелеста лиственниц в центре Нью – Йорка, Россия открывал глаза. Что болели, как проткнутые сотнями игл. - Что..? – Хриплым как старые половицы обветшалого дома едва выдавил мужчина. - Are you ok, Russia? – Тихим бризом, что нежно качал ветряные мельницы вопрошал Штаты. - А… Это ты. – Его стальная хватка на спине Штатов ослабла и мужчина смог сделать вдох полной грудью. Лишь для того, чтобы его дыхание снова закончилось где-то на дне океана, когда Россия дрожащей словно листья на ветру ладонью стёр слезу с уголка глаза. И поднимая обмокшую в собственной боли ладонь, всё также дрожащую, устало посмотрел на неё. - Я…снова? - Yes. – Вкрадчиво, как стук механизма пишущей машинки ответил мужчина. Рука России тяжело опустилась, глухо ударив смятую простынь. - Вот же шь блять. – На ругань Россия тоже не скупился. Первое, что Штаты выучил из языка великана была нецензурная брань. - It's ok. Cry is ok. – Старался говорить как можно проще мужчина, зная, что Россия едва понимает его. - Нет не окей. – Бураном отвечал мужчина. – Я должен быть сильным. Сильные люди не плачут. Я – Страна. Я должен быть гордостью. Я должен быть тем, чем люди гордятся. Никому не нужна депрессивная Страна. - But you are beautiful, Russia. - Сам ты бьютифул. – Словно волк, которому попал в нос свежевыпавший снег, фыркнул мужчина. - Beautiful is — - Я знаю, что значит это слово. Я не полный кретин. – В противоположность своих резких слов, мягкие касания России, гладили поясницу Штатов. Обе руки как непреодолимый языковой барьер опустились на спину мужчине. А после, как осыпавшийся под городом потолок гигантских пещер, вытянул из Штатов каждую букву, заставляя пасть на бок на теплую, согретую ледяным телом постель. В комнате стояла глубокая тьма. Настолько, что тени были чёрными силуэтами, а бьющий жёлтый свет фонарей в окне – ослепляющим. В этом практически по – азиатски философском пространстве Россия созерцал Америку. Тени вокруг глаз его были глубокими как космос, что посещал его отец, а отражающиеся блики огней – гипнотизирующими как цветущая яблоня по весне. Его ледяные глаза трепетали птицами после мороси. В страхе ли или от облегчения. Силуэт России был железным занавесом. Прячущим Штаты от любого луча света. - Беларусь предупреждала тебя. Со мной спать – испытание. - I know. It was my decision. - Прости. – Сорвалось с его губ отломленной ветвью. - No. You don't have to apologize. - Нет, я… I have to apologize. - No. Н'ет. Н'е д'олжен. - Твой русский – это просто кошмар. Соединенные Штаты Америки засмеялся голосами тысячи освобожденных людей от рабства длинною в вечность. - Йа знать. But… делать тебя happy. Ледяной холод России начал сменяться тихо приходящей весной. - Ты абсолютно прав, Мурика. - Don’t call me that. Раскатистый голос миллионов людей, что одержали победу в страшной войне донеслись до ушей Штатов смехом России. Пожалуй. Это правильно. Не быть одному в своём горе. Даже если горе – длиться вечность.