Узы крови (Ребилд)

Шум, смех, звон посуды, чужие разговоры — всё оборвалось так резко, будто кто-то одним движением снял звук с целой комнаты. Хайсе стоял в центре Большого зала спокойно, почти неподвижно. Не как гость, случайно вошедший на школьный пир. Как человек, который прекрасно понимает, что делает, и знает цену каждому слову. — Чтобы избежать лишних недоразумений сразу, — произнёс он ровно, — да. Я старший брат Гарри Поттера. И действующий глава дома Поттер. Тишина стала ещё плотнее. Теперь на Гарри смотрели все. Не просто с любопытством. С пересчётом. С новой меркой. Гермиона застыла за своим столом, будто не сразу успела перестроить в голове всё, что знала о нём до этой секунды. Невилл сидел так прямо, словно боялся неловким движением нарушить хрупкость момента. Дафна, напротив, не выглядела удивлённой — только внимательной. Очень внимательной. Первым заговорил Дамблдор. Улыбка у него оставалась мягкой, доброжелательной, почти привычной. Только глаза стали чуть собраннее. — Мистер Тодоров-Поттер, — сказал он. — Хогвартс редко получает столь... выразительных гостей в конце учебного года. Полагаю, вы пришли не только поздравить брата. — Верно, директор, — ответил Хайсе. — Я пришёл поговорить с вами. По семейному делу. Дамблдор выдержал паузу ровно настолько, чтобы не показать спешки. — Тогда, полагаю, Большой зал — не лучшее место для подобного разговора. Я буду признателен, если вы подниметесь в мой кабинет после пира. Хайсе чуть склонил голову. — С удовольствием. Гарри сидел неподвижно, чувствуя, как в груди бьётся не сердце, а что-то горячее и слишком живое. Он не знал, чего именно ожидал от появления брата. Но точно не того, что тот войдёт в Большой зал и одним заявлением перевернёт весь вечер. Дамблдор перевёл взгляд на учеников и мягко, почти буднично сказал: — А пока, думаю, школе всё же стоит закончить праздник. Это простое замечание сработало почти как заклинание. Зал зашевелился, загудел, задышал снова — но уже иначе. Шёпот полз по столам волнами. Слова «Поттер», «брат», «глава дома» и «откуда он вообще взялся» витали над пиром так же отчётливо, как свечи под потолком. Хайсе не сел. Так и остался стоять у стены, слишком безупречно спокойный для человека, на которого сейчас смотрела вся школа. И Гарри впервые за весь год почувствовал, каково это — не быть одному под чужими взглядами. Кабинет директора встретил их привычной мягкостью: круглая комната, портреты бывших директоров, дремлющий Фоукс, полки с книгами и тот самый запах лимонных долек, старой бумаги и чего-то трудноуловимо тёплого. Дамблдор жестом указал на кресла. — Прошу. Лимонную дольку? Чай? — Благодарю, нет, — ровно ответил Хайсе. Гарри машинально покачал головой: — Мне тоже не нужно, спасибо. Они сели. Дамблдор не торопил их. Обошёл стол, устроился в своём кресле и на несколько секунд просто переплёл пальцы, разглядывая их обоих поверх очков. — Итак, — сказал он наконец. — Я вас слушаю. Хайсе не стал ходить вокруг. — Я пришёл сообщить, что намерен забрать Гарри под свою опеку. Ни вызова в голосе. Ни просьбы. Просто факт. Дамблдор посмотрел сначала на него, потом на Гарри. — Это серьёзное решение, мистер Тодоров-Поттер. — Да. — И весьма внезапное для школы. — Для школы — возможно. Для меня — нет. Дамблдор чуть наклонил голову. — Насколько я понимаю, вы уже успели провести определённую проверку обстоятельств? — Успел, — ответил Хайсе. — В достаточной степени, чтобы не обсуждать этот вопрос вслепую. Это прозвучало вежливо. И всё же Гарри почувствовал в этой фразе укол металла. Дамблдор, разумеется, тоже почувствовал. Но внешне лишь кивнул. — Тогда, быть может, стоит начать с самого простого. Гарри всё это время жил с родственниками по материнской линии. Когда я передавал его им, я исходил из того, что это будет безопаснее всего. — Безопаснее, — очень спокойно повторил Хайсе. — Любопытное слово. Гарри напрягся. Он уже знал этот тон. Именно таким голосом Хайсе говорил с теми, кого собирался разобрать по частям — не криком, а точностью. Дамблдор это заметил и перевёл взгляд на Гарри. — Гарри, — сказал он мягче, — ты хочешь, чтобы этот разговор шёл при тебе? Гарри поднял голову. — Да. Дамблдор выдержал короткую паузу и кивнул. — Хорошо. Тогда я спрошу прямо. Ты хочешь уйти от Дурслей и жить с братом? — Да, — ответил Гарри слишком быстро. И тут же, уже тише, но твёрже добавил: — Да. Очень. Дамблдор не отвёл взгляда. — Потому что тебе просто ближе магический мир? Или потому, что дома тебе плохо? Гарри почувствовал, как у него сводит горло. Но рядом сидел Хайсе. И от этого отвечать оказалось легче. — Потому что мне там... — он запнулся, потом заставил себя договорить: — Потому что мне там плохо. Очень. Они держали меня в чулане под лестницей. Могли запереть на день. На два. Могли не кормить. И... — он сжал пальцы на подлокотнике, — я не хочу возвращаться туда, если можно не возвращаться. В кабинете стало тихо. Даже портреты, кажется, перестали шептаться. Дамблдор медленно снял очки, протёр их краем мантии и только потом снова посмотрел на Гарри. — Мне жаль, — сказал он негромко. — Я не знал, что всё дошло до такого. Хайсе не пошевелился. — В этом и состоит проблема, директор, — произнёс он вежливо. — Вы не знали. Дамблдор встретил его взгляд. — Да. Ни оправданий. Ни возмущения. Только короткое признание. Это, как ни странно, делало разговор опаснее, а не легче. — Мне сообщили, что за домом присматривали, — продолжил Хайсе. — Значит, кто-то считал, что наблюдения достаточно. Как видите, оказалось — нет. — Оказалось, — согласился Дамблдор. Он не спорил, и Гарри никак не мог понять, что тревожит его сильнее — сопротивление или вот эта мягкая готовность признавать удары. Дамблдор перевёл взгляд на Хайсе. — Даже если оставить в стороне мои личные ошибки, остаются формальности. Вы очень молоды. Опека над ребёнком — не просто вопрос родства, титула или желания. — Разумеется, — ответил Хайсе. — Именно поэтому я не пришёл просить разрешения на семейный визит. Я пришёл сообщить, что занимаюсь этим вопросом официально. И доведу его до конца. Дамблдор чуть сузил глаза. — Вы уверены, что понимаете все последствия? — Лучше, чем хотелось бы. Эти слова прозвучали ровно, но Гарри всё равно почувствовал под ними что-то тяжёлое. Не просто взрослую уверенность — цену, которую Хайсе давно заплатил за право говорить так спокойно. Гарри не знал всей его истории. Только понимал: брат не из тех людей, кому сила досталась бесплатно. Дамблдор помолчал. Потом очень мягко спросил: — И что вы намерены делать, если вопрос не удастся решить быстро? Хайсе ответил сразу: — Быстро или нет — решить его всё равно придётся. А до тех пор я позабочусь о том, чтобы условия, в которых живёт Гарри, больше не зависели только от доброй воли маглов, которым он не нужен. Вот теперь в кабинете впервые стало по-настоящему холодно. Не из-за угрозы. Из-за её безупречной вежливости. Дамблдор уловил это мгновенно. — Я бы предпочёл, — сказал он, — чтобы любые перемены происходили без лишнего давления и без действий, о которых потом будут сожалеть обе стороны. Хайсе едва заметно улыбнулся. — Уверяю вас, директор, я не склонен к необдуманным действиям. Гарри, сидящий рядом, едва не фыркнул. Потому что прекрасно знал: когда Хайсе говорит такую фразу, это значит ровно одно — всё уже придумано. Дамблдор, кажется, понял это не хуже. — В таком случае, — сказал он, снова надевая очки, — держите меня в курсе. Если Гарри действительно хочет этого, я не стану препятствовать официальному рассмотрению вопроса. Но мне важно, чтобы в процессе он не оказался между двумя мирами без защиты. — Не окажется, — ответил Хайсе. Дамблдор перевёл взгляд на Гарри. — А тебе, мой мальчик, я скажу только одно: что бы ни происходило дальше, ты имеешь право говорить вслух, если тебе плохо. Не после. Не когда станет невыносимо. Сразу. Гарри не нашёл, что ответить. Потому что это было и правильно, и ужасно поздно одновременно. Хайсе поднялся первым. — Благодарю за разговор, директор. Гарри тоже встал. Дамблдор кивнул им обоим. — И я благодарю вас за прямоту. Она редкая гостья в этом кабинете. У двери Хайсе обернулся. — Мы ведь оба хотим одного и того же, директор, — сказал он. — Чтобы с Гарри больше не обращались как с удобным решением. В улыбке Дамблдора ничего не изменилось. Только глаза стали старше. — Да, — ответил он. — В этом, полагаю, мы действительно на одной стороне. Когда дверь закрылась, Дамблдор ещё некоторое время сидел неподвижно. Потом взял лимонную дольку, поднёс ко рту, но так и не съел. — Что ж, — тихо произнёс он в пустоту кабинета. — Это будет сложнее, чем я надеялся. Один из портретов за его спиной хмыкнул. Дамблдор едва заметно улыбнулся. — Да, — согласился он. — Тем интереснее. Они шли по коридору молча. Камень под ногами глухо отдавал шаги. Издалека доносился шум школы, но здесь, в верхних коридорах, было почти пусто. Гарри выдержал молчание минуты две. Потом не смог. — Это что сейчас было? Хайсе даже не повернул головы. — Разговор. — Очень полезно, спасибо. На этот раз Хайсе всё-таки скосил на него взгляд. — Не здесь, Гарри. И в этих двух словах было всё: стены, портреты, лишние уши и привычка не говорить важного в местах, которые тебе не принадлежат. Гарри выдохнул и кивнул. Ещё несколько шагов спустя он спросил уже о другом: — Теперь я смогу жить с тобой? Хайсе остановился. Повернулся к нему полностью и впервые за весь вечер позволил лицу стать не безупречным, а живым. Усталость. Раздражение. Забота. Всё сразу — на одно короткое мгновение. — Не сразу, — честно сказал он. — Пока вопрос не закрыт официально и магически, нет. Я не буду тебе врать только ради красивой надежды. Гарри опустил глаза. Хайсе тут же шагнул ближе и положил руку ему на плечо. — Но, — произнёс он уже мягче, — это не значит, что ничего не изменится. Наоборот. Очень многое изменится. — Как? И вот тут у Хайсе появилась та самая усмешка, которую Гарри уже научился узнавать. Не весёлая. Обещающая. — О, мой дорогой братец. Думаю, твоим родственникам предстоит крайне поучительное лето. Гарри моргнул. — Это звучит тревожно. — Это звучит справедливо. — Хайсе... — Я не собираюсь их убивать, если ты об этом, — отрезал тот сухо. — Но я собираюсь сделать так, чтобы они очень ясно поняли: ты больше не мальчик без защиты, которого можно запереть под лестницей и забыть до ужина. Гарри смотрел на него несколько секунд. Потом очень тихо спросил: — Ты правда всё это сделаешь? Хайсе нахмурился. — Гарри. Всего одно слово. Но сказано оно было так, будто сам вопрос был почти оскорблением. Гарри тут же отвёл взгляд. — Прости. Выражение лица Хайсе смягчилось. — Не извиняйся за то, что тебе трудно верить хорошему сразу, — сказал он. — За это извиняться должны не ты. Они дошли до лестницы, ведущей вниз. Здесь уже слышались голоса учеников, смех, скрип дверей, обычная школьная жизнь, которая каким-то образом продолжалась, несмотря на всё. Хайсе остановился. — Дальше я не пойду, — сказал он. — Тебе нужно вернуться к друзьям. После сегодняшнего у них наверняка слишком много вопросов. Гарри кивнул. Потом вдруг шагнул ближе и обнял его первым. Хайсе замер всего на миг. Потом обнял в ответ — крепко, коротко, как человек, который не любит делать важное напоказ. — Кики по тебе скучает, — сказал он негромко. Гарри невольно улыбнулся. — Передай ей, что я тоже. — Передам. Хайсе чуть отстранился, посмотрел на него и добавил: — И, Гарри... мы скоро увидимся. Я обещаю. — Я знаю, — ответил он. На этот раз — правда знал. В поезде они заняли купе втроём. Снаружи текли поля, редкие станции, деревья, свет июльского вечера. Внутри было тихо. Не тяжело — просто слишком много всего случилось за слишком короткое время. Гермиона держала на коленях книгу, но уже минут десять не перелистывала страницу. Невилл сидел у окна, делая вид, что увлечён пейзажем. Гарри тоже смотрел в раскрытый учебник, не видя ни строчки. Он чувствовал напряжение почти физически. И ждал, когда кто-нибудь всё-таки нарушит молчание. Первой заговорила Гермиона. Тихо. Не сердито. От этого — тяжелее. — Гарри... мы твои друзья? Он поднял глаза сразу. — Конечно. — Тогда почему ты нам не доверял? Вопрос повис между ними. Невилл медленно отвернулся от окна. Не вмешался. Просто стал слушать. Гермиона стиснула пальцы на книге. — Я весь год чувствовала, что у тебя есть что-то ещё. Что-то важное. Не просто школьные тайны, не «я недорассказал деталь». А что-то большое. Я ждала, что ты сам скажешь. А ты молчал до последнего. Почему? Гарри не ответил сразу. Он давно готовился к этому разговору. И всё равно сейчас слова застревали. — Потому что боялся, — сказал он наконец. — Нас? — Нет. Того, что через вас доберутся до него. Гермиона нахмурилась. — До Хайсе? Гарри кивнул. Невилл подался вперёд. — Но как? Гарри перевёл дыхание. — В магии есть вещи, которыми не пользуются на людях, но от этого они не исчезают. Можно влезть в голову. Читать мысли. Вытаскивать то, что ты сам не хотел бы отдавать. И если бы кто-то понял через вас, кто он, где он или что делает... — Легилименция, — тихо сказал Невилл, вспоминая уроки и книги. Гермиона резко повернулась к нему. — Ты знал?! — Не то чтобы знал, — смутился он. — Просто читал. Есть легилименция и окклюменция. Одно — взлом. Второе — защита. Гермиона побледнела. — Это же запрещено. — Запреты плохо действуют на тех, кого они не интересуют, — горько сказал Гарри. Она смотрела на него ещё секунду, потом медленно закрыла книгу. — Значит, ты правда решил, что не можешь рассказать даже нам. — Я не хотел рисковать, — признался он. — Не вами. Им. Хайсе — это... это моя семья. Настоящая. И я не мог подставить его только потому, что мне хотелось перестать врать друзьям. Невилл долго молчал. Потом спросил тихо, но очень серьёзно: — А нас ты, значит, не считал семьёй? Гарри вздрогнул так резко, будто его ударили. — Нет. То есть — да. Нет, не так... — Он провёл ладонью по лицу. — Я не умею это объяснять. Вы — мои. Правда. Но Хайсе — это... первое, что у меня вообще было такого. Первое настоящее. И я не смог рискнуть этим даже ради вас. Не потому, что вы мне не важны. А потому, что вы слишком важны тоже, и я не хотел втягивать вас в это ещё глубже. Тишина вышла долгой. Потом Гермиона очень тихо сказала: — Это всё ещё больно, Гарри. — Я знаю. — Но теперь я хотя бы понимаю. Он поднял на неё глаза. Гермиона выдохнула, будто через силу распутывая что-то внутри себя. — Мне не нравится, что ты решал за нас. Но... — она запнулась, — если бы кто-то мог действительно прочитать мои мысли и этим навредить тебе или твоему брату... наверное, я бы тоже молчала. Невилл кивнул медленнее. — Я бы точно молчал. Я и без легилименции часто говорю не то, что надо. Это было сказано так серьёзно, что Гарри против воли улыбнулся. Невилл заметил это и тоже слабо улыбнулся в ответ. Гарри поколебался. Потом сказал: — Есть ещё кое-что, чего вы не знали. И мысленно позвал Мерту. Из-под рубашки мягким, почти бесшумным движением показалась тонкая серебристая змея. Она подняла голову, посмотрела сначала на Гарри, потом на остальных двоих и недовольно шевельнула языком. Невилл застыл. Гермиона выпрямилась так резко, что книга едва не упала на пол. — Гарри... — Спокойно, — сказал он быстро. — Это Мерта. Она не тронет вас. Невилл сглотнул. — Ты... всё это время носил с собой змею? — Почти всё время. Гермиона не отрывала взгляда от Мерты. — Это фамильяр? Гарри удивлённо моргнул. — Ты знаешь это слово? — Читала. Но не думала, что увижу вживую. Мерта, явно довольная тем, что её узнали как следует, чуть выпрямилась ещё выше. — Мерта защищает мой разум, — сказал Гарри. — Поэтому я вообще мог позволить себе хранить часть вещей при себе. Без неё я бы тоже был куда уязвимее. Невилл смотрел на змею с осторожным, но уже не паническим интересом. — Она... умная. — Очень, — мрачно подтвердил Гарри. — И считает, что я всё делаю неправильно. Мерта тихо зашипела, будто соглашаясь. Гермиона вдруг закрыла лицо ладонью и нервно рассмеялась. — Мы дружим с мальчиком, который скрывал брата-главу рода, носил под рубашкой змею-фамильяра и молчал про всё это целый год. — Звучит плохо, когда ты так это перечисляешь, — признался Гарри. — Звучит как ты, — сказала она. Это было не обвинение. Это было возвращение. Гарри медленно выдохнул. Невилл поднялся первым. Подошёл. Неловко, но твёрдо положил руку Гарри на плечо. Гермиона встала следом. И через секунду они уже обнимали его вдвоём. Без пафоса. Без больших слов. Просто потому, что после такого разговора иногда остаётся только это. — В следующий раз, — пробормотала Гермиона ему в плечо, — ты хотя бы заранее предупреди, что скрываешь династическую катастрофу. — Постараюсь. — И не исчезай. — Тоже постараюсь. — И не умирай. — Это уже становится традицией. — Очень плохой, — буркнул Невилл. Поезд качнулся. За окном промелькнули первые знакомые очертания Лондона. И Гарри вдруг с пугающей ясностью понял: возвращаться будет тяжело. Но теперь у него было не только куда возвращаться в сентябре. У него были люди, которые будут ждать его всё лето. Платформа девять и три четверти встретила их шумом, паром, совами, чемоданами и чужими встречами. Гермиона почти сразу увидела родителей. Миссис Грейнджер обняла дочь первой, мистер Грейнджер, как и всегда, выглядел сдержаннее, но, заметив Гарри, тепло кивнул ему. Невилл заметил бабушку ещё раньше, чем она их. Августа Лонгботтом стояла прямая, строгая, в своей неизменной манере держаться так, будто весь вокзал обязан быть собран по линейке. А Гарри задержался на месте на пару секунд дольше. Смотрел на них. На Гермиону, которая уже что-то быстро говорила матери и всё равно оглядывалась в его сторону. На Невилла, который тащил сундук и при этом умудрялся выглядеть так, будто сейчас ещё вернётся сказать что-то важное. На людей, которые ждали своих детей. И на то, как это вообще бывает. Гермиона подошла к нему первой. — Пиши, — сказала она сразу. — И не раз в месяц, Поттер. Нормально пиши. — Каждый день не обещаю, — сказал он, — но через день — возможно. Надо же как-то не дать твоей грамматике заржаветь. Она фыркнула и тут же обняла его. — Береги себя, — прошептала она. — И Мерту тоже. — Обязательно. Невилл подошёл следом. — Если что — пиши сразу, — сказал он. — Не когда станет совсем плохо. Сразу. Гарри кивнул. — Напишу. И тут с другого конца платформы прогремел голос, от которого ещё недавно у него всё внутри сжималось бы автоматически. — Поттер! Вернон Дурсль. Красный, потный, раздражённый одним фактом существования мира. Рядом — вытянутая, поджатая Петуния и Дадли с выражением скучающего превосходства. Гарри медленно выдохнул. — Ну вот, — сказал он. — Лето началось. Гермиона сжала губы. Невилл нахмурился. Но Гарри уже не был тем мальчиком, который сжимается заранее. Он подхватил клетку с Хедвиг, поправил мантию и посмотрел на друзей. — Я справлюсь. — А потом вернёшься, — твёрдо сказала Гермиона. — Да, — подтвердил Невилл. — Вернёшься. Гарри кивнул. Потом повернулся и пошёл к Дурслям. Вернон даже не дождался, пока он подойдёт совсем близко. — Живо. Пока я— — Добрый день, дядя Вернон, — спокойно сказал Гарри. Тот осёкся. Совсем чуть-чуть. Но Гарри это увидел. Вернон явно ожидал привычного: опущенной головы, тихого «да, дядя», готовности заранее съёжиться. Вместо этого перед ним стоял Гарри. Уставший. Всё ещё худой. Всё ещё мальчишка. Но уже не тот, кого можно было сломать одним окриком. Петуния поджала губы ещё сильнее. Дадли нахмурился, будто не понял, что именно изменилось, но почувствовал это кожей. Вернон буркнул что-то нечленораздельное и развернулся к выходу. Гарри пошёл следом. У самой арки он всё-таки обернулся. Гермиона стояла рядом с родителями и смотрела прямо на него. Невилл — тоже. Оба не махали. Не делали вид, что всё хорошо. Просто были там. Этого хватило. Гарри чуть заметно кивнул им — и вышел с платформы вслед за Дурслями. В мир, который всё ещё оставался чужим. Но теперь уже не окончательно. Потому что этим летом у него был брат. Были друзья. Была Мерта под рубашкой. И была очень ясная уверенность: это возвращение к Дурслям — не навсегда. А значит, можно выдержать ещё немного.